Аварийная исповедь

Сахара беспокойно молчала. Это было первое, что стало для меня очевидно, когда я не услышала ответа. Второе — что в глубине души я знала, что ничего не услышу. И, наконец, третье — что это было неважно: что именно она ответит или, вообще, промолчит. Когда звон в ушах прошел, я расцепила объятие. Я видела, как она нервничает. Как будто рыскает по уголкам собственной фантазии: что ответить, как не обидеть, как выкрутиться. Может быть, я зря обрушила на нее это. Очевидно, признания, уместные лет сто назад, ничего не облегчали сейчас, напротив, затягивали, утяжеляли, нагромождали. Наверное, светлая голова подумает: в вашей ситуации «я тебя люблю» — это избыточное и едва ли значимое, ведь… Сама подумай, никакого «дальше», пока указательный-камень-Кир не встретится на дороге, не будет: направо пойдешь — богатство обретешь, прямо пойдешь — коня потеряешь, а налево пойдешь — головы лишишься. Куда бы повернуть?.. — Уна, я… Сахара упустила момент, когда слова еще могли дать за нее ответ. Мне было ясно всё — и мне не было больно. Было достаточно знать, что я смогла сказать ей лично. Что точка в этом вопросе поставлена: я тебя люблю, всегда любила и, боюсь, что этого уже ничего не изменит. Тебе с этим ничего не надо делать. Я не обременяю тебя. Я коснулась ее лица. Метания прекратились, будто на ее щеке была кнопка. Как сосредоточенная кошка, Сахара взглянула на меня и принялась молчать. Клянусь — еще бы секунда, и ее зрачки лопнули бы, сдулись и превратились в вертикальные кристаллы. — Это необязательно. Нет, стой, — закрыла ей рот ладонью, лишь бы не оправдывалась. — Это все необязательно. Необязательно. Веришь? Запрокинув голову с закрытым рукой ртом, она послушно кивнула и на мгновение тяжело прикрыла веки. — Думаю, сейчас твоя очередь. Сахара нахмурилась, пытаясь спросить, что я имею в виду, одними бровями, но уже через секунду рухнула на спину. — Что ты задумала, тихоня? — хитро спросила она, пока я закидывала ее ногу на свое плечо. Мы встретились взглядами. Я — напористым, она — заинтригованным. Но мне все казалось, что она хочет извиниться... Наверное, это было не так. Того взгляда Сахара не вынесла первая — она, липкая и влажная, отдалась мне, как ни разу до этого. Рухнула лавиной. Со всхлипом, влажным стоном и сжатыми простынями. Несколько раз подряд по моему настоянию. Чувствительно, нервно. Совсем не так, как в интернате: не как хищница, заводила или направляющая. Напротив. Как ведомая лаской, смирно следующая каждому движению моего языка, покорная. Сполна отдаваясь дрожи и пальцам внутри. С голосом, ритмично подрагивавшим, очень высоким для нее, с ноткой прошения остановиться напополам с мольбой не останавливаться. Будто в стакан с нежностью и жадным желанием, как молоко в капучино, кто-то добавил вины. *** У Сахары была сильная спина. По ней струился дракон, сотканный из дыма и могучих лап. Он оплетал ей руку, топтал лопатку, рвался поперек через позвоночник и застывал на правом плече. Спокойный и разрушительный. Дракон стал ее несущей конструкцией, металлической опорой, на котором держалось прекрасно сложенное тело. Сахара казалась такой изящной и одновременно с этим стальной. Еще несколько минут назад я едва выдерживала напряжение ее мышц — но вот она, собирает хвост, чтобы пойти в душ, и руки у нее тонкие, а изгибы талии проваливаются в бедра… Сахара была примером рукотворной красоты. Выросшей полупацанкой, превратившейся в уверенный тандем выносливости и женственности. — Подождешь меня здесь? — прервала она мои однотипные размышления. Я кивнула. Пока Сахара еще приходила в себя, я ушла в душ. Подумала: зачем лишняя неловкость. Она и без того нервничала, что-то хотела сказать. Поэтому я решила, что лучше дать время: и ей, и себе. Мне казалось, что стоит мне хоть на секунду пуститься в мысль, в какую-нибудь печальную, изматывающую — мне уже не вернуться. Но за закрытой дверью я выдохнула: Сахара действовала на меня одомашнивающе. Я чувствовала себя лежащей в перине, на мягкой воздушной вате, и в голове моей была мирная, обездвиживающая тишина. Когда я вышла, на Сахаре оказалось то выражение лица, которое мне предстояло долго изучать. Она смотрела серьезно и обеспокоенно, важно, почти — фатально. Снова посмотрела на меня, раскрыв рот, но вместо того, что хотела сказать, только лязгнула вопросом, подожду ли я ее. Потом собрала хвост, накинула полотенце и произнесла, что быстро. Я молча села на край еще горячей кровати. Не хватало только сломанных вишневых веток на дырявом подоконнике, Маяковского и скрипучего деревянного пола. То была ностальгия. Интересно: чего мне было ждать? Чего она хотела? Казалось естественным что-то вроде: «Ты одеваешься? Уходишь?» или «Не хочешь остаться?», ну либо же «Отлично, давай больше не общаться». Но Сахара не сказала ничего, а поэтому я думала: чего же эдакого она собиралась сообщить. Я оглянулась в поисках телефона, пока ждала ее обратно. Вспомнила, что бросила его у входа и вышла из комнаты. В темноте коридора мигал экран. Сахаре звонила Рита, и я непроизвольно скривилась. Она набирала, ждала пару гудков, потом сбрасывала — и так по кругу. Заставив себя не смотреть в чужой экран, я нашла свой. О, все это для меня — электронное проклятье. Люди не бросались бы словами, будь у них только редкая возможность эти самые слова озвучить. Конечно, спустя время я понимаю, что все сложилось так, как сложилось, по божьей воле. Мне кажется, что я была Его лабораторной крысой, что надо мной ставили эксперимент. Что кто-то в белом халате вложил в прошивку Кира сначала необходимость скрывать от меня (и от Сахары) его реальные номера, а после — в прошивку Сахары — наложиться трагедией на его решение встретиться. Но, не забегая вперед, на экране я увидела адрес, время и эмодзи с глуповатой улыбкой. Он приглашал меня, видимо, как одну из в череде встреч с другими на том же месте. Само здание даже на карту еще не было нанесено, а Киру уже была уготована участь, о которой я узнаю через три, два… — Ты уходишь? — раздалось из-за спины. — Тебе Рита названивает, — ответила я, тем временем просматривая карту, как доехать до этого куска неоцифрованной земли. — Ты издеваешься? — зашипела она в трубку. — Я сама перезвоню, когда понадобится! Потом она замолчала. Я убрала телефон, повернулась и смотрела, как внимательно она слушает что-то с того конца. Как хмурится, жует щеку изнутри. Как ловко Рита уводила ее гневное пламя в русло покорного слушателя. Всего через минуту Сахара выдавила из себя пару сомнительно-одобрительных слов и бросила телефон на тумбочку. Она затянула полотенце — единственное, что на ней было, — потуже. Закрыла глаза и перевела дыхание. Затем спросила: — Ты все-таки уходишь? Посреди ночи? Я не планировала уходить. Я действовала, как придется, как ляжет карта. Близость с ней сильно меня расслабила. Только видя Сахару и ее жизнь воочию, я отпускала намерение что-то проконтролировать, потому что с ней становилось ясно: контролировать нельзя ничего. Поэтому я решила не попадаться на удочку утайки: не договорить что-то, а затем влипнуть по самое… — Я встречаюсь с Киром послезавтра. Завтра, то есть, — поправила саму себя со скидкой на глубокую ночь. Сахара помолчала, потом устало провела ладонью по лицу, и я интуитивно поняла, что это оно — то, что не давало ей покоя весь вечер. Она облизнула губы, шумно выдохнула и остро на меня посмотрела. — Он назначил тебе встречу в том самом «тэ-цэ», который планирует открывать? — Ну… Судя по адресу… Я не совсем уверена, что это оно, но… Кажется, что да. Я глянула на карту местности еще раз: дорога, заправка, чуть поодаль дома. Сахара кинула взгляд сверху вниз на мой экран. — Да, оно. — Откуда ты знаешь? — без особых ожиданий спросила я. Более того — тогда мне еще казалось это интересным, как причудливо они друг в друга вгрызлись, как этот узор вьется сквозь все наши жизни, и что история эта никак не заканчивается. — Уна. — Сахара сделала два шага туда, а потом — два шага обратно. Уперлась рукой в тумбочку, прислонилась спиной к стене. А потом слова посыпались из нее дробной очередью, которую она, видимо, уже репетировала: — Я знаю это, потому что он идет туда на встречу, которой не суждено состояться. Мы ведем с ним переговоры два месяца по поводу перепродажи избытка металла, и Кир подъедет в этот «тэ-цэ», чтобы встретиться лично впервые. Он ожидает партнера и пару его сотрудников, чтобы оценить, что тот собирается покупать. Но никто ничего не покупает. На другом конце провода сидит наш человек. Нет, подожди. Ты должна правильно понять, для чего это надо. Кир «делает» жизнь не только мне — я просто пятно на той картине, которую он успел намалевать. Это не та девица-кудрявица, какую ты еще могла за что-то по-дружески любить. Кир нажил себе столько противников, сколько ты вряд ли можешь себе представить. Но все они сходятся в главном: Кир не просто муха, которая раздражает, — он гадит в кормушки, откуда они кормятся. Поэтому с этой встречи он… не выйдет. Я ошалела. Тонкая нота гонга ее голоса растаяла в том коридоре, едва она успела сказать последние слова. — И это… Ты? Собираешься… — Не своими руками, — поправила она. — Будь уверена: мне этого не хочется. Но я не в том положении, чтобы выбирать. — Но что… Что ты собираешься делать? — слова мои доходили до меня туго, будто во рту ворочался огромный слизняк вместо языка. — Это будет взрыв. Тишина повисла адская. Перед глазами тут же встало фантомное здание с развороченными внутренностями, как пыль, обычно легкая и удушающая, превращается во влажный тяжеленный ком, который всасывается в тебя прямо через ноздри. Как штыри арматуры торчат из массивных бетонных блоков, как этажи рушатся изнутри, будто кто-то надул их тяжелым кислородом. Я ощущала мясорубку своей кожей: как в вены, порванные о тысячи осколков, пустеют, как незаметно ты теряешь сознание, запертый в горящей коробке... Какая будет последняя мысль? Что придет ему в голову? Я рассеяно посмотрела вниз, на руку, и заметила, что она трясется. С тупой надежной набрала номер, с которого получила сообщение, и роботизированная девушка в трубке вежливо отказала нас соединять. — Уна? — как сквозь толщу воды. Сахара искажалась секунда за секундой. — Уна? А потом взрыв случился прямо в квартире. Кто-то обезумевший, какая-то недокормленная обездоленная сиротка, чей голос вдруг налился рыданием всех предков разом, вдруг захохотал. Так хохочет самый покорный шут над ядовитой шуткой повелителя. Заливисто, холодно, изнуряюще. Костлявая грудина зашлась в хохоте до скрипа, до слез, до кашля, до беззвучных ударов по воздуху. Я смеялась так, словно телом моим управлял другой, словно во внутренней реальности шел юмористический концерт. — Я до него не дозвонюсь! — хохоча и крича. — Вдумайся!.. Сахара!.. Я до него не дозвонюсь! Приступ этот был долгим. Сахара нездорово на меня смотрела, а я едва-едва смогла перевести дух. Дышала часто, утирая слюни. Хрипела. — С тобой все в порядке? — но ее обеспокоенность лопалась, как дешевый кулек. — Свяжись с ним, свяжись с ним, — навязчиво повторяла я. — Я не могу. — Ради меня. Ради себя. Ради всего, что случилось. — Я не могу, не могу, — убеждала она. — При всем желании — не могу. — Свяжись через подставного партнера. — Уна, меня прихлопнут тут же, если я вмешаюсь, ты что, не понимаешь? — Да что с тобой творится! — взвизгнула я и Сахара отшатнулась, ошарашено замолчала. — Что с тобой не так?! Неужели тебе мало того, что произошло? Неужели ты любого прикончишь, кто тебе не подчинится?! — Я тебе прозрачно объяснила, что происходит! — она еще сохраняла подобие спокойствия, но оно истончалось с каждым моим словом. — Как ты, вообще, здесь оказалась, Сахара?! Господи, да разве же ты забыла все, через что мы прошли? Во имя чего, ну скажи мне прямо, во имя чего ты это делаешь? Господи! Меня обдавало то жаром, то холодом. Голова кипела. Я хваталась то за волосы, то ломала себе руки. Я была готова схватить Сахару за плечи и трясти ее, трясти, трясти. Дура! Безумная! Приди в норму! Не твори этой гадости! Ты не сможешь этого вынести! — Ты что, опять про сестру Марию? — тяжело спросила она. — Она уже давно померла, — самообладание тлело. — Что ты носишься с ней, как с живой? Давно пора переступить! Жить начать, в конце концов. Что ты носишься с этой историей, как будто… — Что?! — я сошла на писк и голос мой сорвался. — Что? Будто это произошло вчера? Все это время — все это время я живу в том дне, когда это произошло, неужели ты не видишь? Неужели ты не... Каждый божий день я проживаю с ней! Фоном, будто и ничего опасного — но всегда откуда-то из-за угла, из-под кроватью или соседней комнаты... Смотрит, подначивает... Напоминает! Она никогда — никогда! — не умирала! В той комнате колыбелью в висок получила я, Сахара! Это меня ты тащила через лес! Меня выкапывала полуразвалившуюся!.. Сахара кинулась, чтобы закрыть мне рот — кричала я дай Бог. Она крепко схватила меня за плечи и уткнула головой себе в плечо. Какое-то время мы боролись. Затем упали. Сахара придавила мне губу о зуб, а я пнула ее в колено. Уставшие от тупой возни, мы расцепились и грузно дышали, сидя на ее пороге. — Не ходи туда, — тихим умоляющим воем произнесла Сахара. Она хватала меня за руки, а я выныривала из-под ее хватки, будто вода просачивалась сквозь сито. С трудом встав, я нырнула в обувь, сильно шатнувшись. Она сидела на том же полотенце, совершенно нагая, со страшной мукой тяня вперед руку, словно была главной и единственной героиней в «Мире Кристины» с полотна Уайета. И только дракон на ее теле сохранял беспристрастность. Ее едва слышное «Не ходи туда» звучало как «Я не дам тебе туда дойти». Я переступила через нее, не чувствуя собственных ног. Тяжело ударила дверь. Я осмотрелась и совершенно не узнала места. Теперь было плевать, как Кир отреагирует на правду о его матери. Теперь важно было сделать все, чтобы он не погиб. Я только хваталась за воспоминания о той Сахаре, которая была со мной за секунду до этого разговора. Может быть, она не понимала, что это значит — нести на себе такое. Может быть, ей было больно до этой степени. Может быть... Все что угодно могло быть, но в чем я точно была уверена, так это в том, что в таком мире мне не было места.