Кусочки

      Привычная кромешная темнота неожиданно стала постылой: ни звуков, ни ароматов, ни уютного ощущения тепла, которое не так давно здесь зародилось. Всё исчезло. И остался только лишь холод. Ненасытно облизывая каждый миллиметр кожи, он невидимыми путами сковывал тело, покрывая его несходящей россыпью мелких мурашек. А на сопротивление хладному разврату, как и на дрожь, уже не хватало сил. И кажется, что непосредственно так дышит в лицо смерть.       Боль нарастала. Мышцы окаменели в агонической судороге, но внутренние органы, подверженные постоянным спазмам, не иначе как чудом продолжали функционировать. С иссохших потрескавшихся губ, казалось, срывались мучительные стоны, однако в мире полного беззвучия они оставались немыми. Всепоглощающее чувство одиночества, точно воронка, утягивало в пучину отчаяния. Желание, чтобы всё это кончилось как можно быстрее, обжигало. А мысли о гибели уже не страшили...       Мелкие выбеленные угольки неторопливо истлевали в своём же пепле. Тонкая полупрозрачная струйка дыма медленно поднималась кверху, где рассеивалась в абсолютно безветренной выси, не оставляя после себя и запаха. Некогда полыхавшее на кострище пламя потухло. Его зарево угасло, погрузив пространство во тьму, но тусклое подобие свечения едва теплящихся углей, словно лучик надежды, озаряло охладевшую местность своим скромным мерцанием, пульсирующим в такт неспокойному сердцу.       Не осязая какого-либо стремления к жизни, угольки практически угасли, не смея более продлевать пытку своего покровителя, однако возникший из ниоткуда ветерок, несущий за собой колкую прохладу, настырно всколыхнул округу. Он всполошил кострище, разогнав остатки дыма в разные стороны, и ласково раздул пепел, обнажив источник когда-то мощного пламени. Угли возмущённо затрепетали, тихонечко затрещав. Оголённый очаг распалился. И небольшой, почти неприметный огонёк вспыхнул меж каменистых, обветшавших пород.

***

      Хлопковая белая юката изящно соскальзывает с сутуленных плеч и безвольно повисает на напряжённо подсогнутых локтях. Куросаки Карин апатично всматривается в натёртую поверхность зеркала, пытаясь сыскать в его отражении былую себя.       За минувшую неделю, а может и две — девушка не отсчитывала — она изменилась, превратившись в безликую тень. Тело исхудало. Кожа истончилась. А мрачная угрюмость, нависшая над лицом траурной вуалью, вытеснила любые прочие эмоции, сокрыв за собой даже намёк на улыбку. Неестественная серость обернулась для Куросаки обыденным окрасом, а единственными яркими красками в её бренном существовании стали кровоподтёки, синяки и вены, которые теперь пугающе хорошо просматривались. Казалось, на ней просто не осталось живого, не изувеченного места. И благо, что другие не могут видеть её ничем не прикрытого тела, как видит его она, каждый раз обнажаясь.       Несмотря на явно истерзанный и отчасти покалеченный вид, Карин мало волновала её внешность. Куда больше девушку тревожил собственный взгляд... Чёрные глаза, утратив всякое сияние, опустели. Они потухли, обретя странную, чуждую им унылую дымчатость, а на их поверхности толстой плёнкой образовался матовый слой, который начисто обездушил её прежде миловидный лик.       Глядя на такую себя, Куросаки понимала, что похожа на труп. Впрочем, удивляться тут было нечему. Она и впрямь едва ли не чудом выкарабкалась из пленившего её анабиоза, замерев ровно в шаге от гибели. Жизнь шинигами оказалась чересчур хрупкой; реальность — что умереть снова легче лёгкого, но только на этот раз безвозвратно — туго сдавливала всё естество, вызывая где-то внутри трусливый трепет... Сгинуть навсегда Карин не страшно, куда страшнее по собственной же глупости опять причинить боль всем своим близким...       Укрывшись за запертой дверью ванной комнаты, Куросаки пыталась отдышаться и хоть немного перевести изнурённый дух. Тщательными стараниями Ичиго её собственная квартира превратилась в позолоченную клетку, бродить меж стен которой уже банально не хватало сил. Его избыточная забота воистину удушала, однако возражать ей Карин всё же не смела, немо проглатывая любые построенные на внимании к ней выходки. В конце концов она осознавала: гиперопека в подобном проявлении для брата — не что иное, как его личный способ борьбы с кошмаром из-за её чуть было не оборвавшейся жизни, а также искреннее беспокойство за её нынешнее состояние здоровья.       Самочувствие Карин действительно во многом вызывало вопросы. Она болела всем телом: каждая мышца, каждая косточка, каждый внутренний орган... И горсти съеденных таблеток, лихорадочно залпуемые водой, не спасали. Куросаки задыхалась в приступах крайне тяжёлого кашля, едва ли не валилась с ног от головокружения, а ещё окончательно утратила способность восстанавливать силы посредством сна. Душевное палачество её не щадило; обострение приступов ночного паралича лишило девушку отдыха. Каждое новое утро она просыпалась от своего же истошного крика, а каждый вечер для неё заканчивался персональной агонией из-за резко, но стабильно поднимающейся температуры.       Карин всячески старается не показывать, насколько ей плохо, но близкое окружение, как назло, всё замечает, бережливо продолжая над ней порхать. Она молча игнорирует их озабоченные взгляды, отчего часто выглядит пугающе флегматично, а порой — гипертрофированно гордо, но принятое ей смирение не позволяет поддаться эмоциям. Для себя Куросаки сразу же утвердила одну простую истину — она очень легко отделалась. Вот только до других этого не донести. Девушка знает: не будь её сущность богоподобна, её, сколько ни бейся, спасти бы не удалось...       Горький хмык невольно срывается с губ, когда Куросаки, сквозь очевидное усилие, нежно проводит рукой по собственным волосам, пропуская меж пальцев густые шелковистые пряди. Их кончики непривычно игриво щекочут изрядно выпирающие ключицы, но, к удивлению, подобное прикосновение ничуть не раздражает, а, наоборот, будто бы показывает, что в девушке всё ещё что-то да теплится. Новая причёска ни капельки не смущает. Карин несказанно нравится ощущение облегчения где-то в районе затылка, как и возникшая вместе с ним простота в уходе за укороченной длиной. Девушка зарекается в мыслях отблагодарить Рукию за более чем удачную стрижку, но лишь когда та отойдёт от стресса. Впервые взявшись за ножницы после утомительно долгих уговоров, Кучики практически рыдала над срезанными ей же волосами.       Чёрные пряди аккуратно рассыпаются по плечам, подушечки холодных пальцев мягко, почти невесомо пересекают выпирающую как никогда ключицу, после чего неспешно опускаются ниже. Карин подрагивает, взбудораженно прикусывая губу, и, наблюдая за собой же в зеркало, осторожно прикасается к груди. Лиловое пятно, оказавшееся под её ладонью, неприятно пульсирует. Его расплывчатые контуры градиентом простираются по коже, словно выплеснутая кем-то краска, однако даже в них девушка с сожалением лицезрит отпечаток когда-то сложенных на ней рук. По всей видимости, Хитсугая Тоширо чертовски сильно старался её спасти...       Стоит только Куросаки мысленно напороться на персону капитана десятого отряда, и её тут же ошпаривает изнутри. Физическая боль мгновенно ослабевает: моральное истязание кажется сильнее всех её ран вместе взятых. Девушка чувствует, как в ней что-то надламывается, но свято не понимает, что именно, и потому она тягостно поджимает губы. Безмерная благодарность с безутешной обидой буквально одолевают, а заглушить их единый невыносимый симбиоз, увы, никак не получается, из-за чего нервозность только растёт. С тех пор как Карин очнулась, Тоширо не пересекал порога её дома...       Спрашивать о капитане десятого отряда Куросаки не решается: страх показаться излишне увлечённой им в глазах брата или младшей Кучики превосходит всякое любопытство. Девушка поинтересовалась о нём лишь единожды, когда только-только пришла в себя, но в тот момент из неё бесконтрольно вывалилась целая уйма вопросов обо всём, ведь она совершенно не помнила, что с ней произошло. Тогда Рукия уклончиво ответила, что Хитсугая в битве не пострадал, и Карин беспрекословно ей поверила. Теперь же, спустя время, девушке стало казаться, будто от неё что-то скрыли.       Сердце в груди беспокойно сжимается, и Карин ощущает накатывающую на неё безнадёгу. Мужчина, спасший ей жизнь, бесследно исчез, а о причинах его поведения остаётся только догадываться. Девушка покорно принимает свои подозрения, что, скорее всего, Тоширо сейчас зол или и вовсе разочарован в ней, как в шинигами, ведь то, что она облажалась на поле боя — неоспоримый факт. Однако даже с этим Куросаки не может избавиться от терзающих её опасений за его состояние, из-за чего где-то в животе винтом закручивается мучительно-тошнотворный страх, что капитан всё-таки пострадал по её вине.       Ей безумно хочется с ним увидеться, сказать ему своё заветное «спасибо», а ещё неуклюже стукнуть кулачком в крепкое мужское плечо за то, что он долго не появлялся, и признаться, что ей без него тоскливо. Но Хитсугая к ней не приходит. А она не осмеливается его искать. Её тянет ему позвонить, чтобы услышать хриплый, слегка рычащий голос, или хотя бы написать сообщение, чтобы удостовериться, что он и в самом деле в порядке, однако стоит ей взять в руки смартфон — и вся скопленная решимость в миг улетучивается. Логических объяснений своей необоснованной трусости Карин не находит, и потому ей по-наивному кажется, что её бойкость и смелость остались где-то на дне реки, плотно увязнув в грязной тине...       Домашняя юката плавно соскальзывает со стройной женской фигуры и небрежно падает на пол. Куросаки медленно облачается в заботливо приготовленное для неё Рукией шихакушо. Глаза с поразительным безразличием смотрят в зеркало, но руки предательски трясутся, запахивая края чёрного, как смоль, косоде: вновь примерить на себе одеяние мрачного жнеца спустя столько времени оказалось непросто. Новая форма сидит на ней иначе — слишком приталенно, слишком по-девичьи, слишком в размер. Карин испытывает неловкость и будто бы наготу без своего любимого синего хаори. Ей хочется укрыться, завернувшись в бесчисленное множество тканей, однако тех у неё нет, и она дрожит точно от сильного морозного ветра.       Куросаки беспричинно холодно. Она как никогда ранее жаждет тепла, которое с лаской её обогреет, но при этом уже не надеется его отыскать: солнечные лучи не припекают, огонь зажжённых свечей не обжигает, а пуховое одеяло не согревает. Девушка чувствует, как целиком и полностью изнывает онемевшее тело, а душу поглощает непреодолимая опустошённость. И она едва находит в себе силы, чтобы просто дышать. Каждый глоток воздуха причиняет ей страдание. Однако Карин всё равно дышит сквозь острые рези в лёгких, потому как искренне считает, что права не дышать у неё более нет.