Seasons

      Вечерний Париж вновь наполнялся прохладой, с душных улочек сползала дневная жара, заставлявшая парижан вновь и вновь прятаться в прохладных кафе и барах. Иногда полуденный жар казался настолько невыносимым, что вечер воспринимался как божественное благословение, снизошедшее откуда-то свысока. И раз люди уже задумывались о Божием благословении, то с этими мыслями приходили и другие. В головы приходило всевозможное философствование о былом и великом, о метафорах и символах, о искусстве и разложении. Странно, не правда ли? Думаю вы никогда не задумывались о том, как же может быть связана жара и аллегории. А Марк задумывался.       Юноша частенько сидел за столом и молча накручивал прядь тëмных волос на палец с острым ногтем. Каждый раз мысли были разными. От полнейших глупостей из разряда: «Почему вода мокрая, а масло скользкое?», хоть на химии им и объясняли эти простецкие вещи. Мадам Менделеева — женщина среднего возраста со своими тараканами в голове, порой раздражающаяся от любого фактора, нарушающего еë урок, по множеству раз объясняла те или иные вещи, чем вызывала хихиканья учеников. Но Марк помнил лишь это. Почему вода мокрая юноша не помнил. «Умирает ли искусство, когда умирает человек?» Отнюдь нет. Искусство живëт в веках, будь оно музыкой или картинами. Вы когда-нибудь замечали красоту полуразрушенных зданий? Напрашивается фраза: «искусство в разложении»…       Как-то он спросил у мужа почему вода мокрая. Тот лишь проворчал что-то про глупые вопросы и школьную программу. Скорее всего Натаниель и сам не помнил, просто решил повыпендриваться. И вот в один из таких тихих вечеров, сопровождаемых песнями Эдит Пиаф, в особенности наилюбимейшей Марком non, je ne regrette rien, писатель подсел к дражайшей половине на флисовый диван и тихонько спросил: «Поехали в Альпы?» Натаниель невольно поднял брови и покосился на мужа. — Ты сейчас серьëзно?.. Солнце, ты извиняй, конечно, но у меня работа. — художник окончательно повернул голову в сторону Марка. — Ну так иди. Работай. Чего это ты тогда на диване расселся? — улыбнувшись, вальяжно протянул юноша. — Я… Отдыхаю. — Вот и отлично. Поехали в Альпы. — Марк ехидно улыбнулся, уже чувствуя свою победу. Она так и тянула к нему свои руки, полные даров судьбы. «Даров судьбы… Ну и фраза.» — Поспешу огорчить тебя, но такие решения никогда не принимаются спонтанно. Так что нет, а если уж тебе настолько нечем заняться, иди поработай. Это для мозга полезно. — Ой да ладно тебе, Нат. — писатель толкнул мужа в плечо, но тот лишь буркнул: — Я всë сказал. — Зануда. — разговор окончен, Марк встал с дивана и вышел из комнаты.       Стук клавиш клавиатуры напоминает звук льющегося с небес дождя. По крайней мере так считал юноша, забивающий авторские листы бессмысленными фразами и, как говорят в народе, литрами воды. Скорее всего он вскоре пожалеет об этом, но именно в этот момент ему хотелось лишь перестать чувствовать свою бесполезность. «А он прав. Я ничерта не делаю круглые сутки, странно что меня вообще читают…» Заканчивая уже четвëртое предложение о том, что сегодня трава особенно зелена, писатель поморщился, встал из-за стола и одним движением захлопнул ноутбук. Отойдя к стене и бесцельно попялившись в неë минут пять, Марк снова вернулся к ноутбуку. Кажется впервые его так задели слова мужа. «Кажется я загнался… А знаешь что, Куртцберг, пошëл ты.» — юноша взял ключи с тумбочки в коридоре и вышел за дверь.

***

      Каждый час своей жизни Марк проводил с мужем, так что его внезапное отсутствие воспринималось максимально непривычно. Хотелось взять кого-то за руку или положить голову на чужое плечо. «Вот она. Зависимость. От вина и чëртового мужа. Нет ну, а что он? Идти мне поработать… Ага, щас. Надеюсь ему сейчас очень стыдно.» — писатель пнул валявшуюся на земле банку. Хотелось кофе. Желательно гляссе с пышной пенкой и шоколадным сиропом сверху, но на него и не стоило бы расчитывать, ибо карманы чëрных джинс были пусты как никогда. Смеркалось. На тëмно-синем лоне потихоньку загорелись яркие звëзды. Тем временем Марк погружался в обычную для себя вечернюю меланхолию, постепенно успокаиваясь и возвращаясь к своему любвеобильному состоянию. Внезапно захотелось простить Натаниеля за все его грехи, накопленные ещë с высшего учебного заведения. Писатель шумно выдохнул и направился в сторону дома.

***

— Как погулял? — не дожидаясь ответа, художник продолжил, — Разувайся, я нашëл неплохие туры за более-менее приемлимую цену. Так же я открыл бутылку Domaine du Vissoux, так что жду на кухне. — Я когда-нибудь говорил тебе насколько я люблю тебя? - писатель поднял ногу и на ощупь развязал шнурок кеда, при этом пристально смотря на мужа. — А если бы я не стал упоминать вино? — Даже если бы не стал, ясно тебе? И вообще, не говори мне больше идти работать. Из-за тебя я вылил в роман столько вëдер воды, что сейчас даже боюсь это перечитывать. А вообще, наклонись пожалуйста. - взяв мужа за плечи и подтянув его к себе немного ближе, юноша поочерёдно коснулся губами лба, носа и губ дражайшей половины. Тот лишь улыбнулся, а после увлёк Марка в более чувственный поцелуй.