Притворись моей

      Даже если завтра расстанемся, не будет у меня человека, полюбившего меня как ты, которого я буду любить сильнее тебя.

— Все твердят, что любовь приходит с годами, и что влюбленность ничего не значит. Но не это ли любовь? Она же в наших разговорах! Она есть в твоих глазах, в моих глазах, в каждом нашем слове и в каждых движениях! Я чувствую ее в наших голосах и вижу в наших улыбках. Это любовь. Иначе, я не могу объяснить, что между нами.       Дженни всё-таки рассказала мне, откуда у нее такие мысли, что стало причиной ее беспокойства. Так тихо, и спокойно, перебирая слова в голове и будто пробуя их на вкус. Она смотрела куда-то вдаль и старалась держать осанку, когда руки судорожно теребли рукава и искали за что можно зацепиться, чтобы не потеряться в гуще мыслей. Глаза терялись в тени глубокого капюшона, поэтому я не был так уверен в суждениях, и лишь слабый шепот выдавал ее с головой. И я не был зол или тому подобное. Казалось, то, от чего я бежал, резко перегородило дорогу и заставило сделать шаг назад, принуждая решить всё здесь и сейчас. Я был скорее ошарашен и смятен, но никак не зол, и чуточку благодарен, что это произошло в виде обеспокоенного хёна.       Рассказала и просто зашла в свой дом, оставила за порог и пожелала спокойной ночи. Как всегда, слегка холодно и равнодушно с чертовой довольной ухмылкой. Дженни любит оставлять меня без ответа, нет, не так, она любит меня мучать! А я бегу за ней, как дурак, и пляшу под ее дудку. И вы не подумайте, я не чувствую себя ущемленным, наоборот, это приносит мне радость. Веселье, без которого я не мог раньше, теперь постоянно со мной, доводит до бесшумного смеха и иногда испытывает мою нервную систему.       И сейчас я стоял под окном и сквозь смех принуждал ее открыть форточку и повторить сцену из пьес, чувствуя как уже сводит небы и как легкие просят больше кислорода, я не мог остановиться, желая сказать, уверить и увериться самому, желая признаться максимально весело и неожиданно, чтобы вспоминать в старости лет эту ночь и злую Дженни, которая заставляет меня будить злую соседку с чихуахуа в час ночи. — Ты хоть понял, что сказал? — Я сказал, что люблю тебя.       Вышло броско и до жути нелепо, что она звонко рассмеялась, скручиваясь пополам и вызывая бурю эмоций, шквал новых непонятных, но прекрасных чувств. Ветер моей влюбленности ударил снова, вытаскивая из меня всё самое настоящее, живое и чертовски очаровательное, что разум отключился, перестал повторять, какие же у нее красивые кисти рук, и дал мне шанс раствориться в этом моменте, что я и сделал, не думая как же всё мимолетно. — Нельзя всё так упрощать! — Но я же люблю тебя!       Я бы отдал всё ради этих, тех самых глаз, полные любви, которые пленят сразу за миллисекунды. Я даже немножко благодарен, что столько любви редко купается в родных радужках, ведь это действительно прекрасно, мило и убивающе. В ином случае, я бы просто не выдержал этот уровень счастья.

***

Я благодарен, что твоя теория не оказалось сказкой, благодарен, что мы думали не тем местом.

— Людям не понять, ведь они не чувствовали твою искренность и силу тогда. Им никогда не понять, ведь в твой мир войти могу только я. — Сколько можно уже повторять? — Почему ты такая злая? — Это было мило в двадцатый раз назад, отстань.       Она показательно отвернулась и фальшиво фыркнула. Я лишь сильнее прижал ее к себе и решил не мешать ей изучать что-то интересное в просторах Википедии, оставив невесомый поцелуй на макушке и вдыхая, пропитавшийся в волосах, аромат кофе. — Всё равно не перестану.       Мне просто очень нравится говорить об этом, как о невозможном. Нравится, когда чувствуется что-то настоящее, искреннее в моих словах, которое не под силу времени и чужим мнениям. Обожаю уверенность в словах, и есть в этом что-то замечательное, то, что никогда не надоест. По крайней мере, мне. — Ты знал, что апельсин дитя помелы и мандарина? — И ради этого ты заставила меня заткнуться? — Но ты же не знал. — Да.

***

Ты вызываешь массу всего, переворачиваешь с ног на голову и никак не хочешь оставить влюбленное сердце в покое.

— Тэхен, обещаю, всего одну и я оставлю тебя в покое! Клянусь! — Нет, даже не подходи ко мне! Чтобы как-то защититься, я взял подушку и прыгнул на диван. А она, словно выжидала идеальный момент, медленно направлялась ко мне, растопырив руки по сторонам. Ее горящие глаза пугали, но не так сильно, как то, что она вполне может за долю секунды обездвижить меня и сделать это. Это самое ужасное, болезненное и невыносимое, что есть на этом белом свете. — Всего лишь черная точка! — Нет, нет, нет. Я не ляжу под твоими острыми коготками! — Не драматизируй! — Но это больно!

Спустя пару попыток побега…

— Лицо надо мыть три раза, Тэхен. Тогда бы ты не лежал бы здесь и не изучал бы своё дитя.       Я внимательно смотрел на что-то инородное, лежа на ее коленях и чувствуя легкую боль на подбородке. Это правда так интересно и странно, что внутри черных точек жир, и он белый. Мерзко, но удивительно. — Нужно использовать маски и крема. Хотя кожа у тебя чистая, что радует.       Она бесцеремонно гуляла пальцами по моему лицу, сжимая, щупая и, почему-то, хлопая. А я покорно лежал и в душе прыгал от счастья, мне так нравится, когда она меня хвалит. Просыпается любовь к себе и гордость, и это так окрыляет!       Я понял: кажется, любовь это, когда окрыляешься не только из-за образа ее, но еще из-за принятия себя, из-за любви к себе.

Спустя пару осознаний Тэхена…

— Аккуратно, Тэхен! Наноси спокойно, — Дженни с белой субстанцией на лице мягкими движениями, смешно надувая губы, нанесла по моему то, что приятно пахло, и тепло улыбнулась мне, — вот так.       Минутой ранее она нацепила на меня что-то похожее на бандану, собрала волосы, которых сейчас держала ее последняя запасная заколка, и потащила в ванную. И что-то мне подсказывало: одной маской здесь не обойтись — то ли это ее шкафчик с косметикой, то ли слишком воодушевленные глаза, смотрящие на меня через зеркало. — Всё, можешь уходить. — А смыть когда? — Через 20 минут… Хотя стой, я забыла очень важное, — ее телефон появился из ниоткуда. — Смотри вон туда и будь милым. — Для чего? Твиттер, инстаграм или в чат? — Для себя.       Она сделала где-то 50 фотографий, где, я уверен, 30 смазанные, если судить по тому, как она тряслась из-за смеха, и как смеялся я. Думаю, этот день я тоже буду вспоминать в старости лет.

***

Можешь не молчать никогда? Мне так хочется слушать тебя, словно твой голос заменяет воздух… Знаешь, я даже подозревать не мог, что буду так зависим тобой. Никогда не верил, что любовь способна на такое.

-…А потом я просто убежала! Представляешь? Мама долго заставляла мыть одежду руками, особенно свою, особенно белую. — Сколько тебе было лет? — 12, — она вышла из стойки и начала поправлять мебель. — Бабушка часто закатывала глаза, наблюдая за моими выкрутасами тогда. А мама… мама не уставала и всегда учила по ошибкам. Как то раз я принесла домой котенка. У нее был ошейник, поэтому я ходила по району и пыталась найти хозяина, и сильно заболела, но нашла, — ее тембр резко повысился и сразу перешел на полушепот. — Тогда мама так злилась, что я перестала геройствовать, было так страшно. — А потом? — А потом я принесла щенка, — дженнин смех прошелся по почти пустой кофейне, вызывая недовольное фыркание сонных посетителей. Одна из них, кажется, вообще не спала. — Можешь замолчать?! — ее свет внезапно поник, заставляя меня сжаться, и она извинилась в поклоне, печально опуская голову. — Где ваш книга отзывов?       То, как она гневно выводила буквы, мне не нравилось. Дженни куда-то убежала, кажется, снова в подсобку, а я терпеливо ждал, пока стервозная особа, громко положив ручку, не ушла, цокая каблуками. Я не помню, когда так злился, да так, что разочарование и желание защитить бурлили во мне, туманя разум и вызывая кривую ухмылку.       «Вам стоит уволить эту бездельницу, ибо она мешает не только мне, но и вам. Ее ужасный смех всё портит».       Первый негативный отзыв и первый отзыв, который отправился в мусорку, как самая бессмысленная вещь на свете. — Прости, я не хотела. — Может, у нее плохой день. Не бери близко к сердцу. — Отныне я буду только работать! Всё! — Дженни глубоко вдохнула и резко выдохнула, сразу приступая к сортировке наполнителей.       Я взял ее за плечи и повернул к себе, чтобы, смотря в померкшие глаза, сказать: — Здесь не место тем, кто не принимает людей таких, какие они есть. Особенно, если тебя. Пусть уходит в другую, мне плевать, главное, чтобы ты не молчала.

***

— Дженни! Дженни! — Что?.. Боже, Тэхен, сейчас 6 утра. — Думаю, ты успеешь в 7, если вста… — Приду в 8, пока!

Спустя нескольких возмущений вперемешку с очарованием Тэхена…

      Я быстро работал руками, изредка смотря на наручные часы и собираясь с мыслями. Еще чуть-чуть и мысль, вертевшаяся вокруг языка, растворится, подобно сахару на дне горячего кофе, и потеряет красоту.       Дженни не дала мне договорить, оставляя мне лишь ждать и не терять слова в просторах разума. И я как ни кстати, начал вспоминать всякую хрень про апельсинов, почитал еще про лимонов, сам не осознавая, как начинаю паниковать. Ведь я должен сделать это красиво и, как просила Ким, без упрощений, но с таким подходом я чувствовал, как всё держится за тонкую соломку.       Если честно, из-за паники я запыхался, устал и уже не понимал, что делаю. В голове крутилась эта мысль, пробуждая табун мурашек и заставляя сердце крепко сжиматься от волнения, предвкушения, что я не заметил, как пришла она и неуверенно стояла около двери, как в тот день. Я кинул полотенце куда-то и быстро оказался около нее, странно улыбаясь и чувствуя, как счастье начинает цвести во мне.       Но какое было мое разочарование, когда понял, что не учел, как забываюсь. Мысль исчезла, и вместо нее заглавными буквами та самая, бесячая «ЛИМОН». Ну, что я и выпалил уже красный и раздавленный. — А ты знала, что цитрон и апельсин родители лимона? — И ради этого ты разбудил меня в 6? — Нет. — Тогда? — Я просто хотел сказать тебе, что… прости, у меня снова не получается хорошо это сделать… Но я обещаю, что… — Я люблю тебя, Тэхен.       Дженни сказала это так легко и тепло, смело смотря в глаза и мило улыбаясь. У нее вышло это в сто раз лучше, прекраснее и искренне, что я полностью потерял связь с миром, улыбался и, витая в облаках, поэтому слегка холодно, произнес на первый взгляд чушь. — Не прекрасен ли сам факт того, что после первых «люблю» последуют следующие? Да, но не настолько, как осознание того, что тебе уже не страшно, что это не конец. — Ты хоть сам понял? — Я понял, что буду любить до последнего «люблю» или даже дольше.       Ее прекрасная улыбка говорила за нее, делая из меня самое лучшее.

      Я счастлив, мне хорошо, весело и радостно. Ведь я сумел найти то самое в тебе и ни в ком больше. Ведь я держу тебя за руки и смело изучаю искры глаз. Странно, но я никогда не думал, что человек и правда ищет только взгляд, полный любви.

      День, когда я саморучно разбила сталь и камень, дала возможность расплавить, казалось, вековой лед, принял меня какую я есть, и это сделало меня сильнее, добрее и счастливее. Кого поблагодарить, что смысл всего хранится именно в нем? Кому сказать «спасибо» за то, что человек, стоящий напротив, смотрит с самыми любящими глазами? — Скажи мне, что я справился, прошу! — Ну-у, сойдет. — Ах, так значит. Тогда сама попробуй! — Легко! — Хорошо, я слушаю.