Аварийная исповедь

Передо мной сверкало черное полотно американо. В нем отражался ореол теплого светильника, включенного из-за утренней дождливой темноты. Не было и восьми, когда я села за дальний столик в неизвестном мне месте посреди коричневых высоток, только чтобы Сахара и подумать не смогла, где меня искать. Я не могла на нее разозлиться, обидеться, вспылить. Тем более — раскричаться. Я искала в себе силы на это — а находила только безоговорочное принятие того, что она такая. Что она не чистое разрушение и зло во плоти — а что ее темное оттеняет светлое, и что судить только по одной части — значит соглашаться на полумеру из безвольности к цельному восприятию. Что это: эмоциональная зрелость или раненная неспособность к спасительной категоричности? Официантка поставила рядом молоко, душистую выпечку и пожелала приятного аппетита. Я кивнула. Есть не хотелось, но и под дождем гулять — тоже. То были спонтанные решения, потому что на критическое мышление мне уже не хватало сил. Оборачиваясь назад, мне кажется, что в тот период мне экстренно требовалась помощь. Пожалуй, адреналин дал мне кое-какие силы, но много месяцев спустя я осознаю, что в момент, когда я отпила свой кофе, я уже не была собой. Только оболочкой человека. Изнуренного, ненастоящего. Как только наступило восемь, я позвонила Рите. Разговор выдался престранный. — Зайчик, тебе не стоит сюда звонить, — сонно сказала она. — Сахара вообще просила тебе не отвечать. — Пожалуйста, не клади трубку. — Да знаю я, чего ты хочешь. Ты же МЧС на локальный лад, не так ли? — То, что вы собираетесь сделать, — этого никак не оправдать. — Да брось, — устало кинула Рита. — Ты просто не привыкла или не сталкивалась. Мы в таком бизнесе, что каждый день кто-то кого-то… Имеет, скажем так. А Сахара — дура, раз разболтала тебе это. Во имя чего? — Вы не можете сделать это с Киром. — Можем, — равнодушно отвечала та. — Понимаю, своя рубашка ближе к телу. Но ты тоже подумай: пока Кир для тебя… кто? Старая любовь? Дружба по карме? Неважно, для нас он — тот, кто портит десятки жизней. — Это жалкое оправдание… — Ты тоже этим занимаешься. Просто у нас разные стороны. Сахару тебе разве не жалко? Что с ней будет, если она этого не сделает… — А что с ней будет, если она это сделает? — возмутилась я. — Кир пострадает в любом случае, — резюмировала Рита. — Мне, вообще, все равно. Я его не знаю даже и в ваши личные разборки не вмешивалась намеренно — Сахара попросила. А я верна своему слову. — Дай мне возможность связаться с Киром. — Нет у меня такой возможности. — Рита, если… Но в трубке уже были гудки. Я уронила голову на ладонь. Попыталась прозвонить все номера, по которым Кир со мной связывался. Каждый раз сталкивалась с роботом. Наливалась паникой. Потом обнаружила себя, открывающей контакт Сахары. Подумала: смогу ли взять ее напором? Убедить? Смогу ли объяснить ей, почему этого делать не стоит? А потом: достаточно ли она влияет на ситуацию, чтобы даже успешные мои объяснения чего-то стоили? Ведь дело было не в Сахаре. Все, что было нужно, — связаться с Киром, чтобы он просто туда не шел. Тогда и ее вины в провале не будет. О, эта идея заискрилась во мне с такой силой, что я и одернуть себя не успела. Да разве может быть, чтобы никто не был виноват? Чтобы обстоятельства складывались сами по себе? Чтобы Кир не пришел, Сахара ничего не сделала, а ты — не подставила его еще раз? Но Сахара позвонила первой. Телефон замигал ее именем, и я схватила его молниеносно. — Я думала, ты не передумаешь… — начала было я. — Мне не стоило тебе говорить про это, — сухо и решительно перебила. — Почему сказала? — Потому что это ты сказала… — она помолчала. — Потому что ты заслуживаешь знать все, прежде чем признаваться мне. — Это ничего не изменило, — ответила я через какое-то время. — Неужто? — насмешка пополам с надеждой. — Сахара, — я аккуратно ступила на поле переговоров. — Ты думаешь, что на это влияет, хорошая ты или плохая, но это не так. — А как? Мне кажется, именно поступки определяют, как ты относишься к людям. — Обычно и, правда, сначала идут поступки, а потом любовь. Но… С тобой, по крайней мере, наоборот. — То есть даже если это случится, твои чувства не изменятся? — уточнила она. — Я не перестану тебя любить, если ты об этом, — сказала я, прикрыв рукой динамик. — Но я не смогу тебя понять. — По-русски значит, что уйдешь? — Разве ты не разделяешь это? — Что? Любовь и отношения? Нет. Я слышу только то, что ситуация с Киром — краеугольный камень. Что если я это сделаю — нас не будет. Если нет — не будет меня. А в результате — любит-не-любит оказывается просто игрой слов, но итог один — все заканчивается так или иначе. — Это не так. Ты рассуждаешь о наших отношениях как о крайней точке желаемого, хотя на кону стоит его жизнь. Ты смещаешь акцент. — Его жизнь стоит на кону не у тебя или меня — это не в наших силах. Так что акцент смещаешь ты. — В твоих ведь, — с надеждой ответила я. — Прямо сейчас это в твоих силах. — Это просто издевательство — говорить, что у меня есть выбор! Нет равнозначных вариантов, в которых можно покопаться. Я или сделаю, или умру — это ты называешь выбором? Я поерзала на стуле. Нагрелась от напряжения, почесала голову, будто могла добраться до того, что внутри. Я теряла нить разговора. Понимала, что пахнет философией, а ведь действительность резалась и царапалась реальными последствиями. — Пожалуйста, давай оставим полемику на менее острое время? — попросила я. — Я тебя умоляю: дай мне его контакт. — Кир меняет номера, — ровно ответила Сахара. — Но ведь можешь же ты как-то с ним связаться?! — подступало раздражение. — Уна, я не буду этого делать. Я звоню, чтобы сказать: не ходи туда завтра. Не ходи и все. — Я понимаю, что это случится раньше, чем моя с ним встреча. Пусть даже ты не скажешь четкого времени… — Уна, прошу тебя туда не ходить. Еще раз. И от этого «еще раз» я прозрела. Осознала отчетливо и с треском, что верно поступила. Желудком почувствовала. Будто прочитала ее мысли или подтекст. Будто услышала не то, что она произносила, а то, что только хотела произнести. — …Ты уже послала кого-то ко мне на квартиру, да? В трубке повисла мрачная пауза. В тот момент я с ледяным отрезвлением окунулась в серьезность ее намерений. Что ни мои молитвы, ни уговоры, ни аргументы не помогут. Что решенное — решено, что выбора действительно не было, что Сахара не отступится. И что мой единственный вариант… — А ты прячешься, значит? — произнесла она через несколько секунд. Кто-то стянул с нее маску улыбки, под которой оказался жуткий преследователь. Я и не думала, что могу ее испугаться. По-настоящему. Не как сестру Марию или фантомного Кира через дорогу. А как кого-то из темноты, кто уже готов на тебя напасть. Как хищника. В груди похолодело против воли. Отчего? Неужели я верила, что она может мне что-то сделать? Может, то была интуиция?.. Я молчала. Сахара вдруг продолжила с ненормальным, азартным воодушевлением: — Если это случится, все наконец-то наладится. Кто с тобой говорит, эй? Точно Сахара? Кажется, кто-то прятался под ее личиной. Кто-то очень крупный, кто-то очень моторошный. Залез в ее кожу и выдавал себя за нее. — Я тебя на свидание приглашу, — продолжала она. — На море поедем. Ничего больше не будет, кроме… Нормальной жизни. Может быть, Сахара стала драконом, а дракон — Сахарой? — Никто больше никогда не выкрутит мне или тебе глотку. Не сошлется на слабости, которые были в прошлом. Не напомнит ни о вине, ни о последствиях. Ну хочешь — к психотерапевту запишемся. Хочешь — вместе? Поработаем над отношениями. Я не знаю, что предложить. Чего ты хочешь? Сделаем все… Ш-ш-ш. Тише. Тише… Разговор как мыльная вода — об одном и том же, без конца и края, без точек входа и выхода, без вывода и стопа. Все стало сюром. Все стало абсурдом. У нее была вера, будто еще одна смерть нивелирует последствия первой. Будто после похорон Кира мы возьмемся за руки и пробежимся по ромашковому полю, залитому солнцем и нашим смехом. Мурашки прошли от макушки до пят. Сахара не обманывалась, нет. Она выступала за враждующую армию. Какая ирония: мы обе хотели одного и того же. Нормальную жизнь: свидание, море, психотерапевта. Только почему-то способы достижения желаемого разнились полярно. *** У меня оставались сутки. Время в них бежало сломя голову. Я надеялась, что Кир выйдет на связь: подтвердить время, поговорить, просто из интереса. Надеялась найти его в соцсетях, в мессенджерах, в справочниках после переписи. А получала сообщения от Сахары то с угрозами, то с приказами. Не ходи туда. Зачем ты это делаешь? Почему ты за него так держишься? Если ты туда пойдешь, ты понимаешь, что случится? Уна, не будь дурой, в конце концов! Я все понимаю. Я тебя понимаю. Но и ты меня пойми. Давай обсудим все еще раз. Давай встретимся. Я получала ее сообщения чуть не каждую минуту, хотя, сверяя время, понимала, что перерыв между ними мог быть и час, и два. Я не ощущала реальности. Все стало сном, в котором ты торопишься успеть, но падаешь, волочишь ноги, тяжелеешь, а минутная стрелка при этом крутится, крутится, крутится. Наверное, мне нужно было поспать. Я уже не могла вспомнить, когда я последний раз спала или ела. Ноги были легкие — прямо как вата, а глаза медленные, расфокусированные. Но кортизола было столько, что становилось ясно — это последняя битва. Я или пан, или пропал. А оттого, мне ничего не оставалось, кроме как курсировать к точкам зарядки и подпитывать телефон в бесконечно множественных попытках дозвониться до Кира. Готовилась ли я умирать? Со странной гордостью за себя понимаю, что вообще об этом не думала. Что единственное, что меня волновало, было Киром и его благополучием. Уж по крайней мере, физическим. Ближе к сумеркам мне позвонил Лысый и спросил, что происходит. Сахара оборвала ему телефон и «с самым серьезным намерением убедила» его позвонить мне. Я попросила его не беспокоиться. Попросила воспринимать это все, как любовную ссору, грубые разборки людей, которые давно друг друга знают. Я слышала по его дыханию, что он заподозрил неладное. Потом — предложил увидеться. Я отказалась. Мне было ничего не нужно. В сумке хранилось базовое. Кроме мелочей, которые иногда пригождаются в жизни женщины, я всегда с собой носила ее записку. В этом маленьком кармашке, который по обыкновению галантерейщиков застегивается на молнию, неизменно лежала она. Сложенная в несколько слоев, чуть пожелтевшая и размякшая от времени бумага. Не знаю даже, действительно ли я собиралась показывать ее Сахаре. Может быть, в подходящий момент я бы показалась ей ее и сказала: вот, ты видишь, к чему привела твоя злость! Почему же ты думаешь, что в этот раз все изменится? Может быть, то и было то самое время?.. Я сидела на лавочке тающим апрельским вечером, навязчиво наглаживая молнию кармана. Вот я набираю ее номер, она чуть не подбрасывает телефон к уху и кричит мне: «Наконец-то, ты позвонила!», а я ей… Вместо «привет» и «Сахара» выдаю дрожащим голосом: «Уважаемые следователи, товарищи прокуроры, обвинители, присяжные заседатели…» У Сахары открывается рот — конечно, она помнит это наизусть. Отчего-то мне становится больно, прямо колит в груди, стенает. «Не думайте, что я жалуюсь или прибедняюсь. Это не в моем характере…» Сахара рычит в трубку: «Уна, заткнись!», а у меня уже текут слезы от обиды, как легко настоящее забывает прошлое, и вместо ответа ей: «Я не уверена, что доживу до утра… Это лето станет и моим последним летом тоже». Потом я пришла в себя. Было почти семь — время, слишком раннее, чтобы ехать туда, и слишком позднее для возвращения в квартиру. Я интуитивно чувствовала, что если я приду туда сейчас, то напорюсь на кого-то, кто меня «выключит». Что самый уязвимый период будет незадолго до — как раз тогда, когда Сахара ожидает его появления. Но когда он появится? В восемь утра? Девять? Десять? Мне посчастливилось арендовать малюсенький номер с односпальной кроватью в тридцати минутах ходьбы от места, где я сидела. Заходя в номер, я валилась с ног. Заметила, что вся дрожу. Наверное, администратор подумал, что я наркоманка или неблагополучная молодежь. А я едва не упала после душа в кровать и только успела установить десять будильников, прежде чем сознание отключилось без моего усилия. *** Тот злополучный день начался еще до того, как зазвенел телефон. Я вынырнула из темноты с дребезжащим сердцем. Было начало седьмого утра. Я огляделась. Понадобилось некоторое время, чтобы осознать, что происходит. Когда тебя бесконечно куда-то несет, незнакомая обстановка перестает закрепляться в памяти. Ты просто меняешь отели, поезда, квартиры. Становишься чем-то вроде посылки, которую то и дело перебрасывают с корабля в поезд, из поезда в грузовик, из грузовика в машины. Я умылась с мылом, и кожу стянуло. Хорошенько почистила зубы, выпила стакан воды и съела два овсяных печенья, которые положили как комплимент. В сумке нашла помаду — добавила немного цвета скулам и губам. Думаю, это придало мне некоторой свежести, но скрыть следы недосыпа все равно не получилось. Не то чтобы я выглядела ужасно… Но я боялась вопроса, почему я такая уставшая. Боялась, что Кир расколет меня прямо на месте, просто взглянув. Я хотела, чтобы он ничего обо мне не знал. Хотела, чтобы он не судил меня по моей жизни — но только по тому самому поступку. Я ждала, что он вернется в тот день, когда приехал. Что вспомнит все: как я себя вела, что делала, а еще — что было потом. Я ждала, что он окунется в чашу времени и вынырнет, зная вердикт. Но не того, что он будет меня жалеть, спрашивать, как мне живется, и сопереживать тому, как я «недостаточно»… что угодно: ем, сплю, нахожусь на свежем воздухе и прочая ересь. Поэтому я похлопала пальцем по губам, вбивая красноватый оттенок — пускай он видит ту Уну, с которой прощался, и воздает по заслугам ей, а уж я-то — я все приму. *** Я ехала впечатляюще долго. Дольше, чем могла представить, что простирается город. Попросила высадить на заправке, а потом чуть не гуськом пробиралась по трассе к высоткам. То было огромное место, в котором все еще шла валка леса. Но, видимо, был выходной. Вдалеке виднелась череда старых и обжитых домов — совсем как в деревне, которая окружала интернат. Крупные блоки зданий глядели на меня сквозь голубые стеклянные глазницы. Это был массивный сложно слепленный торговый монстр, а вокруг — пустынная безлюдная роскошь большого города. Пустая парковка, ни единой машины по трассе, из звуков — только птичье пение. Как в любом месте еще только построенном: когда использующий еще не пришел, а строящий — уже его покинул. Я дико озиралась, продираясь через лес и его остатки по противоположной стороне дороги. Но ни будки, ни домика, ни просто человека с красной кнопкой — а где-то так мне это и представлялось — я не нашла. Взглянула на телефон — и не увидела звонков. Внутренний зверь напрягся, шерсть его прошла дыбом, он знал — скоро случится, но что именно... Очень быстро время поступало к десяти. «Рано», — решила я. Тряхнула головой. Огляделась. Что, если… Если Кир не пойдет через центральный ход? Если выберет мелкую незаметную дверь с другой стороны? Сахара говорила про продажу строительных излишков. Если они и есть, то где-то сбоку, сзади — где-то, где камера, планирующая восхвалять новую инфраструктуру, этого не увидит. Я перебежала дорогу и юркнула за ближайший куст. Уже через время поняв, как все было устроено, мне все же кажется большой удачей, что бежала я преимущественно по правой стороне, в то время как две камеры, составляющие основные зоны наблюдения Сахары, крепились слева — там, где и должен был идти Кир. Но время шло, а вокруг ничего не менялось. Я обошла правое крыло, заглянула за угол — никаких изменений. Обошла парковку — пусто. Но стоило мне покуситься на левое крыло... Темное пятно тут же маякнуло у меня перед глазами, а каждый орган люто отозвался морозом. Машина — черная, с ютившимися друг к другу колечками, которую я, кажется, уже где-то видела — стояла на другом конце левого крыла. Внутри все опустилось. В ту же самую секунду я осознала ошибку: то выбрала не ту сторону для осмотра, что не успела обойти все, что Кир уже внутри. Сорвавшись на бег, я завопила. «Кир!» — так я услышала собственную срывающуюся истерику со стороны. Ветер бил мне в грудь. Дыхания не хватало. Машина все четче выглядывала из-за по мере моего приближения, и только скорость занесла меня за угол — я тут же увидела дверь служебного входа. Вот она! Вот, куда Кир пошел! А если бы это был последний разговор с ней, что бы ты ей сказала? Если бы знала, что по мановению ее руки у тебя разлетится череп? Я ворвалась в дверь и снова закричала. Кир! Господи, Кир, ты здесь?! Несколько ступенек. Нечетко отпечатавшийся в памяти зал с товарами. Игрушки. Кофе. Велосипеды. Кир!!! Черт тебя возьми! Кир, ты слышишь?! Уходи отсюда! Шаг. Еще шаг. Скользко. Чисто. Никаких следов. Только моя одышка травоядного, пинком заставленного бежать по саванне. А тем временем Сахара глядела не в тот монитор — не на улицу, по которой я бежала, и не на внутренние камеры, но, конечно, — на Кира. На Кира, который остался в здании один, ведь подставной партнер замешкался, попросил подождать пять минут, так как забыл телефон в машине, и вышел через ближайший выход, чтобы его не задело. На Кира, который ходил из угла в угол, а Сахара думала: все-таки загнала. На Кира, который уже что-то предчувствовал. Она смотрела, как он мнется, разминает шею, и небрежно сказала начать со входа — с того входа, на который она и делала ставку — самый ближний к кабинету администрации. Вход, на котором и были залодены две из четырёх самодельных бомб. Вход, в который я ворвалась, увидев только черное пятно его капота. Я прошла не больше двадцати метров, прежде чем у меня зазвонил телефон, и я стихла. В ушах шумела кровь и мое собственное дыхание. Кир? В это время Сахара прошла к окну заброшки в деревне, которую она и ее команда оккупировали на эту операцию. Она смотрела на этот центр почти как на врага. С тяжелой решительностью и вынужденным принятием ответственности за то, что собирается делать. Впрочем, удовлетворения она не испытывала. То, что случилось с Сахарой в те несколько минут, пожалуй, и она сама описать не сможет. Может быть, она думала о сестре Марии и справедливой расплате. Может быть, о Нине и возмездии. А, может быть, о той поездке в черной волге в интернат, когда на какие-то пустячные доли жизни она подумала, что Кир станет ее новым другом... Но она набрала меня. Может быть, сказать, что хочу я или не хочу, — это конец. Может быть, спросить, не желаю ли я, что призналась ей в любви. Может быть, попросить об отпущении греха. Без слов, конечно. Но за секунду до того, как я взяла трубку, один из двух ее помощников отозвался голосом с поднимающейся тревогой: «Сахара… В здании кто-то есть». — Сахара? — хрипло произнесла я в трубку. Наверное, в этот миг Сахара ошалело повернулась, прицелившись взглядом прямо в ту самую камеру. Параллельно с этим под ложечкой у Кира укрепилось чувство, что что-то идет не так. Он вдохнул, расправил плечи, проследил траекторию отступления партнера. А потом... Сначала он подумал, что это от напряжения, затем — что ему показалось, а затем он услышал отдаленный женский крик: «Кир!» Он знал этот голос. Знал или представлял, что знал. А, может быть, ждал этого с самого начала. Медленно и тихо, сам себе не веря, произнес под нос: «Уна?» И сразу же после этого громыхнул взрыв. Оглушающий, пылетворящий, разрушительный. Ощущая, как пол под ногами содрогнулся, одновременно с Сахарой, изо всех сил, выбитых взрывной волной, с ужасом и животным испугом, он тоже крикнет: «Уна!»