Irish Whiskey

      Утро было отвратительным. Зябкое и тусклое, оно принуждало вспоминать о самых паршивых днях, что давно прошли, но оставили свой отпечаток, будто сургучом на письме, и голову, отягчённую непрошедшим сном, совсем не хотелось поднимать. Холодное белое солнце, заволоченное тонкими серыми тучами, тут же прожигало насквозь глаза, стоило только на него посмотреть, и совершенно не грело ни воздух, ни землю, отчего почва под ногами чавкала, пропитанная вчерашним ливнем, и клеилась к подошве сапог, а в нос и рот рвались ледяная сухость и удушливость. Томас не мог надышаться: любой его вздох сопровождался порывистым, выбивающим из лёгких последний воздух, сдавленным хрипом, как у больного астмой, вот только свежесть на пользу не шла.       Сама природа точно взбунтовалась, и хоть бы кто знал причину её гнева. Всё было обесцвеченным, изнывало неведомым гулом, грохотало и ревело, пока безжалостные порывы ветра, что испустили чёрные воды осеннего моря, метались между деревьями, ожесточённо обрывая с веток побелевшие разбухшие листья, и незримым змеем мчались по невысоким зарослям, потому они колыхались как-то неестественно, словно кто-то без разбора махал по верхам жухлых трав деревянной палкой. Их тонкий стебель ломался, падал на землю, где его настигал тяжёлый ботинок, что вместе с грязью безжалостно вдавливал его в грунт; но чем выше поднимался Томас, тем меньше поросли встречалось на его пути, и топтать уже было нечего, только с тоской смотреть на размокшие и перевёрнутые куски дёрна, из каких во все стороны торчали тощие желтоватые корни.       С трудом верилось, что такой мрачный день не может стать для кого-то причиной недовольства: Тома воротило о того, где он находился в столь ранний час, пока холод прорывался под его одежду, находя лазейки в расстёгнутом вороте кожаного пальто и рукавах, но почему-то для мужчины эти бесноватые порывы ветра ощущались, как студёные струи родниковой воды, разливающиеся по всему телу. Его не бил озноб, он не мёрз, и всё же периодически что-то подкатывало к его горлу, заставляя тихо, но судорожно вздыхать, на долю секунды вжав голову в плечи, точно он дрейфовал в суровых тёмных водах, и его организм отчаянно пытался согреться — лучше уж захлебнуться и удариться спиной о дно…       Армейские сапоги в последний раз ступили на землю, когда Томас остановился, бегло рассматривая высокий амбар с облупившейся голубой краской, из-под которой проглядывалась серость ветхих дубовых досок, а ближе к земле — клочки монтажной пены, как будто она могла удержать этакую хлипкость от разрушения в считаные секунды. Тем не менее, амбар стоял неподвижно: лишь поскрипывал от ветров, и щели между досок свистели и страшно завывали — казалось, что блуждающая душа поёт свою неведомую песнь, от которой кровь стынет в жилах.       Бран тоже остановился рядом с Коллинсом, оценивающе оглядел территорию и неясно крякнул на воцарившуюся тишину. А, может, и не на неё — рядом с амбаром стояли два человека. Их смех и неразборчивые отрывки фраз долетали до Тома сквозь тонкий постелившийся по земле туман, и он с неясным чувством смотрел, как один из них лениво жестикулировал, махая рукой в воздухе, а другой скалился и довольно морщил нос. Так странно было видеть их, выделяющихся на фоне серости и безжизненности, что окутала собой каёмку леса и смогла затронуть берег, превратив песок в белую щебёнку, из которой торчали наполовину мокрые острые камни.       И Томасу не нравилось то, что он видел.       Качнувшись, он двинулся с места, как и Бран, что, широко шагнув, сделался впереди идущим; мышцы непроизвольно напряглись на спине Коллинса, он ощущал, как с каждым шагом всё больше делает упор на пятки, оттого и грузно идёт. С моря, помимо промозглости, несло сыростью и запахом размокшего, давно сгнившего дерева, и этот запах Том вдыхал так глубоко, точно он был спасительным, но ничего такого в нём не было: хоть и влажный, от него всё равно пересыхала глотка, а в носу вскоре начало свербеть. Всё это напряжение, впрочем, было без толку. Томас только спустя несколько долгих секунд осознал, что стоял напротив русских, пока Бран участливо протягивал им свою мясистую руку.       — Руслан Яничев, — прокартавил приветствие мужчина с лёгкой, не сходящей с лица улыбкой. — Можно просто Рус, — добавил он и стрельнул серо-зелёным глазами в сторону неподвижно стоящего Тома. — Приятно видеть новые лица в нашем бизнесе!       Он нахмурено посмотрел на протянутую ему ладонь, испещрённую мелкими, уже выцветшими татуировками крестов и нечитаемой короткой надписью, над которой всходило солнце, — явно не то, что выползло сегодня из-за горизонта и светило ярче любого прожектора. Томас кивнул, и спустя мгновение сухая, но сильная ладонь Руслана сжимала его руку — в чёрной плотной перчатке — и легонько трясла.       «Нет, я им не доверяю», — раздалось в его голове, и Том внутренне довольствовался тем, что не оголил своей кисти перед странным человеком, который вечно прибывал в блаженном состоянии. Если бы он только коснулся его плоти… Коллинс был готов поклясться, что рука у Руслана до омерзения тёплая, жилистая: на ней прощупывается каждая шершавая складка и выпирающая синеватая вена. Том не брезговал, нет — какую только дрянь ни трогали его руки, зарываясь в ней по локоть, они были в крови, они были и в дерьме.       Но прилизанный вид Яничева упорно вселял в душу неотвратимое чувство презрения.       — Томас, — коротко произнёс мужчина гулким, будто не своим голосом.       Рус опустил руку и усмехнулся, отчего Том едва не поморщился, хотя брови непроизвольно дрогнули и сдвинулись к переносице.       — Томас… Как Томас Мур?       Томас услышал противный смешок, слетевший с тонких губ Руслана, и ему сделалось вдвойне неприятнее, когда этому смешку стала вторить гнусная и жутковатая улыбка Серёжи Лугавого, что до сей поры стоял поодаль, с каменным лицом наблюдая за происходящим исподтишка, а теперь внезапно оказался намного ближе к Коллинсу, что он явственно слышал его порывистое дыхание.       — Серёжа Лужок, — заскрежетал он хрипловатым голосом и медленно протянул ему свою обезображенную левую руку.       Мизинец на ней остался без верхней фаланги, и белёсый кривой шрам опутывал обрубок, спускаясь вниз и разветвляясь до самой середины загорелой ладони, отчего на ней чётко просматривались плотные сухожилия и косточки. Смотря прямо в глаза Сергею, Том был уверен, что уродливая рука была неспроста протянута ему для рукопожатия, потому он без колебаний обхватил её решительным движением и коротко потряс. Кривоватая улыбка Серёжи дрогнула, став оскалом, обнажившим крупные передние зубы, и он мелко застучал ими, пока его ноги не спеша отступали на прежнее место, а изувеченная конечность с шелестом скрылась в кармане чёрной ветровки. Вновь его лицо окаменело, приобрело острые неровные углы, только бесовские тёмные глаза разгорались весёлой искоркой, и для Тома этот странный неотёсанный юноша всё же выглядел живее, нежели застывшая гримаса дружелюбия на лице Руслана. Как дико было смотреть на него в упор, изучать собравшиеся морщинки у глаз, пробивающуюся седую щетину между светлыми волосками и на удивление расслабленный взгляд, а затем замечать тень за его спиной.       Тень, чья грудь, утянутая в белую майку, размеренно вздымалась вместе с плечами и тяжело опадала, заставляя железный крестик подпрыгивать. Кожа у этой тени смуглая, волосы — прямые, чёрные, даже слишком, что нет на них ни теней, ни бликов; они будто поглощали весь свет и отдавали его Руслану, и тот ярчал.       «Речь о сделке — не о людях», — заключил Томас про себя так твёрдо, что русские перестали его волновать и вовсе. Теперь же он глядел на Брана, который дожидался чего-то, оттого задирал голову, смотрел по сторонам, но глаза его метались, он дёргался, резко и неожиданно, словно его движения были непроизвольными.       «Нервничает…»       Он не человек молчания.       Яничев кашлянул, тень позади него не шелохнулась, и, оттягивая пальцами ворот лёгкого плаща цвета топлёного молока, поочерёдно глазел то на Томаса, то на Брана.       — Ну, что, господа? Пройдёмте, будем знакомиться.       В его словах чувствовался акцент, слабый и почти не различимый, и всё же Коллинс заострял на нём внимание больше, чем следовало бы. Рус развернулся на каблуке так мягко и плавно, что от его лакированной туфли остался идеальной формы круг, из которого в беспорядке торчали соломенные травинки. Но Сергей, казалось, не собирался двигаться с места: он стоял и дожидался, когда Томас сделает первый шаг, и как только это произошло, мужчина почти что опешил, увидев перед собственными глазами раскачивающуюся от походки спину юноши. Он шёл вплотную к Руслану и при своём высоком росте зачем-то держался сгорбленным, будто знал, что в любой момент ему могут зашептать на ухо.       — Поспрашивай его, — буркнул Яничев всё так же картаво даже на родном языке, а Серёжа энергично закивал, и мышцы на его спине необъяснимо дрогнули.       Не было теперь улыбки на желтоватом, с прорезавшейся острой щетиной на круглом подбородке и впалых щеках лице Руслана, и оно казалось неприятным, жутким, угловатым, каким был и амбар: рассохшиеся кресты балок высоко над головой поскрипывали, в углу что-то приглушённо капало на пол, и от гула ветра внутри полуразрушенного здания Тому думалось, что небо вновь разверзлось ливневой стеной. Ботинки Брана лениво ступали по тонкому слою сена — Коллинс напрягался и мрачнел. Всё сильнее темнела его радужка по мере приближения к белому столу на четырёх ножках, вокруг которого были расставлены стулья. Сидушки их были покрыты мелкими каплями, и не оставалось сомнений, что их внесли под крышу совсем недавно — если, конечно, эта крыша могла хоть кого-нибудь укрыть от дождя.       Сергей плюхнулся на сидение, лязгнув пряжками на разношенных бордовых мокасинах. Его ноги были широко разведены, и сидел он, перекинув локоть за спинку стула, но Томаса настораживало совершенно другое, то, как парень с хитрой ухмылкой, подобно Руслану, поглядывал на него, точно читал мысли и всё про него знал.       — Сразу перейдём к делу? — гулко спросил Бран, садясь за стол, оттого болты в сидении тревожно взвизгнули.       Яничев привычно заулыбался, глаза его сверкнули ненадолго, лишь стоило Коллинсу с прищуром присоединиться к скромному и весьма специфическому застолью. Среди присутствующих, верно, никто не задумывался, что Холодная Война ещё не отступила.       Будьте прокляты, фальшивые улыбки.       — Почему нет? Но давай-ка для начала… — он щёлкнул пальцами в воздухе и наклонился к Лугавому, который тотчас сгорбился. — Принеси выпивки, будь другом.       Серёжа встрепенулся — и в мгновение ока оказался в углу амбара, где один на другом стояли ящики, набитые соломой и чем-то ещё, что Том не мог разглядеть в полутьме. Он моргнул снова, а парень, шурша помятыми брюками, уже шёл к столу с немного вытянутыми вперёд руками, чьи цепкие пальцы обвились вокруг двух бутылок и маленьких рюмок.       — Как насчёт выпить? Бран, Том… — Руслан деликатно расставил принесённое на столе и, не дожидаясь ответа, принялся откупоривать пробки. — Что предпочитаете?       — В такой день можно и водки выпить, — с улыбкой произнёс Бран, потерев ладони о штаны.       Дьявол бы покривился, увидев, с каким энтузиазмом он общался с незнакомцами и соглашался проглотить всё то, что ему охотно подливали в стопку. Но Том не кривился. Он лишь ощущал, как от молчаливого негодования мышцы на плечах наливались кровью, распирали пальто, а серая радужка неумолимо мутнела.       — Согласен, — протянул Руслан и ловко разлил водку по рюмкам. — Что ж, давайте выпьем за то, чтобы наша сделка хорошо прошла!       Руки торжественно поднялись вверх, и Серёжа даже успел звякнуть стеклом о стекло Яничева, пока Бран с неугасающим азартом в глазах тянулся к русскими, дабы закрепить тост. Том же к рюмке не притронулся: прозрачный яд плескался в ней, блестел, но мужчине он опротивел, как и смеющиеся глаза Руслана. Они пьют — зачем? Ведь сделки не было и вряд ли предшествующие слова смогут её спасти в случае провала, если только водка не была заговорена за считанные секунды перед употреблением.       «Всё слишком странно…»       — Она пройдёт очень херово, если мы будем пить, а вы — шифроваться на русском.       Тон, с которым Томас прервал тишину, был низким и хмурым, тучным, и случись бы так, что он сказал ещё несколько коротких колких фраз, наверняка на землю бы пролился дождь. Руслан посмотрел на него, опустив руку, но всё так же его лицо сохраняло лёгкую улыбку на устах, в отличие от Серёжи, что в момент окаменел и помрачнел, вновь превратившись в безмолвную тень; Бран лишь едва заметно кивнул, и Том мог гадать, была ли это сдержанность или же поддержка.       — Прости, Томас, я не знал, что ты так серьёзно настроен. В таком случае… — мягко начал Яничев, и его рука отодвинула рюмку в сторону. — Я тебя слушаю.       Том вздохнул, на миг прикрыл глаза, слепо надеясь, что так они вновь приобретут свой естественный металлический цвет, а не будут прожигать насквозь собеседника свинцовой тяжестью, а сам он наконец успокоится.       «Делай, что должен».       — Глоки, УЗИ девяти миллиметров, помповые ружья Моссберг и винтовки М82. Достанем «Скорпиона», если первая поставка дури будет того стоить, — проговорил Томас уверено и отточено, отчего даже брови Руслана поднялись в восторженном изумлении.       — Астра-300?       — Она времён Второй Мировой, — чуть сощурился мужчина, на что Яничев шире улыбнулся.       — В этом её ценность.       Стул под Томасом заскрипел: он подвинулся ближе к столу, уперев в него предплечья и сложенные в замок пальцы, и под нечётким светом тусклой жёлтой лампочки тени на его смуглом лице танцевали, перемещались так быстро, точно бесы водили хоровод вокруг шаманского костра.       Голос его снова охрип и звучал куда серьёзнее, когда он начал вкрадчиво говорить, впившись взглядом Русу прямо в зрачки.       — Я хочу увидеть первую поставку, тогда будем торговаться, — постукивал он пальцем по столешнице с каждым сказанным словом. — Пока то, что я тебе перечислил, наш клуб готов предложить за тот крэк и делиринаты.       Всё же эта цена казалась непомерно высокой для таких грязных наркотиков, коими, возможно, не стал бы торговать даже самый порочный и низкий из всех людей — и Руслан ещё имеет наглость требовать раритет, какой на простом рынке не сыскать. Но Бран его уважит — Том знает, что именно так он и поступит, — потому его карие глаза так причудливо заблестели и заметались, стоило только речи зайти о бартере.       — Плюсом, я хочу поставить Тома на наркотики, если тебя всё устраивает, — чуть растянул он последнее слово и гортанно крякнул, грубо почесав шершавую ладонь короткими грязными ногтями. — Я ему доверяю. Он возьмёт ещё одного человека в помощники — поставим его на охрану.       — Он тоже из Воронов?       Руслан одарил Брана взглядом, полным внимания и интереса, и всего на секунду он метнулся к Коллинсу.       — Конечно, — вдумчиво отозвался О'Нилл и кивнул головой, отчего шелохнулась копна его тёмных волос. — Чужим в наших кругах не место.       Затишье поселилось среди присутствующих неожиданно, точно всё это время медленно спускалось с потолка и только сейчас достигло земли; Томас отвлёкся на открытую дверь амбара, за которой ничего не было видно, кроме дымчато-белого плотного тумана, расстелившегося по поляне, как нечто неизбежное. Он ощущался морозным, пахнущим гнилью вперемешку с чем-то приторно-сладким, что Том однозначно не хотел бы вдохнуть его в себя, но поздно — он увидел, как туман сквозь щели амбара стал пробираться внутрь и ползти: едва незаметно, крадучись, не показывая своих ядовитых призрачных щупалец, пока не добрался бы до жертвы.       Тогда можно и отравить.       Мужчина поднял взор на Руса, и, удивительно, однако его черты выражали глубокую задумчивость, кою нельзя было и представить на его лице. «Он много знает», — навострился Том, напряжение не отпускало его и сковывало по рукам и ногам, чтобы заставить их разом вздрогнуть, когда мимо ушей промчалось протяжное скрипучее «ха-а-а». Повеселевший в тишине Серёжа будто отпрянул ото сна и оживился ещё больше, когда Томас рефлекторно стрельнул в него недобрыми глазами, зрачок в которых вдобавок сузился.       — Томми, где служил? — развязно бросил Лугавой, покачивая рукой за спинкой стула.       Туман за спиной продолжал наползать, перекатываясь и клубясь, Коллинс издалека чувствовал его тошнотворный запах затхлости и уныния, а мышцы в его теле в одночасье задеревенели, будто к ним прикоснулся могильный хлад, чьё присутствие — он был готов поклясться! — Том слышал подле себя. Он дышал ему в висок и шептал что-то на языке, на каком ругаются вороны перед тем, как выклевать друг другу глаза и разорвать когтями крылья.       — Во Вьетнаме, — прогудел Томас, и необъяснимое сдавило его плечо.       Серёжа оглядел его с ног до головы, облизнув обветренную нижнюю губу ярко-розовым и влажным языком.       — Бойня в Сонгми твоих рук дело? — и он шире улыбнулся.       Краска от лица стремительно отливала, возвращаясь обратно в сердце, а то раздувалось, пухло, потому что кровь не хотела больше нестись по венам и артериям, и оттого в груди стало тяжело. Настолько тяжело, что одним вздохом нельзя надышаться, а если Том вдохнёт поглубже, то его лёгкие схлопнутся и грудная клетка провалится — и он просто перестанет существовать. Как хотел когда-то, стоя напротив непроходимых джунглей с винтовкой в руках и последним магазином патронов в кармане, но тогда у него была ярость — уничтожающая, безграничная, ничем не скрытая от чужих глаз, и Томас пользовался ею как оружием, единственным и самым сильным, коего сейчас у него не было. От той ярости остался лишь обгоревший запал, и никаким огнём нельзя поджечь его, чтобы он горел долго и ярко, во всяком случае, так хотел думать Том.       Наверное, поэтому он тогда выжил, потому что убивал прежде, чем к нему успевали подходить, и плевать, были ли они своими или же врагами, на которых не жалко потратить всю обойму. На войне нет людей, там есть животные, жадные до крови и металла, жестокости и осквернения всего человеческого… «Только ли моих рук дело?»       Том дёрнул плечом, ибо неведомая костлявая рука через пальто и рубаху впилась когтями в самое мясо, но от нервозного движения отступила, пока мужчина всё так же отстранённо глядел на ухмыляющегося Сергея, почти не меняясь в лице.       Твоих, Томас.       — Я в другой роте был.       — А, извиняй тогда… — расслабленно сказал Лугавой и задрал голову, смотря на ободранный потолок амбара.       Шёпот не унимался. «Ты солгал», — твердил он, просовывая склизкий тонкий язык к самой барабанной перепонке, пока Томас, теперь уже отчётливо, различал в его голосе крики сотни других мёртвых душ, и они визжали и бились о стенки черепной коробки с нарастающей силой.       Руслан снова натянул располагающую улыбку на свою физиономию.       — Ты смышлёного парня привёл, друг мой! — воскликнул он, благодарно смотря на Брана. — Если он так хорошо разбирается в оружии, то дела будет вести гораздо проще.       — А жена есть? — не утихал Серёжа, когда в очередной раз обратил любопытный взор на Тома, слегка приподняв густые брови.       — Нет, — задушено и одними губами выдал он, и туман проник в его рот.       — И детей нет?       «Заткнись… заткнись… Завали пасть!» — содрогалось всё внутри, но Томас смог только глухо промычать; на языке ощущалась оскомина.       — Чёрт тебя дери… — усмехнувшись, Сергей покачал головой. — Как у тебя всё плохо с социализацией.       Мужчина хотел удавить его, да так, чтобы хрустнули позвонки, и его пальцы сломали, вдавили в жилы юношеский кадык. Он представлял, как вцепится в его тонкую и кажущуюся такой хрупкой шею и сдавит её так сильно, как только может, с остервенением наблюдая, что от пережатых сосудов краснеют чёрные демонические глаза Серёжи, в то время как кожа неумолимо синеет, и его тело бьётся в конвульсиях в попытке получить хоть один глоток кислорода — но его не будет, Том позаботится об этом. Он вожмёт его голову в землю, ударит костяшками в горло… кровь льётся из мальчишеского рта, остекленевший взор устремлён вверх, куда дорога этому человеку никогда не будет открыта, и тело его больше не трясётся в припадке, а, значит, он умолк. Навсегда.       Липкий язык выскользнул из уха Томаса, и он периферическим зрением увидел изогнутую улыбку кривых и почерневших зубов, но стоило сдвинуть зрачки в её сторону, как она исчезла, вместе с ней и туман с привкусом гнили покинул глотку, оставив после себя солоноватое послевкусие, однако к нему можно было привыкнуть. Бран сконфуженно покашлял, пока его непонимающий взгляд обводил мрачное, бледное, дьявольское лицо подле него с такими же страшными глазами, сверкавшими металлическими искрами. Губы Тома были плотно сжаты, отчего тёмно-каштановая окантовка стала светло-коричневой, и сам он до безумия хотел вгрызться кривыми резцами в мягкую кожу — разодрать, прокусить, до мяса, до крови, — как съедала свои губы сестра, чтобы прийти в себя без единой возможности вернуться в тот ужасный мир грёз. Трепет наполнял тело, как у человека, находящегося на смертном одре в тревожном ожидании неизбежного, но Томас жив: он слышал внутренним ухом, ощущал пульсацией артерий и вен резкую сердечную дробь, от которой колыхалась ткань рубашки на груди. Он кинул взор на туман: тот уполз к щелям амбара и не двигался. Пение мёртвых его больше не донимало.       Всё… тихо. Так тихо, как никогда и нигде не было, потому память Тома заново, точно плёнку отматывали каждый раз в самое начало, воспроизводила отдалённый звук треска поленьев в огне, а грудину в одной точке грел кусочек чёрной глины. Мужчина не обращал внимания ни на Брана, что сидел в недоумении от повисшей тишины, ни на Сергея, вновь запрокинувшего голову к ветхому потолку, и крепко, хоть под слоем одежд, сжал маленький кулон на плетёной кожаной верёвке. «Я жив… Эрин, я ещё жив», — пусть его немую благодарность сестре отнесёт осенний ветер.       Том очнулся, подняв глаза на русских, и дрогнувшая его рука разжалась, опустившись под стол; тепло от кулона не исчезало. Казалось, прошли часы, когда он всё же пришёл в себя, но по растерянному выражению О'Нилла стало ясно, что помутнение длилось не дольше минуты.       Толстые губы Брана наконец разомкнулись.       — Собственно… мне интересно… м-м… — замялся он и, ещё раз кашлянув, отмахнулся. — Амбар выглядит, как хренова рухлядь, — думаешь, он будет надёжным тайником?       — Тайником? — многозначительный смешок вырвался из груди Руслана. — Тайник чуть дальше находится. Сюда мои люди лишь будут привозить товар, пока твои люди будут его распаковывать и сортировать. Затем к воротам подъедет грузовичок, заберёт товар, заберёт Тома с его помощником и повезёт их на… — он с деловитым видом поправил манжеты болотной рубашки с надетым поверх на неё молочным жилетом, расписанным цветастым орнаментом — …будем называть это «Складом».       «Сколько ещё у него таких амбаров?» — с лёгким уколом раздражения подумал Томас, и кусочек его сознания недолго, но ликовал, что давящие мысли ушли, вылетели через дырявую крышу.       — Полиция знает о Складе? — голос не его, точно из-под толщи воды.       Дело было даже не в амбаре: Коллинс не сомневался, что привозить товар будут либо рано утром, когда весь город ещё не отошёл от глубокого сна и оглушительной музыки в клубах, либо под покровом ночи, пока бдительные носы полиции направлены в сторону бунтующей молодёжи. Хотя нет — в амбаре тоже было дело. Он находился неподалёку от полуразрушенного района, кажущегося заброшенным и населённого отбросами общества всех сортов и мастей, и нередко в бетонном здании с разбитыми вдребезги стёклами обнаруживали наркопритон. Грязные деньги, пропахшие химией и травой оборванцы, трупы голых девиц с пеной у рта — и до всего этого какая-то сотня футов.       Но Руслан лишь беспечно разводил руками: какой глупый вопрос задаёт Томас, разве это может кого-то волновать? Кого-то, кто не первый год варится в преступном котле.       — Понятия не имею, — Яничев заулыбался. — Они, может, и знают, но кто станет им верить? Они до сих пор не поймали Зодиака.       «Да, но Зодиак в Северной Калифорнии, а мы…» — он отвлёкся. Острый взор карих полуприкрытых глаз впился в него откуда-то сверху; Бран цокнул, будто чавкнул, и уголки его рта растянулись под чёрными с проседью усами, когда Том заглянул ему в зрачки — буравчики впились в самую душу.       — Молчок, что за бредятину ты вообще спрашиваешь? — рассмеялся О'Нилл, но как-то делано, Томас ему не поверил. — В полицейском клоповнике есть свой человек.       — Дуглас не станет прикрывать нас, если копы пронюхают наши дела, — процедил он на полтона ниже своего и без того задушенного и хриплого голоса.       Впрочем, до тех пор, пока Бран лицезрел Серёжу, чьи угловатые черты, к слову, в который раз окаменели, и он, почти не моргая, глядел будто бы на Томаса и одновременно сквозь него, на посветлевшую от прояснившегося неба стену, и Руслана, он непоколебим. Ведь говорил же, что чужакам не место в их кругах, а сам… Бран в душевной расслабленности откинулся на спинку скрипучего стула.       — Значит, ты попросишь его об этом, м?       От его слов бровь Тома непроизвольно дёрнулась: лицевые мышцы свело от подкатившей к горлу волны недовольства, и О'Нилл только по его стальной радужке понял, что мужчина находился на грани, отделяющей его от абсолютного безумия. Именно безумия. Он не хотел вовлекать Дугласа в круговорот безрассудства, как делал это на войне, за что поносил наказания от сержанта, корчась на земле в попытках заглушить тупую боль в боку от твёрдого армейского сапога, за непреднамеренные…       «— Снова избиваем солдат, рядовой Коллинс?!»       Увечья — то юношеская пора. Но Томас не настолько вменяемый человек, каким Бран его себе воображает. Разве могут дремучий лес и буйная река воспитать кого-то без дикарских повадок?       Перед Томом мелькнула густо поросшая волосами, крепкая рука О'Нилла и внезапно схватилась за рюмку. Он одним глотком опрокинул в себя разъедающую стенки горла водку, после чего с рыком поставил стопку на стол так, что она звякнула, и улыбнулся.       — В таком случае, меня всё устраивает, — спокойно молвил Руслан, на что Бран несколько раз кивнул.       — Да, меня тоже.       — Ты где рос, Том?       Серёжа опять ухмылялся. От прищура в уголках его глаз собрались морщинки, и чёрная радужка почему-то засверкала, как и серебряный крестик на мочке его уха. На него все разом посмотрели, лишь Руслан одарил парня безынтересным взглядом и переключился на узорчатый портсигар, который он достал из внутреннего кармана, и зажигалку, кажется, с двуглавым орлом. Томас молчал: он силился понять все те знаки, какие подбрасывал ему Сергей — ведь неспроста же все эти зубастые ухмылки, странные вопросы, изучающий вид, — он тоже что-то знал.       — Это как-то относится к делу? — безразлично спросил мужчина, едва поведя плечом.       Парень всплеснул руками.       — Нет, нет, просто говор у тебя… странный, знаешь, — затараторил он, подвинувшись вплотную к столу, в который с шуршанием ветровки упёр полусогнутые локти. — Шотландия?       — Ирландия.       Серёжа как-то наигранно и совсем по-детски нахмурился, влажные от языка губы надулись, словно он уличил Тома во лжи.       — Какой-то ты черномазый для ирландца.       «Скажу спасибо своей мамаше». Бран хрюкнул со смеху, что вполне ожидаемо, а Руслан поджёг сигарету, которой он до этого методично постукивал о железную крышечку, после чего довольно громко, даже резко захлопнул портсигар, и Лугавой вздрогнул, отодвинувшись назад теперь уже без улыбки. Точно хлопок стал для него сигнальным флажком, что пора заканчивать допрос.       А он ли это был?       Руки Томаса под стол сжались в крепкий замок — как в тот раз, вчера, когда Эрин переплела его пальцы со своими, правда что сейчас хватка была куда жёстче.       — Я цыган, — спокойно отозвался Коллинс.       Да, цыган. Кожа его изжарилась до желтоватой смуглости за долгие девять лет под палящим солнцем во Вьетнаме, и его округлые губы всего лишь следствие безжалостной генетики, но ведь глаза-то серые и нос с горбинкой — разве может он быть негром? Конечно, не может, и все в клубе верили в эту сказку, что он ирландский цыганёнок, этим и было всё сказано. Сам Томас не хотел отождествлять себя с ненавистной ему мулаткой, что родила его, и её черномазыми предками, о коих он слышал лишь на словах и ни разу не видел, только на фотографиях, стоящих на тумбе в прихожей; помнится, одну из них он даже разбил, будучи обозлённым на мать, которая отказалась пускать его к родному отцу, а отчим-свинья, её верная псина, скрутил тогда ещё маленького Тома и запер в комнате. Не было в ней ни окон, ни тайного хода, и он с отвращением вспоминал, как лил горячие слёзы на родительскую подушку и клялся сам себе, что когда-нибудь сбежит из этого проклятого дома.       Всё же сбежал. И теперь наблюдал за тем, как Руслан вдруг поднял голову, быстро набрал в лёгкие едкий сигаретный дым и тут же выдохнул его одним плотным потоком.       — Так Серёжа тоже цыган, — с толикой удивления произнёс он. Затем улыбнулся: — Я думаю, мы просто обязаны сработаться.       Яничев поднялся со стула, зажав в зубах сигарету, следом за ним неуклюже подорвался с места Бран, отчего стул покачнулся назад и мог бы упасть, но он лишь со скрежетом отскочил от его ног, и сделку вновь скрепило рукопожатие, хоть Серёжа и продолжал сидеть, закинув щиколотку на колено; на сей раз выглядел он довольно отстранённым и по-странному равнодушным. Однако Том недолго созерцал его лицо, всего на секунду его глаза остановились на отблеске старинного платинового перстня, который казался слишком тяжёлым для тонких и хрящеватых пальцев Лугавого, но мужчина почти сразу отвёл глаза, когда встал, и был готов протянуть руку Руслану, как тот неожиданно покачал головой всё с той же мягкой улыбкой.       — Есть кое-что, что я должен отдать тебе прежде, чем мы заключим сделку, — сказал он, точно вежливо сделал замечание.       Рука Томаса опустилась: он стал серьёзнее от незнания того, что задумал этот белобрысый чудак. Глубокая морщина прорезалась между бровей, когда Коллинс чуть опустил голову.       — Что именно?       — Это презент, — и снова смешок.       Видимо, без этого никак обойтись нельзя, и оттого Том шумно выдохнул. Бран предупреждал о чём-то подобном, когда они ехали в машине — чтобы не привлекать лишнее внимание к себе ревущими моторами байков, — оба ещё сонные, едва вставшие с постели, зато О'Нилл уже тогда пыхал энтузиазмом, пока Томас ожесточённо обдумывал вечерний разговор с Мартой. Не стоит и говорить, что он подкосил его, выбил из колеи с такой силой, что мужчина рухнул на пол, ударившись головой, и теперь она неприятно пульсировала, кровь с бешеной скоростью гнала по венам… Впрочем, потом он с ней почти не разговаривал. Тем не менее, он условился с Браном, что примет любой сюрприз как должное.       Прикрыв глаза, Том слабо кивнул Руслану. Он в тот же момент пихнул в плечо Серёжу, чьи черты почему-то были удивлёнными: он с непониманием глазел на Коллинса, затем заметался и рванул за Яничевым, что-то быстро бормоча ему на русском, но он только подгонял юношу к ящикам в углу амбара похлопываниями по спине.       — Maith thú as gan tabhairt suas, — наклонился Бран к Томасу, сложив руки на широкой груди. — Cibé rud a bhronnann siad, beidh sé ina shiombail dár gcomhoibriú.       — Is cuimhin liom ár gcomhaontú, Bran.       Он усмехнулся — куртка на его плечах подпрыгнула.       — Я в этом не сомневался.       Слова Брана были чуть не прослушаны, пока Том сосредоточенно следил за плавными движениями Руслана, резковатыми вздрагиваниями Серёжи и как они вместе шли к столу с чёрным вытянутым кейсом в руках Яничева, который впоследствии с загадочной ухмылочкой набрал код на замках чемоданчика. Его пальцы нажали блестящие кнопки — крышка скакнула верх и замерла, пойманная ловкой рукой Руслана. Когда же Томас наконец-таки увидел то, что лежало в кейсе, его брови поднялись от удивления: в выемке лежал начищенный до блеска двуствольный обрез, какой можно было встретить только что у старых копов, заигравшихся в шерифов. Ладонь сама потянулась к оружию, и Том не стал сопротивляться желанию поскорее взять его в руку, даже стянул кожаные перчатки, чтобы в следующий миг ощутить немалый вес этого, казалось бы, не самого большого ружья.       — Это наш отечественный ИЖ-58. Мне почему-то подумалось, что ты должен быть ценителем оружия, — с таинственностью в голосе произнёс Руслан, но мужчину это уже не смущало.       Он с неподдельным интересом разглядывал на дереве замысловатую гравировку, где вырисовывались трехлистные цветы с кружочками внутри, завитушки, улитки и точки разных размеров. Еле касаясь, Том провёл пальцами по отполированному металлу и крепче сжал лакированную, а оттого идеально гладкую ручку обреза. «То, что нужно», — он довольно хмыкнул.       — Какого года выпуска? — спросил Коллинс и ради любопытства вытянул руку с ружьём вперёд, на долю секунды целясь в амбарную дверь.       — Конкретно этот — семьдесят четвёртого. Но он в отличном состоянии, им никто не пользовался.       Вслед за словами Руслана Серёжа три раза кивнул, будто бы это должно было ещё больше убедить Томаса принять подарок, впрочем, оно было лишним: мужчина уложил оружие обратно в кейс, мельком, но одобрительно глянув на Яничева, который расплылся в новой дружественной улыбке.       Том протянул ему руку. На этот раз без перчатки.

***

      «Так, это «Heart», значит, серо-голубая обложка…» — проговаривала про себя Эрин, держа в пальцах виниловую пластинку, пока её зрачки молниеносно перебирали чехлы, альбомы и картонки, разбросанные на махровом ковре, оттого превратившиеся в мешанину из ярких насыщенных цветов и чёрно-белую рябь лиц, надписей, рук, тел.       Бесчисленную коллекцию звукозаписей, некогда уложенных в коробку с особой любовью, Эрин обнаружила перевёрнутой на пол после визита в её квартиру Томаса. Не было и дня, чтобы девушка не думала о том, в какой разгром брат привёл её комнату и что вот уже более двух часов она горбатится, складывая вещи на прежние места и восстанавливая свой сдержанный творческий хаос. Впрочем, она простила Тома. Да, именно так: ещё когда Эр держала его руку в автобусе, не осталось сомнений, что она простила ему эту глупую выходку, потому её это больше не волновало — только беспорядок, но ведь его можно устранить. Ритмичная музыка била из решётчатого динамика радиолы так громко и долго, что девушка полностью растворилась в мелодии, со всей экспрессией напевая себе под нос, в то время как её бёдра бесстыдно покачивались из стороны в сторону, пока она медленно вставала с пола, и изредка её рука извивалась в воздухе, возносилась над головой и плавно опускалась на обложку винила. Она разобрала лишь полкоробки, и многое ещё было не сложено, а сброшено на ковёр и стол; эта участь не обошла даже пурпурный диван, на который Эрин вдобавок скинула старые журналы.       Она бы и дальше кружилась в танце, совсем забыв об уборке, если бы не увидела Томаса: он стоял в арочном проёме, пряча руку в кармане кожаного пальто, а вторую крепко сжимая в кулак, и девушка была уверена, что хотя бы часть её диковинного танца он лицезрел на протяжении минуты, потому на его желтовато-сером лице отразилось смятение. «И снова эта угрюмость…» — промелькнула мысль в голове, от которой Эрин слегка улыбнулась. Невесомым движением она выключила радиолу, прокрутив колёсико до щелчка — теперь и на её крышку были кинуты вездесущие пластинки.       Девушка пружинистой походкой приблизилась к брату. Она не слышала ни как за ним захлопнулась дверь, ни тяжёлых шагов по паркету, даже его продолжительный взгляд — а он определённо был — она не почувствовала, когда стояла к нему спиной, но всё равно Том был напряжён, оттого нервозно перебирал в побелевших пальцах ключи.       — Меня радует, что ты уже освоился, — кивнула на них Эр, растягивая губы в улыбке. — Я заждалась тебя.       Зрачки мужчины дрогнули, обратившись к той неразберихе, что творилась в комнате, и он выглядел так, словно видел помещение впервые: брови его чуть приподнялись, всего на долю секунды, а кулак шмыгнул в карман пальто, зазвенев ключами о брелок.       — Я звонил тебе несколько раз, — прогудел Томас, когда его блуждающий взгляд остановился на лице сестры.       За весь день она ни разу не задумывалась о том, что он мог ей звонить, хоть и прекрасно помнила о его обещании прийти, которое она с большим удовольствием смаковала вчера, когда мужчина всё же ушёл, потому Эрин покорно ждала брата, как ждала моряка из долгого плаванья его жена, по её же рассказам, жаль, правда, соседи твердили иное, да кто будет внимать их речам. Девушка мельком обернулась на телефон, стоящий на тумбочке возле дивана, и на шнур с пластмассовой вилкой, что лежал на полу, выдернутый из розетки.       Ох, это случайность!       Она совершенно забыла об этом недоразумении.       — Как видишь, уборка шла полным ходом, пришлось отключить телефон от питания, — переведя ясный взор серо-голубых глаз на брата, Эр склонила голову к плечу. — Но ты в любом случае вовремя пришёл: я оставила настаиваться на столе чудесный чай с кардамоном.       Она растягивала слова, заставляя их тягучей струёй литься в уши Томаса, обволакивать пеленой его мрачные глаза, но ответом ей были лишь короткое мычание да сдвинутые к переносью брови, под которыми острыми уголками виднелись тёмные тени, переходящие в две полукруглые морщинки. Замешательство на мгновение блеснуло на лице Эрин: вспомнился вчерашний день, ливень, безжалостный и ледяной, воющий меж деревьев ветер, и Том — такой же раздражённый и нелюдимый, как припадки скверной погоды. Сейчас от него веяло могильным холодом. Слабо, но девушка чувствовала, что обмёрзшие призрачные пальцы касались её шеи и поднимались к подбородку, заползая под веки невидимыми тонкими червями. Она принялась расстёгивать пальто брата, и тогда холод, источаемый его крепким телом, больше не казался столь ненастоящим. Её обдало прохладой, точно окатило суровой волной, и пуговицы еле поддавались изворотливым пальцам Эрин, пока Том пристально глядел ей точно в полуприкрытые веки, как только он один любил это делать — она бы в жизни ни с чем другим не спутала этот хладнокровный взгляд.       — Какой-то ты чересчур серьёзный, — задумчиво проговорила девушка, будто самой себе, и задержала внимание на запёкшемся коротком порезе под левым глазом брата.       — Разговор есть.       Стоило ему вновь заговорить, как его голос в одночасье странно исказился: что-то булькающее и скрежещущее, словно ржавый металл тащили по асфальту — Эрин буквально могла слышать этот душераздирающий звук… но не было желания.       — Обсудим за чашкой чая, — чуть вскинула она длинные брови.       Но Томас гулко крякнул ей наперебой, когда сестра подняла на него глаза и встретилась с пугающе потускневшей до стального синего цвета радужкой, в которой зрачок буквально растворился: были заметны лишь его слабые очертания, переливающиеся почти чёрным оттенком. Пальцы Эр дрогнули, сжав пуговицу, а брат всё смотрел и смотрел на неё, точно забыл, как моргать.       — Марта беременна, — произнёс он, выдержав паузу, и давление в груди девушки разом схлопнулось с оглушительной силой, от которой зазвенело в ушах.       «Как славно. Возможно, ещё не поздно… — взгляд Эрин опустился на последнюю пуговицу пальто Тома, не поддававшуюся её цепким коротким ногтям, — …избавиться от балласта?» Её руки в мгновение пробила мелкая дрожь. Глубокий вдох, что не смог быть незамеченным Томом и на какой девушка понадеялась, желая успокоиться, но она лишь ощутила, как инеем распространился гнев по её коже, суставы под его беспощадным напором перестали двигаться без скрипов, и наконец Эрин с треском сорвала тугую петлю с круглой пуговицы.       Лицо её все так же оставалось спокойным — замороженным; ни один мускул не посмел дрогнуть без её ведома, пока она исступлённо мяла в ладонях грубые кожаные отвороты пальто, обитые жёстким курчавым мехом, которые хотелось с неистовством сдёрнуть с мужских плеч, чтоб — треск — глубокие разрывы появились на месте толстых швов. Эрин на мгновение ослепла. Она даже не успела понять, зачем воспалённый назойливыми мыслями мозг вогнал её зрение в туннель, в конце которого искажённо-бордовым пульсировал свитер на груди Тома. Он молчал.       Лишь дожидается.       — Какой срок? — безразлично спросила Эрин и, небрежно сжав отороченные края, стащила с брата неполюбившееся пальто.       — Три недели.       — Это точно? — вновь холод в её тоне, а от тяжёлой и волглой одежды, перекинутой через её руку, по всему телу разливалась липкая сырость, оттого и голос дубенел.       — Она проходила обследование.       Томас насторожился, напрягши трапецию и наверняка сжимая кулаки, чего Эрин нарочно не стала замечать, когда, протискиваясь боком, обходила брата стороной, однако до её ушей всё равно долетал еле слышный стук колец друг о друга.       — Располагайся, — выдала она, подойдя к вешалке, и пренебрежительно махнула рукой в сторону дивана. — Только сдвинь бумаги в сторону, если будут мешать.       Она не хотела больше говорить об этом страшном, непонятном происшествии, с каким в её квартиру заявился Том, от которого она никак не ожидала услышать подобные и весьма прискорбные новости. Новая жизнь придёт в мир? Нет — не жизнь. Ещё одна болезненная обида на брата поселится в душе, если Эрин хоть раз ещё подумает о… «Отвратительно». Беременность, дети, семья — то, что девушка боялась увидеть подле Томаса, стало явью, жестокой и беспринципной, точно так и должно было случиться, но она знала, определённо знала, что выслушивать эту реальность ей осточертело — всё это было противно. Мужчине тоже: хмурые брови, севший голос, помутневшая радужка глаз, а в них плещется непонимание, варварски перемешанное со страхом. О, что за дьявольская проказа взвилась над их головами, раз нет им покоя ни в одном уголке мира, и в какой бы из них Эрин ни убежала вместе с Томасом, она была уверена, что проклятье пустится за ними вдогонку, наступая на те же следы, какие они оставили бы после себя. Не шутки, не игры, а ужасная правда…       Эрин начала стремительно бледнеть. Собственные кисти рук, густо осыпанные светлыми и тёмными веснушками, казались и даже ощущались настолько чужими, что любое её движение отдавало неестественностью, пока затылком девушка испытывала на себе свинцовый взгляд брата: он давил на неё, угнетал, ещё чуть-чуть — и её череп раскололся бы пополам. Он видел, он всё видел. Ничто не скрылось бы от бдительных глаз мужчины, и даже если бы она успела отвернуться от него прежде, чем кровь отлила от её лица, не так давно розового и сияющего, он бы всё равно понял — что-то не так. Разве это его сестру смогла обескуражить беременная девица? Разве это Эрин?       Жалкая пародия на драму. Надо играть натуральнее!       «Что это я? Не у меня ребёнок родится», — Эрин резко встрепенулась. Пальто брата теперь висело на крючке перед её лицом, но испускаемый им холод никуда не уходил. Впрочем, она уже была полностью окутана мерзлотой и слякотью, впитывала её в себя и, казалось, пахла перегнившими листьями и едким серым туманом, — девушка обернулась к брату; нет, к его суровому взору стальной радужки с двумя крошечными чёрными точками.       — Я думал, что ты должна узнать, — хрипловатое признание слетело с его сухих губ, а Эр только с деловитым видом откинула в сторону упавшую на ресницы растрёпанную чёлку.       — Что же, я рада.       Она двинулась в сторону кухни, преднамеренно состроив вид, что совсем не замечает ни брата, ни его омрачившееся тяжёлыми раздумьями лицо, до тех пор, пока он не навис над ней, словно громоздкая туча, и его пальцы сковали её плечо. Не жёстко, нет, его прикосновение она могла разорвать, всего лишь сдвинувшись вбок, но оно было требовательным, просящим задержаться ещё хоть на полминуты, просто чтобы Том был услышан.       — Эрин… — голос его надтреснул, стоило сестре обратить к нему надменный внимательный взгляд из-под тёмных длинных ресниц.       — Что, Томас?       Полное его имя, да ещё и возведённое в особую степень неприязни одной лишь интонацией, заставили мужчину поморщиться, как при громком, содрогающем внутренности звуке.       — Это важно.       — Знаю, — кивнула Эрин на его больно серьёзный тон, пока её руки поправляли вязаную кофточку на груди. — Мило с твоей стороны, что ты не оставил меня в неведении. Иначе бы ребёнок родился, а я ни сном ни духом о его существовании.       — Не повод для очередного спора.       — А кто собрался спорить? — усмехнулась она. — Ты не отец, Том. Эта роль подходит тебе так же плохо, как и твоей Марте прикидываться наивной дурочкой. Если она всерьёз думает, что ребёнком сможет тебя привязать… — из неё вырвался тихий смех, от коего брат, казалось, только больше посмурнел. — Ну и глупость же!       — Что ты хочешь этим сказать? — насторожился он, его пальцы на плече Эрин ослабли, а она лишь покачала головой, поджимая губы.       — Я давно уже всё сказала.       Секунда, мимолётное движение плечом — и девушка обогнула Тома, шлёпая босыми ногами по прохладному паркету, а её нос сам по себе важно задрался к потолку, пока она прислушивалась к мужчине, что всё стоял на месте и — она чувствовала, — не моргая, провожал её осуждающим взглядом в спину. «Обиделся, ну конечно же…» — фыркнула про себя Эрин, когда в гостиной всё же заскрипел диван под весом брата и что-то щёлкнуло, став последним звуком, который поглотила ненасытная тишина квартиры.       Девушка замерла посреди кухни: ноги не хотели больше тащить её, хоть до стола и оставался какой-то жалкий метр, но сделать не то, что несколько, всего один шаг было выше её сил. Брови сводило судорогой, оттого что Эр хмурилась и слишком пристально смотрела на фарфоровый чайник, расписанный цветочными узорами. Она хотела в них забыться, раствориться в аромате кардамона, что распространился по всему крохотному помещению и точно постелился ковром на кафель, и всё равно злость колола её изнутри — маленькие иголки ежесекундно впивались в бескровную плоть, прокладывая себе путь к самой кости. Как это мерзко. Как это мерзко — ощущать ледяные кончики пальцев на собственном подбородке, на губах, как они мнут и оттягивают грубую кожу, испещрённую стянутыми, торчащими вверх корками.       Пусть будет в крови.       «Томас, какая же ты… какая…» Ах, что он наделал! Как смеет он сидеть сейчас в гостиной и осуждать сестру — за что? За правду, колкую и точную, как пущенная в яблоко стрела, за то, чем Том сам обладал в детстве; его излишняя прямолинейность порой не доводила до добра, никому она не нравилась, но он усердно не хотел себя сдерживать, а потому высказывал всё в лицо, и затем дрался до рассечённых губ и бровей — за это Эрин его любила. За это же теперь ненавидела. Уж лучше бы она не знала ни о Марте, будь она неладна, ни о ребёнке, мысли о котором не давали покоя, пульсируя в венах, возможно, тогда бы девушка не боролась с желанием вытолкать брата за дверь и навсегда отобрать у него ключи. Ох, как он посмел… Нет предателю никакого оправдания. «Какая же ты эгоцентричная мразь».       Резкая боль разрядом тока прошлась от губ до уголков рта. Эрин вздрогнула, стоило отнять от лица пальцы с размазанным пятном крови на одном из них, а на языке ощущить разъедающий привкус металла, и из неё вырвался судорожный, но тихий выдох — нельзя, чтобы брат услышал. Она не хотела видеть его обеспокоенное лицо перед собой, неумело скрытое под маской безразличия, и выслушивать ожесточённые попытки устроить ей взбучку за то, что она вновь обгрызла губы до мяса, а ведь ранки с их первой встречи ещё даже не зажили. Неужели только она одна помнит, что это было привычкой Тома?..       Всё тело разом отрезвело, тепло прилило к пальцам рук и ног, но в животе поселилось зудящее чувство тревоги, когда Эрин, спохватившись, ринулась к салфеткам на столе и принялась настолько старательно оттирать последствия собственных переживаний, что алая кровь быстро облепила её губы, проникла в рот, окрасила зубы. Но девушка не останавливалась: её округлённые глаза остервенело следили за концентрацией красного на измятых листах тонкой пупырчатой бумажонки; кружочки с неровными краями становились всё меньше и бледнее, пока в конечном итоге не исчезли вовсе — так ей казалось, но смазанный слой крови на масляном стержне помады, коим Эрин обильно намазала губы, ни разу не поморщившись от горькой мяты, что как назло тоже пробралась к кончику её языка, обжигая его, говорил об обратном.       Но, может, ей стереть к черту надоевшую помаду, снова зубами разодрать губу, чтобы бордовые струйки чуть ли не стекали по подбородку, и выйти к Томасу с этим ужасом на лице? «Смотри, до чего ты меня довёл, изувер!» — закричала бы она на него что есть мочи. Что бы тогда он сказал? Как стал бы смотреть на любимую сестру? О, в его серой радужке уже давно Эрин не видела слабого отблеска сопереживания и человечности, ведь именно эти глаза когда-то глядели точно в её зрачки и нагло врали.       «— Я не уйду, Эрин. А если и уйду, то только с тобой…»       Лжец!       «Театральщина», — пресекла себя девушка, морщины на лице тут же разгладились. Нет, она переигрывает; врываться в комнату с кровью на губах и в истерике будет равноценно паршивой трагедии, которая разве что сможет вызвать жалостливый смех публики. Эрин вздохнула, прикрывая веки и выпрямляя спину, и теперь её бесстрастные черты походили на Томаса, не оно ли — совершенство? В одной её руке зажата плетёная ручка китайского чайника, в другой — две кружки с не отмытой от стенок чайной патиной, и её веснушчатые ступни уверенно шли к гостиной, откуда доносился едкий запах сигарет. Воняющий черносливом табак перебивал мягкий аромат кардамона, мешаясь с беспокойством, витавшем в воздухе, горьким миндалём и сладким карамельным яблоком, какими пропиталась каждая вещь в её квартире, и Эрин подумалось, что зажги она сейчас спичку, по её комнате, от потолка до пола, прошлось бы огненное кольцо.       — Что ты будешь делать? — ненавязчиво поинтересовалась она, ставя на край стола чайник и кружки.       Том источал это беспокойство. Он сидел, сгорбившись и уперев локти в колени, пока никотиновая палочка в его пальцах дёргано двигалась то верх, то вниз, и периодически мужчина подносил её к губам, но чем больше он вдыхал ядовитого дыма, тем сильнее покрывалось мраком раздумий его лицо. И, услышав спокойный голос сестры, он мельком посмотрел на её фигуру со скрещёнными на груди руками и глубоко затянулся.       — Ничего.       — Совсем ничего?       — Аборта не будет, если ты об этом, — стряхнул Томас пепел на стол и будто бы стыдливо спрятал глаза.       — Она настояла?       — Я настоял, — хмуро и злобно выплюнул он.       Кого он пытается обмануть! Эрин вздёрнула подбородок, а ногти впились в крупную вязку кофты, словно желая протиснуться сквозь пушистые петельки. Нет, это не Том. Кто угодно, любой человек на планете, но не её Том, потому что она не узнавала его больше. Он страдает, он мечется, он всерьёз думает о ещё не родившемся младенце, и для полноты картины не хватает только на безымянном пальце кольца — злополучного обруча, лишающего свободы. Не быть ему стремительным, как река, и первобытным, как лес, пока он обременён ребёнком и женщиной, не ей, не сестрой, а той несчастной, которой вздумалось обуздать дикость, ненависть и страсть, но, да будет ей известно, эта волна, кишащая демонами, захлестнёт её — она в ней и утонет.       Брат, услышь меня!       Томас в очередной раз сделал затяжку. Светло-серый, как будто светящийся дым, изгибаясь, медленно тёк вверх по его губе к ноздрям, а затем резко оборвался, когда брат порывисто выдохнул полупрозрачную табачную струйку.       — Почему? — потребовала Эрин, отчего её сердце боязливо сжалось.       — Не знаю… — отрезал Том, недолго помолчав. — Не имеет значения.       — Ты хочешь детей, Томми?       Его имя вновь неприятно режет слух — но девушка делает это намеренно. Она почти что ликует, когда видит, как тяжело брат глядит на неё, храня жёсткое молчание, пока наконец его взор не опускается на стопку глянцевых журналов, неаккуратно разложенных на столе; никотин снова наполняет его лёгкие.       — Нет, ты же знаешь, — еле заметно смягчается он и замолкает на секунду, прекратив поток серого дыма. — Марта хочет. Будет неправильно лишать её этой возможности.       «Будет неправильно плевать на меня и мои слова», — раздалось где-то на подкорке сознания, что вынудило Эрин непроизвольно сжать и без того растянутую ткань кофты. Главное, что её лицо не менялось, иначе брат давно бы всё понял. Сейчас она видела, что морщина между его бровей испарилась, оставив лишь характерный отпечаток на смугло-желтоватой коже, и некогда чугунная радужка его постепенно светлела, затухала, зрачок расширялся, но тень сомнения всё так же оставалась в его чертах — Томас думал над чем-то, что для Эрин было пока закрыто, недоступно. Его большой палец нервно оглаживал кончик сигареты, мизинец слегка подёргивался, и все эти мимолётные движения создавали нескончаемое мерцание отблесков двух серебряных колец.       Эрин выдохнула. Часть её Тома всё ещё проглядывалась в этом незнакомом мужчине.       — Не нужно… — забрала она сигарету прежде, чем он успел поднести её к округлым губам.       Тлеющий кончик, смявшись в гармошку, был вдавлен в гладкую поверхность стола. Потухла…

***

      — …и он просто кинул меня на мостовой. Помню, я ещё тогда удивился, почему он не скинул меня с моста, но, кажется, я слышал чей-то оклик в темноте — после него этот чокнутый ринулся от меня прочь.       В задумчивости Марта опустила палец на кнопку диктофона, медленно прожимая её до прекращения записи. Грифель карандаша упёрся в бумагу блокнота, дрогнул, прочертив короткую палочку поперёк красных линий, и женщина уже собиралась воспроизвести интервью вновь, но что-то её останавливало. Сипловатый голос мистера Андерсона растягивал слова и часто проглатывал окончания, потому Марта кривилась, когда видела помарки, графитовые отпечатки, зачерниленные слова почти в каждой строчке — всё это мельтешило перед глазами и рябило, точно непроглядный рой мух, какой жужжал в её голове вот уже последние два часа. Она хотела во всём разобраться.       Лёгкая статья о незадачливом грабителе, которая могла бы повеселить читателей, пока они бы попивали утром чашку кофе, давалась Марте отнюдь не просто: несколько листов записной книжки были потрачены впустую, исписаны и перечеркнуты, а расчерченная схема событий, что лежала прямо перед глазами на отдельном листе, никак не помогала связать хотя бы два слова. «Ради всего святого, мне через два дня сдавать это главному редактору», — подгоняла себя женщина уже в который раз и запивала волнения остывшим крепким чаем. Ничего не помогало. Пока её руки занимались написанием несуразного текста, мысли её были далеки от журналистики настолько сильно, что даже становилось совестно, когда Марта отмирала от унылой задумчивости, и её уставший взгляд натыкался на скудную пару строк. Она так мало написала, с её-то опытом… Тишина в доме совершенно не способствовала работе. Наоборот, она угнетала, давила; пытаясь сосредоточиться на сюжете, Марта то и дело отвлекалась на малейшие шорохи в коридоре или гостиной, появлялось спонтанное желание пойти и проверить, что же там происходит, хоть она и знала, что ничего особенного не увидит, разве что уснувшего на диване Клыка, впившегося когтями в кожаную обивку — Том многое позволял ему в своём доме. И сейчас Марта с неким опасением ждала его возвращения.       В её груди всё ещё было свежо то ноющее чувство обиды, зародившееся от нежелания Томаса менять собственную жизнь столь кардинально, как поменяла её Марта, переехав из родительского особняка в маленький невзрачный дом, стоящий недалеко от залива на отшибе города, и теперь в её распоряжении не семь комнат, а всего лишь две, одну из которых Том благополучно делил со своей собакой, — но ведь Марта пошла на такое из большой любви, за это ей должно причитаться. Но ничего не было. Только вдобавок к обиде грыз стыд за тот стекольный осколок, что Марта, вспылив, бросила в мужчину. Ей было невмоготу смотреть ему в лицо, видеть короткий косой порез и понимать, что ещё хоть сантиметром выше — и Том остался бы слеп на один глаз.       Марта съёжилась от тех представлений, что вырисовывало её воображение; нет, она не хотела, чтобы так случилось, не хотела звереть, но ведь Том сам довёл её: заставил распалиться, заорать на него, ощутить себя значимой и властной, а затем резко перекрыл кислород — замолчал, когда женщине показалось, что они помирились. Он не сказал ей ни слова, даже не пытаясь скрыть, что был раздражён её выходкой, и часто поглядывал на её живот, точно хотел одним лишь взглядом серых глаз выжечь плод из её чрева. В эту ночь он не позволил ей прикасаться к нему, а рано утром, ещё до восхода солнца, скрылся из дома — Марта лишь в окне наблюдала подол его чёрного пальто.       Неотёсанный варвар, что он может знать о приличии.       Щелчок раздался в прихожей. Женщина вздрогнула всем телом и жадно влила в себя остатки чёрного чая, когда услышала стук собачьих когтей о паркет, за которым, как и всегда, последовала довольная усмешка и невнятное кряканье.       «Непринуждённость и улыбка… Пусть он только будет в хорошем настроении», — облизав горькие губы, Марта обернулась, и её пальцы непроизвольно сжали карандаш. Томас трепал чернявую макушку Клыка, что-то говорил ему, и нельзя было понять, английский это или ирландский, и одновременно вешал пальто на крючок. Он, казалось, улыбался, и Марту это обнадёживало. Вновь её взор обратился к блокноту с неаккуратными записями, где каллиграфический почерк сменялся кривыми закорючками и помарками, но только в следующий миг она шла к мужчине с книжечкой в руках, и вот уже в голове всплывали новости, какие она могла бы ему рассказать, а он непременно стал бы её слушать. Она приблизилась к нему, попутно вглядываясь в радужку его глаз и с облегчением осознавая, что она светлая, без тени былой хмурости; однако Томас насторожился, когда его взгляд задержался на мягкой улыбке женщины.       Вот дьявол… Она ненароком напомнила ему о вчерашнем.       «Непринуждённость, Марта…»       — У нас двойня? — наконец отозвался он с напускной серьёзностью.       — Дурак… — её голос чуть дрогнул от облегчения, когда она всунула ему в руки исписанную книжку, и, дабы скрыть волнение, продолжила на полтона громче: — Догадайся, кто первый из всего офиса получил эксклюзивный материал про нападение.       Зрачки Тома быстро скакали по строчкам, точно он даже не вчитывался в написанное, но Марте было достаточно и того, что он просто держал блокнот в руках, а не отделался от неё простым «мне всё равно», как это часто бывало, когда он был не в духе.       — Ты смогла взять интервью?       — Не просто взять! — женщина оживилась. — Кажется, я получила больше информации, чем полиция. Между прочим, после меня мистер Андерсон не пустил на порог мужика из Бостон Геральд, — сверкнула она глазами, чуть вздёрнув брови. — И что же это значит?..       — Глоб снова в выигрыше.       Том вернул ей книжку, и Марта успела заметить, как уголки его рта слегка растянулись в доброй усмешке, пока он глядел на детскую невинную радость, сверкавшую на её лице. Да, она рада, определённо рада!       — Марта Ли снова в выигрыше! Геральд могут поцеловать мою задницу, а я буду ждать от Глоб ещё одну премию, — прокрутила она карандашом в воздухе, словно произнесла заклинание, на что мужчина едва заметно усмехнулся.       И в тот момент этот короткий звук, больше похожий на приглушённое хмыкание, звучал для Марты лучше всякой симфонии, отчего волнение разом прекратилось: пальцы не подрагивали, а глаза блестели и нарочно избегали вида тёмного пореза — впрочем, они и вовсе его не замечали, заставляя женщину предаваться утешительным фантазиям, что всё хорошо. Ей было неважно, что послужило толчком для такого редкого явления, как улыбка на лице Томаса — вероятно, сделка прошла удачно, как он того хотел, — ей просто было приятно осознавать, что нервы и скандалы остались позади.       Лишь чёрный продолговатый кейс, чья металлическая ручка была зажата в крепкой хватке, смущал своим видом.       — Что там с русскими? — в любопытстве вытянув шею, спросила Марта, когда Том размеренными шагами направился в гостиную.       Он с особой мягкостью уложил чемодан на тумбу, что не слышно было, как пластмасса легонько стукнулась о дерево, покрытое кружевной салфеткой, и только чуть-чуть задела фоторамку. Пальцы Томаса легли на лакированную крышку, невесомо опустились на металлические колёсики с прочерниленными числами, и почему-то женщине думалось, что открой он кейс сейчас, его содержимое будет переливаться золотом и светиться, точно самая дорогая вещь на всей планете.       — Всё хорошо, — пробормотал Том, сосредоточенно набирая код на замках.       Марта снисходительно улыбнулась, облокотившись на тумбу, пока обострённые после ссоры чувства подначивало замалчивание мужчины. «Нет, это не ответ, Томас».       Это мерзко — так разговаривать, как он.       — Я хотела услышать что-то больше, чем «всё хорошо».       Лёгкий укол опалы в сторону высказанной неделикатности, и Марта уже готовилась важно задрать нос, вот только Том был слишком увлечён отполированным до блеска оружием, что лежало в кейсе чересчур аккуратно и не хватало лишь перенести его на бархатную подушку.       — Нужны патроны, — пробухтел Коллинс сам себе, после чего резко метнул взор на женщину. — Включишь это в новостной блок?       — Том, я только по нашей личной жизни могу составить целую криминальную статью, — усмехнулась она, заслышав короткое мычание и теперь глядя в спину уходящему в комнату мужчине.       Она врала. Том был скрытен в своих тёмных делах, и Марте думалось, что даже его товарищи не ведают, что этот человек замышляет на самом деле и что претворяет в жизнь. Он мало говорил о сделках, точно стыдился того, чем занимался, никогда не вдавался в подробности, рассказывая о новых лицах, а она лишь молча смиренно наблюдала, как он умело прятал очередной свёрток купюр в заготовленное отверстие в стене. То были грязные деньги, она не сомневалась. Будь последствия преступлений видимыми, Марта лицезрела бы пятна крови, порох и кокаин в тех местах, где Томас скрывал заначки до «лучших времён», в то время как в спинке кожаного дивана, где тайник уходил на десяток дюймов под пол, лежало всё то, что Том опасался оставлять в клубе. Склад всего ворованного, заработанного обманом или взятого в качестве трофея — и этот обрез, искусно покрытый лаком, с вырезанными рукой мастера узорами, должна была постичь та же участь угодить на дно хранилища, как и многое прочее оружие, золотые украшения, деньги, что без дела лежали в деревянном ящике неизвестно сколько времени.       Марта в задумчивости провела пальцем по стволу ружья, ощутив холод от прикосновения к блестящему металлу, и с кротким удивлением разглядела две русских буквы в маленькой прямоугольной рамке. «Трофей? Ещё один? Тому впору бы вместе с оружием приносить чучела животных».       Её палец в крови.       Она отдёрнула руку от обреза, точно ошпарилась, и ледяное железо вдруг почудилось раскалённым, когда в комнате, за приоткрытой дверью, что-то упало на пол, а в воздухе застыл сдавленный хриплый выдох.       И ничего.       Марта не знала эту тишину, что отделяла её от желания проследовать за Томасом и посмотреть на вещь, что навела шороху в доме, но она слишком хорошо знала, что поиск патронов не должен был занять у мужчины столько времени, сколько он уже простоял там, так и не издав ни единого звука более. Проклятая комната стала притягивать её ноги к себе, стоило женщине допустить в мыслях поползновения к желанию убедиться, что по ту сторону кленовой двери живут лишь её страхи — что там всё нормально. Шаг стал быстрее, сердце забилось чаще, пока суженные зрачки замечали мрачные детали, сулящие невесть какие неприятности: опрокинутая на пол фотография в обрамлении, открытый верхний ящик прикроватной тумбы, и вот уже слышалось прерывистое дыхание, шёпот на дьявольском языке наполнял помещение. Марта с ужасом видела: Том замер на месте, неотрывно смотря на военные жетоны в ящике, только пальцы на его руках подрагивали и губы судорожно шевелились, следуя тем словам, что он шипел со свистом.       С испуганным вздохом она бросилась к тумбе со слабой надеждой прекратить приступ Тома, но громкий хлопок не мог остановить то безумие, что застлало мужчину в одно мгновение — быстро и беспощадно, — отчего его графитовая радужка металась от угла к углу, словно он не узнавал место, где находился, а потому пятился назад, как загнанный и истощённый борьбой зверь.       Бормотание не стихало. Всё громче и громче, назойливее и отвратнее, будто трепет крыльев миллиона мух.       — Томми, посмотри на меня, — ринулась Марта к нему и попыталась сжать его похолодевшие ладони в своих. — Смотри на меня… Всё хорошо, это я, Марта. Очнись, ну же!..       О, один Господь знает, сколько раз такими словами она старалась избавить Томаса от галлюцинаций, что преследовали его с конца войны, и на её памяти ещё не было случая, когда он приходил в чувство не за пределами дома. Его успокаивал вязкий шум студёной воды, его убаюкивало колыхание облетевших крон деревьев — в изумье разбитые в кровь костяшки на его руках были отрадой.       Дикое животное.       Томас грубо оттолкнул женщину от себя, на долю секунды впившись ногтями в её костлявое плечо. Он не мог оторвать округлённых глаз от ящика и только глубоко дышал. Нечто дёрнуло его в сторону — не он сам, именно нечто, что вцепилось изувеченными руками в его грудь и спину, — заставив Марту вскрикнуть и отступить назад от неожиданности. Она всё ещё боялась его приступов. Она боялась того, что он мог сделать с ней в забвении. В один шаг Томас приблизился к тумбе; его пальцы нервозно дёрнули за позолоченное колечко ящика, выхватив оттуда то, что нужно было уже давно запереть в сундук и закопать на глубине шести футов в месте, где никто бы не нашёл. Но он сжимал в кулаке мелкую цепочку жетонов, которые ударились друг о друга, звенели, когда мужчина спешно надевал их на себя.       «Отче, будь к нему милосерден!..» — отчаянно билось в голове Марты попеременно с молитвой, что проносилась в мыслях с неистовой скоростью. Том резко наклонился к окну, оттого женщина подорвалась к нему, но осеклась, с тревогой замечая, как его движения внезапно стали плавными и доведёнными до автоматизма, когда он с осторожностью принялся оглядывать задний двор, будто по команде сержанта проверял территорию.       Марта не могла на это больше смотреть. Её дрожащая рука коснулась напряжённого мужского плеча и чуть погладила его, однако Томас в мгновение стряхнул её, круто развернувшись к женщине.       Бешеные чёрные глаза напротив неё. Блики — искры запала, тёмно-серая радужка — стена дыма от взрывов, зрачок — раззявленный в крике рот.       — Не трогай меня, — грозно гаркнул он на неё, но она совсем не узнала его голоса.       — Томми, я…       Марта не успела ни сказать слова, ни прийти в себя, как Том стремительно вышел из комнаты, подгоняемый неведомым желанием и порывами морского ветра, что прорывались через окно. Женщина бросилась за ним, но едва не столкнулась носом с хлопнувшей входной дверью — она только и успела выставить ладонь.       Вечерело. Серое солнце на кроваво-красном небе, что прорезалось сквозь сизые тучи, а на их фоне — чёрный силуэт в раскрытом нараспашку развевающемся пальто, идущий чётким армейским шагом к месту, где есть всё, что дарует ему покой. Холод, грязь и шорох.