Irish Whiskey

      Прожекторы слепят глаза, и даже плотные зелёные шторы не могут уберечь от их омерзительно яркого света, под которым любые пороки на лице проступают с удвоенной силой, а кожа делается мертвенно-бледной — зато как горит радужка под софитами. Она переливается всеми возможными цветами, иногда и теми их оттенками, в чьё существование сложно поверить с первого раза, но настолько это завораживающее зрелище, что обрамляющие веки тонкие нити блестящих слёз от перенапряжения и эмоций придают общей картине ещё больший шарм. Потому Эрин не могла оторваться. Она округлёнными глазами завороженно следила за движением губ актёра, что играл кардинала, как он взмахивал руками и вскидывал голову; её восхищало то, что она видела, оттого пальцы непроизвольно сжимали пакетик с искусственной кровью под тугим корсетом платья, и границы пятна на нём неумолимо разрастались.       За кулисами было душно: от проходящих мимо актёров и актрис разило духами вперемешку с потом и пахнущими кремами, в которых они чуть ли не купались перед нанесением грима — он, кстати, тоже пах. Пахли и костюмы какой-то стариной, будто бы они и правда принадлежали дворянам восемнадцатого века и только для пьесы их достали из увесистого деревянного сундука с серебряными заклёпками и загадочными узорами на крышке. Но, каждый раз глубоко вдыхая такие привычные и полюбившиеся ароматы закулисья, Эрин чувствовала себя живой как никогда прежде, когда она находилась за пределами театра. Ей было хорошо, и никакие посторонние звуки не отвлекали её от созерцания происходящего на сцене. Мягкая мелодия, доносившаяся из оркестровой ямы, заставляла девушку покачиваться в такт и погружала в атмосферу средневековья, и ей думалось, что ещё чуть-чуть, и она сможет воспарить над полом от того вдохновения, которое переполняло её в этот момент. Она пребывала в подобном состоянии всегда: даже когда не играла и не репетировала роль, а просто стояла перед зеркалом в гримёрной, смотря на преобразившуюся себя в отражении.       Но сегодня на её плечо опустилась тонкая мужская ладонь, а вместе с ней испарилось и возвышенное чувство.       — Детка, ты немного переиграла, когда умирала, — прошептал Дэниел, склонившийся над ухом Эрин, отчего его русые пряди противно защекотали ей щёку.       До сих пор спокойное, её лицо изменилось: длинные брови сдвинулись к переносице, сделав серо-голубую радужку какой-то демонически тёмной, и не было в ней светлого проблеска, когда Эр в упор глядела на парня. Его неизменная полуухмылка, наверное, бесила её больше всего остального, хотя и вид смеющихся карих глаз с кукольными белёсыми ресницами добавлял к его образу ещё больше неприязни. Дэниел был, как и девушка, одет в расшитый крупными бусинами и толстыми сверкающими нитями фрак с белоснежной рубашкой, веером выглядывающей из-под него, однако Эрин казалось, что на его худом туловище любая одежда, даже самая роскошная, выглядела обвисшей и бесформенной, точно она держалась на вешалке.       Эр скривилась, отмахиваясь от надоедливых локонов парня, которые доставали ему до плеч, если не ниже.       — Заткнись! — разгневанно шикнула она ему в ответ. — Ты вообще не смог вжиться в роль брата, который из любви убивает сестру! Так что не тебе судить мою игру.       И она сразу отвернулась. Кем он себя возомнил, чтобы критиковать её актёрскую игру, когда сам еле смог отыграть свою собственную роль? Впрочем, Эрин и сама знала, что это его замечание — меньшее из зол, которые мог в перерывах между репетициями высказывать её коллега. Даже то, что теперь его тщедушные ручонки тянулись к ней в желании ухватить за талию, всё же удерживало актрису от намеренья вцепиться ногтями в его белоснежную кожу, на которой проступали голубые и лиловые венки, и разодрать её к чёртовой матери. Дэниел был идеален: никто не говорил в открытую об этом, но многие так думали и любовались его изяществом, от которого Эрин разве что могло стошнить; аристократ второй половины двадцатого века, белокожий и красивый — все хотели представлять его именно таким, потому закрывали глаза на устроенные парнем скандалы и драки, на его сволочную натуру и на то, что он мог заявиться в театр обдолбанным, ведь он же актёр, а творческие личности непостоянны. У Эрин не было этой привилегии. Свой скверный характер и бурные эмоции, стремившиеся наружу, приходилось держать в узде — для её же блага.       — Не дуйся, Эр, я всего лишь отметил твою ошибку, — негромко пропел Дэниел, специально задевая губами мочку её уха. — Постарайся в следующий раз, не знаю… не так натужно рыдать, хор-       — Чш-чш, тихо! Сейчас! — перебила его девушка, чуть поддавшись вперёд, но чужие руки на её животе успели сомкнуться.       Эрин уже не заботило, что там хотел наплести ей Дэн, пусть она никогда и не верила его словам, и почему он вдруг начал прижимать её к себе: со сцены раздавались заключительные фразы пьесы, которые принудили девушку трепетать, как то было до того, пока её не побеспокоили и не вернули с небес на землю — ей было так хорошо и легко, а сейчас малейшее дуновение своего же эфирного масла было ей отвратительно!       — Благоуханный юности цветок Страсть сорвала, несчастий повитуха, Бесчестия и гибели пророк. Увы! Увы! Как жаль, что она шлюха!       Слова кардинала прогремели на весь зал, после чего раскат оглушительных аплодисментов, свистов и восторженных выкриков затмил собой музыку, но, похоже, сами музыканты благодарили актёров и хлопали им с одобрительными кивками.       Глаза Эрин разбежались от зрелища сотен колеблющихся рук, которые отбивали звонкую трель, и она не услышала того, что ей сказал Дэниел, обжигая дыханием щёку, перед тем, как разжать руки на её талии и чуть подтолкнуть вперёд. Она лишь на мгновение обернулась на него — сначала с удивлением, а затем ледяным презрением — и подхватила полы своего пышного платья, выбежав на сцену с ослепительной улыбкой. Хотя, кажется, актриса вышла много раньше положенного, ибо кардинал со смятением на лице покосился на неё; но, может, это потому что она чуть не влетела в него? Эр не знала. Но она знала наверняка, что зрители рады вновь видеть её на сцене, потому девушка подошла чуть ли ни к самому краю и раскланялась; иногда кто-то из зала выбегал и вкладывал в руки или же бросал под ноги букеты цветов, связанных атласными лентами разных пастельных окрасов, и почему-то именно эти букеты взволновали Эрин больше, чем сам спектакль.       Еле удерживая цветы в двух руках, она улыбалась публике так широко и счастливо, будто сегодня была её первая успешно отыгранная главная роль. Чёрт с ней, будь это так. Девушка не знала, почему прежние мюзиклы, представления и эпизодические роли в постановках не вызывали у неё такой переполох в мыслях, как сейчас. Она была возбуждена, переполнена энергией и, казалось, не совсем здорова, раз даже толстый слой грима, делавшего лицо актрисы белым и почти что мёртвым, не смог скрыть проступивший малиновый румянец на её веснушчатых щеках. Её тело, упакованное в пять слоёв одежды, сотрясалось от эмоций, руки подрагивали, крошечные от света зрачки бегали от одной кучки голов в зале к другой, изредка замечали прошмыгнувших на сцену зрителей, что подошли к актёрам. И только спустя пару минут Эрин увидела скопившуюся у выхода толпу.       «Кажется, я плохо спала сегодня. Или вторая чашка кофе оказалась лишней…» — перебирала она возможные варианты, пытаясь найти оправдание своей невнимательности и перевозбуждённости.       Всё-таки недавний — и пьяный — визит брата в её квартиру не прошёл бесследно. Стоит ли говорить, что звонок соседей в тогдашнюю ночь напугал девушку куда меньше, чем то, что по итогу она увидела, когда всё же пришла домой? Правда, не столько страх овладел ей в тот день, сколько немое непонимание и непринятие произошедшего. Выдвинутые тумбы из углов с открытыми ящиками, в чьём содержимом хорошенько порылись, раскрытые платяные шкафы, откуда большая часть одежды просто-напросто была выкинута, а листы нового сценария раскидали по полу и хорошенько потоптались по ним грязной подошвой, — разве на это мог быть способен тот Томас, с которым Эрин встретилась четыре дня назад? В том погроме, представшем перед её глазами, было слишком много эмоций — злобы, гнева, даже отчаяния, — однако теперешний брат не выглядел, как человек, способный на хоть какие-то скудные эмоции. Он был холоден и нелюдим, вечно угрюм и немногословен… Впрочем, после позавчерашней ночи Эр уже не могла так судить с уверенностью. Годы прошли, а Том, похоже, остался Томом: тем самым, с которым девушка ребёнком бегала по вересковым пустошам и искала гнёзда малиновки; тем, кто отличался горячностью, возможно, больше, чем сама Эрин, и мстительным характером. Да, такой Томас смог бы заявиться к ней на квартиру и устроить хаос.       «Если он такое устроил, значит, был либо очень пьян, либо очень обижен на меня».       Либо всё вместе.       — Мисс О'Лири! — выкрикнули за её спиной несколько голосов поочерёдно. — Мисс! Можно с Вами сфотографироваться?       Эрин обернулась. На неё со стеснительной улыбкой смотрел какой-то паренёк с небольшой фотокамерой в руках, рядом с ним с пятки на носок покачивался другой от нетерпения, а из-за их плеч выглядывали девичьи лица с блестящими глазами и взбитыми кудрявыми причёсками. Эр на долю секунды показалось, будто она видела их в пятом ряду зала, однако мысль, что она стоит молча вот уже больше минуты перед первыми людьми, которые за всю её недолгую карьеру захотели с ней сфотографироваться, заставила её густо покраснеть. Актриса впихнула охапку цветов в чьи-то руки, что удачно находились поблизости, и, улыбнувшись как можно шире, кивнула поклонникам и подошла к ним ближе.       Фотосессия была недолгой: парень с камерой быстро клацал по кнопке и перебегал с места на место, воображая из себя профессионального фотографа. Впрочем Эрин было неважно. Она позволила себе скорчить на камеру пару забавных рожиц, и на плёнке, скорее всего, сохранились кадры, где она толстым чёрным маркером расписывалась на кепке второго парня под звонкий смех девушек. Камера незаметно для Эр исчезла из поля её зрения, и молодые люди начали перебрасываться короткими фразами, то обращаясь к актрисе, то разговаривая между собой.       Слова Эрин тянула из себя щипцами, и не только потому, что с утра до ночи играла одну и ту же тяжёлую роль, а в перерывах репетировала без остановки, что аж режиссёр начал беспокоиться об её эмоциональном здоровье; улыбка дрожала на её губах, девушка заламывала пальцы от усталости и желания поскорее оказаться в гримёрной, — но ведь это её поклонники, она должна уделить им время.       Холодок пробежал по спине. Эрин повернулась в сторону главного выхода, где огромной толпы зрителей и след простыл, лишь некоторые задержавшиеся стремились покинуть зал и у массивных деревянных дверей обходили кого-то. Сгорбленный силуэт, одетый в длинные тёмные одежды, наполовину освещённый мягким жёлтым светом со спины и почти чёрный спереди, стоял как вкопанный и не шевелился даже тогда, когда кто-то на него случайно налетал. Эрин прищурилась — это был её брат. Она не видела его лица, но две сверкающих точки, как блики на лезвии кинжала, в его глазах выстраивали в голове девушки черты Томаса: вот в памяти всплыли насупленные выцветшие брови, губы поджаты и плечи напряжены; он дышит размеренно и говорит неторопливо, пока ярость бушует в нём похлеще всякого урагана. От этих мыслей Эрин казалось, что именно такой Том стоит там, в дверях, и теперь его горящие глаза поселили в ней сомнение. Брат смотрел на неё. Выжидал, наверняка хмыкал самому себе и тихо проклинал. Наконец его голова дёрнулась, качнулась вниз, и мужчина не спеша отошёл от выхода, а через мгновение и вовсе пропал из виду.       Предатель.       Взгляд девушки медленно опустился на молодых людей, что уже успели сойти со сцены и на прощание махали актрисе, которая без улыбки смотрела им вслед с какой-то враждебностью в глазах, хотя юные фотографы этого не заметили.       «Недовольный… Всё-таки обиделся, значит? И хочет меня виноватой выставить!»       В который раз за сегодняшний вечер чьи-то руки внезапно обхватили плечи Эр, развернув её к себе.       — Иди сюда, моя… — Мэттью прервался, легко целуя актрису в лоб, чтобы в следующую секунду поглядеть на неё с улыбкой, полной восхищения и гордости, — … голубка! Вот! Я в тебе не на секунду не сомневался.       Но Эрин лишь смотрела на режиссёра немного исподлобья, чуть поджав губы, и только спустя время с каким-то нарастающим ужасом поняла, что неожиданное и громкое восклицание Мэтта нисколько её ни напугало, как и его прикосновение — настолько сильно она была сосредоточена на хмуром взоре брата, что померещился ей в темноте зала.       Подскочившая к ней Аня, разодетая в пышное розово-жёлтое платье с большим бантом сзади, также не вызвала у Эрин никаких эмоций, кроме раздражения из-за её счастливого выражения лица, как и задорного смеха Мэтта над ухом.       — Зрители просто в восторге от тебя! Целых четыре букета, посмотри! — радостно тараторила Аня, тряся перед лицом актрисы букетами.       — Боже… — сипло выдохнула Эрин.       «Боже, дай мне уйти отсюда…» — мысленно продолжила девушка, обращая глаза куда-то ввысь, как будто с потолка на неё могло свалиться спасение. Но оно не приходило. И её просьбы не были услышаны, как и прочие старые мольбы, что она твердила изо дня в день без сна, еды и воды, надеясь на пресловутую Вселенскую благодать.       — Эрин, не свались в обморок от радости, — язвительно выкрикнул Дэниел и призывно усмехнулся, однако реакции не последовало, как обычно это было, и улыбка начала сползать с его лица.       Зато Аня удостоила вниманием Дэна, когда грозно посмотрела на него, шикнув, и вновь обратилась к Эр со свойственной только ей простотой и радушием.       — Не слушай этого придурка, — она ещё раз покосилась на него и затем, переложив цветы в другую руку, приобняла актрису за шею, шепнув: — Ты молодец.       Эрин еле разобрала слова Ани и остекленевшим взглядом наблюдала за тем, как девушка отошла от неё, оправляя свою причёску, которая почти не пострадала за время выступления и выглядела идеальной, впрочем, как и платье; и щёки у Ани не горели красными пятнами так, как у Эрин, точно их густо натёрли помадой. Эта девчонка, вся в ажуре, шёлке и жемчуге, кажется, ещё никогда так не бесила актрису своим присутствием и улыбкой, несмотря на то, что её можно было спокойно назвать подругой — единственной подругой, которую Эрин приобрела за все семь лет, проведённых в Бостоне.       И почему она такая разозлённая? Неужели всего один недолгий взгляд брата вселил в девушку частицы его собственного негатива? Суженные зрачки Эр так и приманивали уже закрытые двери главного входа, хотя она была уверена, что если бы брат стоял за ними, она бы это непременно почувствовала, как будто от него на милю исходила аура беспричинного недовольства и гнева, от которых у О'Лири скручивало внутренности. Нет, она хотела уйти отсюда. Как можно скорее покинуть это место, этот древний театр, актёров и актрис с их смешанными ароматами, коими девушка больше не восторгалась, выбежать на улицу и столкнуться с Томасом. Он ведь ждёт её, верно?       Он точно ждёт и от ожидания ещё больше злится.       Она тоже злилась.       Краем глаза Эрин заметила, как Мэттью в развалку и раскинутыми в обе стороны руками подошёл к Дэниелу, заключив его в короткие, но тесные объятия. Мэтт не изменял своим привычкам: каждый спектакль, как бы он не прошёл, заканчивался похвалой от режиссёра с объятьями, поцелуями и громкими ободряющими словами. Он дрессировал — приманивал пряником, пичкал им сполна, а затем крепко бил хлыстом, чтобы никто не расслаблялся. Все актёры в театре «Колониал» испытали эти удары на себе, и все без исключения знали, что Мэтт не был таким дружелюбным, каким казался. И каждый рабочий день Мэттью был в жилете и брюках. Рубашка могла меняться на майку или водолазку, на ногах блестели то лаковые туфли, то поражали своей потёртостью кроссовки, но жилет и брюки были неизменной частью образа режиссёра, словно он в этих вещах родился.       — А ты, стервец! — воскликнул он, чуть отстранившись от Дэна. — Какие эмоции, какие движения! Напомни, чтобы я тебя в следующий раз отправил на Бродвей.       — Да я только с радостью, старик, — подмигнул ему актёр, после чего не торопясь приблизился к Эрин и даже как-то присмирел. — Ну давай, за отличное выступление.       Он сделал шаг, подойдя к ней вплотную, и его руки, облачённые в роскошную ткань, теперь покалывали её голые плечи. Эр пристально следила за его движениями, в особенности за ладонями, ибо от его тепла ей становилось плохо и мерзко, но она всё же обняла его: быстро, резко, возможно, чуть не сбила с ног, и уже через секунду девушка без оглядки бежала в гримёрную, чтобы скрыться ото всех и наконец-таки побыть наедине.       Дверь с хлопком закрылась, каблуки громко застучали по паркету и оборвались, когда Эрин остановилась напротив зеркала. Она ненавидела его. Всем сердцем ненавидела и то, что в нём отражалось. Не её лицо, нет: белое, как снег, пятно из-за слоя грима, что скрывал под собой смугловатую кожу и россыпь веснушек, пропадало на фоне ярко-бордового платья с пышными рукавами, украшенными небольшими светло-розовыми бусинами. Воротничок, манжеты и подол пестрили узорами, ленты на корсете тёплого жёлтого цвета били в глаза, хоть девушка и стояла в полумраке, освещённая лишь круглыми лампочками вокруг зеркала. Кровавая клякса в районе рёбер липла к телу и холодела, и от этого чувства Эрин скукоживалась. От прежнего пучка сзади не осталось ровным счётом ничего, зато рыжие кудри взъерошились и торчали во все стороны, неряшливо лежа на лбу и висках, как и косая чёлка, спадавшая на правое веко. Всё это безобразие прикрывал чепчик из полупрозрачной ткани, который Эрин медленно стянула с головы.       Она перебирала складки шелковистой материи, сминала края до треска, вытирая о неё руку, испачканную в ненастоящей крови, но девушка не успокаивалась. Напротив, её отражение выглядело пугающим и каким-то неживым, точно из зеркала на Эрин глядела не она сама, а исчадье ада сверкало почти чёрной радужкой и прятало в темноте свою физиономию, изрезанную глубокими и острыми тенями. Как у Тома. Будь она чуть дальше от отражения, вероятнее всего увидела бы именно его лицо… и разбила бы вдребезги зеркало, чтобы больше не испытывать на себе осуждающий взгляд.       — Что я такого сделала? Я же… Это же просто шутка.       Эрин не знала, кому шептала это: брату ли, что всюду преследовал её, как чёртово привидение, или оправдывала саму себя, хоть в этом и не было надобности. Она знала, что не виновата. Да и в чём она могла провиниться? Ведь то взаправду было шуткой — предоставить Томасу возможность узнать о пьесе в театре, и Эр с радостью увидела бы его среди зрителей, но кто же мог подумать, что этот ненормальный примет всё на свой счёт. Брат пришёл в бешенство, и Эрин понимала, что из-за неё, лишь только стоило вспомнить, с какой настойчивостью он ждал, когда сестра заметит его и обернётся, с каким озлоблением он смотрел на неё в дверях зала, а затем просто ушёл, оставив актрису в смятении.       Он всегда так делал. Его излюбленное клише.       — Изверг! — выругалась Эрин вполголоса, со злостью швырнув пропитанный кровью чепчик на стол.       Тихий стук в дверь нарушил гневный поток её мыслей. Девушка нахмурено посмотрела в сторону одиночного шума, который теперь сопровождался шуршанием и сопением; кто-то намеренно испытывал её нервы, переминаясь с ноги на ногу и молча.       — Аня, необязательно стучать. Это и твоя гримёрка тоже, — выплюнула Эрин, подходя ближе к свету.       Дверь приоткрылась, и в проёме показалось виноватое румяное лицо, от которого актриса только скривилась и отвернулась, когда Аня всё же тихо вошла, придерживая букеты обеими руками. В какой-то момент Эр послышалось, как девушка почти шёпотом попросила прощения, оставила цветы на тумбочке неподалеку от ширмы и лишь после этого подошла к своему столику.       — Мне показалось, ты что-то говорила, — просипела Анна задушенным голосом, мельком взглянув на Эрин, что продолжала буравить её тоненькую фигурку суровым и холодным взглядом.       От этаких жёстких гляделок девчушка ещё больше съёжилась, но Эр лишь повела плечом в раздражении и уселась перед зеркалом с явным желанием поскорее снять с себя тугой корсет вместе с панталонами и наконец-таки одеться в мягкий сине-красный свитер и жёлтое полупальто. Все эти образы — принцесс, дворянок, ведьм, иногда, бывало, нищенок — были прекрасны до поры до времени, когда спустя три акта представления ни натирали бока, кожа во всех этих одеяниях начинала преть, а когда всё же доводилось выйти на сцену в тончайшей ночнушке, Эрин всё равно задыхалась от духоты и посторонних запахов. Нет, они её уже не радовали. Ничто её не радовало в момент, когда мысли о настроении брата полностью поглотили её разум и взяли под контроль чувства.       — Ты не выглядишь… радостной, — снова осмелилась заговорить Аня, и на этот раз её реплика прозвучала почти как вопрос.       Осторожный вопрос с ожидаемой паузой, в которую девушка, как и всегда, вложила всё своё сомнение, нерешительность; обычно её смущение всегда забавляло Эр: она бесцеремонно смеялась, будто Анна была каким-то диковинным шутом, и в такие минуты особенно любила называть девушку Нютой, подчёркивая так её характер романтичной дурочки — к слову, этим прозвищем не брезговали и другие работники театра. Сейчас Эрин не хотела смеяться или хотя бы улыбаться, а любое мямление со стороны Ани только побуждало её к размышлению о том, как бы отхлестать девчонку по губам и выцарапать её чёртовы глаза, чтобы она не смела больше на неё смотреть.       Как жаль, что у Ани глаза не серые — так бы Эрин получила массу удовольствия.       — Просто я устала, — проговорила О'Лири холодным тоном, от которого её собственная кожа покрылась мурашками.       Она вытащила шпильки из и без того потрёпанной причёски, позволив рыжим волосам рассыпаться густыми волнами по её плечам. Так гораздо лучше… Эрин сдержала вздох облегчения. Надоедливая Нюта всё ещё сидела у неё под боком.       — Да… — выдохнула она и уложила букеты на свой столик. — Сегодня было тяжёлое выступление.       — И вялая аудитория.       — Ну, нет, Эрин. Вся сцена в цветах, ступить негде. А вспомни, сколько оваций было? — настаивала Аня, оживившись, отчего Эрин начала сожалеть, что вообще открыла рот. — Особенно в момент твоей смерти мне показалось, что зрители даже привстали с мест — настолько волнительно ты отыграла!       Чем больше Анна говорила, тем визгливее становился её голос, вдобавок резонировавший в помещении, и это делало его настолько громким, что, попав в уши, он моментально поражал мозг, который отвечал на возгласы болезненной пульсацией. Эрин скривилась — от боли ли в затылке, от Нюты ли, воображавшей из себя оратора — и не хотела ничего отвечать. Кажется, именно сейчас она осознала, почему брат был так холоден к ней в первый день их встречи, ведь никому не нравится, когда над ухом толкают громогласные речи.       — Если они и привстали, то только для того, чтобы увидеть, насколько сильно я переигрываю, — съязвила актриса, параллельно припоминая слова Дэна.       О, нет, ей было всё равно. Их перепалки с ним были чем-то вроде обязательного пункта в рабочем договоре, пусть и не всем в театре их извечные скандалы нравились, однако некоторые были твёрдо уверены, что между Эрин и этим соплежуем Дэниелом есть своя химия. Смешно!       Аня недоверчиво хмыкнула на замечание подруги.       — Эту чушь тебе Дэниел сказал? Нашла, кого слушать, — покачала она головой, когда её миниатюрные пальчики потянули хвосты банта за спиной. — Ты поэтому так быстро со сцены ушла после выступления?       «Она не видела. Не могла увидеть…» — промчалось в голове Эрин, выбив все другие назойливые мысли, отчего она едва заметно вздрогнула и замерла в ожидании дальнейших слов Ани. Актриса бросила короткий взгляд на девчушку, которая теперь выглядела более настороженной чем обычно.       — Или… — внезапно выдохнула Нюта, и Эрин резко обернулась на неё, нахмурившись.       — Что?       Анна поджала бледно-розовые губы в нерешительности, прежде чем заговорила: на этот раз так же тихо и с румянцем на щеках, как когда только зашла в гримёрную, извиняясь лишь за своё присутствие.       Всё-таки увидела. Глазастая дрянь.       — Ты ушла, потому что кого-то увидела? Просто мне показалось, ты смотрела на кого-то, кто стоял возле входа, и после этого…       — Тебе слишком часто кажется, Аня! — рявкнула Эр, заставив девушку подпрыгнуть на месте, и чуть сощурилась, когда бросила напоследок: — Тебя мама не учила в таких случаях креститься?       Рот Ани чуть приоткрылся, пока Эрин впивалась в её лицо взглядом больших и от бешенства ещё более округлённых глаз, но так ничего и не сказала, лишь с разочарованным вздохом отвернувшись к зеркалу, чтобы заняться причёской. Она никогда не могла выиграть спор, как бы ни пыталась, потому что была слишком мягкой и податливой, прогибалась под любое чужое мнение, в то время как О'Лири упёртым бараном стояла на своём даже тогда, когда заведомо знала, что абсолютно не права. Зато сейчас она права. Да, именно права, когда момент перевоплощения в себя обычную Эрин решила растянуть на много дольше, чем когда-либо. Её пальцы мягко и чересчур старательно втирали жирный вазелин в кожу, и краска на её лице становилась какой-то бледно-серой блестящей массой, скатывавшейся в своеобразный валик у границы волос на лбу и оставлявшей разводы на щеках и подбородке. Но чем сильнее девушка хотела продлить смывание макияжа, тем он, казалось, быстрее очищался, и тогда она, пыхтя, хваталась за салфетки, чтобы вытереть с лица отвратительную жижу.       Медленно… Всё предельно медленно, ведь ей некуда спешить.       Том должен ждать; мокнуть под дождём, захлёбываться в собственном сигаретном дыме и давиться от ненависти к сестре, но ждать — пока она не сочтёт нужным наконец выйти к нему. Хотелось бы ей всю ночь проторчать в театре, чтобы обозлённый брат выволок её под руки отсюда, но мандраж в теле не утихал: пятки жгло и пальцы дрожали от мысли о том, что она теряет драгоценное время, которое могла бы провести с ним. От этого её некогда плавные движения стали дёргаными, точно она была марионеткой в чьих-то неопытных руках, что без разбора тянули её за верёвочки, пусть девушка и предпринимала тщетные попытки успокоиться, просто замерев на недолгое время в нелепой позе. А затем тело актрисы сотрясала очередная волна дрожи и мурашек, и волнения, и тягучего ощущения того, что кто-то дышит ей в основание шеи, хотя и так понятно, что всё это ей мерещилось. Самым гнусным образом мозг обманывал её, и Эрин ничего не могла предпринять. Разве что поторопиться… Ну уж нет, она не опустится так низко, чтобы угодить Тому.       Тишина в гримёрной затянулась на добрых двадцать минут, прежде чем скрип стула резанул по ушам обеих девушек, когда Эр встала из-за столика. На её лице теперь не было грима: оно выглядело всё таким же смуглым, как и обычно, да и розовые щёки ничто не скрывало, но с каждой минутой румянец на них утихал. И вот она за ширмой — не контролируя себя, второпях развязывает шнуры на корсете, чтобы как можно скорее избавится от нескольких слоёв плотной ткани, в которой было так невозможно дышать. На кожаный мини-диван у стены летели сначала окровавленные ленты, банты и юбки, затем рубашки и украшения, сделанные из какого-то покрашенного железа, пока наконец Эрин ни вздохнула полной грудью; она была свободна от всего этого сковывающего барахла и не могла не радоваться, что ничего не липло к её животу.       Девушка и не помнила, как оделась, ведь свитер, усеянный бордовыми, ярко-красными и ультрамариновыми квадратиками, с синими брюками оказались на её теле слишком быстро — верно, так быстро даже Том не одевался, попав на службу. Тем не менее, когда актриса натягивала на себя пальто, она не могла оторвать взгляда от букетов, что лежали на тумбочке прямо перед её носом. Пёстрые хризантемы с солнечными серединками, алые розы, исчерченные тёмными бороздками по лепесткам, тонюсенькие веточки с крошечными белыми пушинками, похожими на бусинки, и в дополнение их стягивали атласные ленты, которым Эрин уделила больше внимания, чем цветам.       «Чудесно. Том как раз ненавидит хризантемы», — надев на голову берет, подумала она, когда её рука уже потянулась к одному из букетов. Хотя и без него, Томас, вероятно, смотрел бы на сестру так же презрительно, хмуря брови и морща нос. Эр в очередной раз отмахнулась от мыслей о брате, чтобы перед ним выглядеть как можно более непринуждённо, и пошла к выходу из гримёрной, по пути легонько похлопав по плечу Аню, которая всё прихорашивалась перед зеркалом. Ноги стремительно несли девушку через коридоры и двери и хоть бы раз споткнулись; маленький театр вдруг стал казаться огромным непроходимым лабиринтом — но вот главный выход, и сердце начало в припадке биться о грудную клетку от ожиданий и накатывающей злости.       Выйдя на крыльцо театра, Эрин моментально почувствовала прохладу после дождя, что дунула ей в ещё влажное от кремов лицо, однако спускаться вниз она не спешила: в конце лестницы, недалеко от последней ступеньки, стоял Том. Он не моргал. Мужчина впился взглядом в сестру, стоило ей одёрнуть задравшийся подол пальто, и выглядел мрачнее тучи, которая как нельзя кстати нависала над городом. Не она ли его спутница сегодня на вечер? Слишком хорошо они подходили по настроению, и Эрин самодовольно ухмыльнулась собственным колкостям, когда она начала нарочито медленно спускаться по ступеням. Правда, уголки её рта довольно быстро опустились, лишь она заметила, что брат сопровождал каждое её движение невыносимо тяжёлым взором.       Она остановилась перед ним — он стал угрюмее. Его фигура сгорбилась в одночасье, пряча руки глубоко в карманах, и приподнятый ворот делал его лицо более узким, зловещим и лишённым цвета, отчего Эрин могла бы попятиться назад, если бы не глаза. Они сделались горящими, точно то была не серая радужка, а стальной отблеск, и девушку захватывало подобное, каждый раз был как в первый — она хотела смотреть в его хмурые глаза. Она хотела разглядывать брата часами напролёт, просто подмечая для себя хоть какие-то новые изменения в нём, но… Ничего. Он не изменился. Не внутренне.       Насквозь промокшие волосы липли к его лбу, некоторые пряди торчали вверх и закручивались полукольцами, пока по его лицу скатывались крупные капли воды, что с подбородка падали прямиком на ворот тусклой красной рубашки в коричневую клетку. И его горчичные осенние ботинки, измазанные в грязи и опавших полуразложившихся листьях, совсем уж не вязались с той угрюмостью и задумчивостью, которые излучал их хозяин.       — Я не видела тебя среди зрителей, — с холодным спокойствием проговорила Эрин, но от её слов брат едва заметно дёрнул плечом.       — Не люблю спектакли.       Ещё одна холодная капля стекла от его брови, по скуле, обрамляя шевелящиеся жилы на висках, и в считанные секунды сорвалась, рухнув под ноги. Эр только хмыкнула: Том был не просто сердит, он был взбешён.       — Не вижу цветов в знак благодарности за мои старания.       — Сама же сказала — меня не было среди зрителей, — почти что прорычал он сестре и пошатнулся на месте.       — Тем не менее, ты пришёл и не попытался хотя бы произвести на меня впечатление.       Её голос прозвучал как-то неестественно громко в тишине, нарушаемой накрапывающим дождём, но вряд ли её могло такое беспокоить: она прощупывала почву, думала, как бы больнее уколоть мужчину, чтобы доставить ему хотя бы малую часть того дискомфорта, которые он принёс ей за последние одиннадцать лет.       Всё же Том знал Эрин гораздо лучше её самой. На её заявление он безразлично коротко промычал, на мгновение отведя взгляд в сторону мокрого асфальта.       — Этой охапки веников тебе должно было хватить, — буркнул Томас, кивнув на букет, что девушка прижала к груди.       — Ты как всегда крайне предвзят, — цыкнула она.       Впрочем, брату определённо пришлись не по нраву её насупленный вид и глаза, смотрящие не на него, а на какие-то сраные цветы. Том качнулся влево, и когда Эрин посмотрела на него, он уже стоял к ней намного ближе и, раздувая ноздри, дышал ей в лицо раскалённым паром.       — Разве я был предвзят, когда пускал тебя на порог собственного дома?       «Ты был невыносим. Ты был просто отвратителен, и я рада, что залепила тебе ту пощёчину», — негодование Эр всё-таки подало свой гнусавый голос откуда-то из недр мозга, и она бы солгала самой себе, если бы сказала, что не думала так, придя домой к Томасу. Один Господь знает, какие ужасные вещи приходилось совершать этому мужчине, раз его ребяческие злость и наивность переросли в нечто совершенно неподвластное, дикое и отпугивающее.       — Ты был зол, — констатировала Эрин, осматривая брата с ног до головы. — Впрочем, как и сейчас.       Даже через плотную ткань пальто она увидела, как мышцы на спине Тома напряглись, сделав его ощутимо больше, пусть он ссутулившийся был почти одного роста с сестрой. Его пробирающий до костей взор вновь скользнул по её лицу и, остановившись где-то на её щеке, был отведён в сторону, пока сам мужчина стоял вполоборота. Сейчас он был так похож на свою мать. На ту женщину, к которой Томас испытывал настолько сильные ненависть и презрение, какие, вероятно, не питал ни к одному человеку в мире. Эрин не могла насмотреться на его будто выточенный из камня профиль и просто проигнорировать те черты, что достались ему от матери. Тонкие прямые брови, между которыми залегла глубокая морщина, — как же часто Том хмурился и злился на кого-то, что раздражение не покидает его лица даже в спокойствие; серовато-алые пухлые губы с еле заметной окантовкой, что проглядывалась из-под коротких мокрых усов. И волосы его были в точности как у Брай, особенно намоченные дождём: тёмные, густые, с медным тёплым отливом, разве что прямые. Томас провёл по ним ладонью в кожаной перчатке, отчего его пряди ещё больше вздыбились, неуклюже торча в разные стороны, и разом стряхнул на землю крупные капли.       — И я не знаю, что на тебя так повлияло, — задумчиво проговорила Эрин, наконец отрывая взгляд от губ брата, когда он жёстко посмотрел ей прямо в глаза.       — Твоя месть. Я ничего не делал.       — Бездействовал, — кивнула она.       — Называй, как хочешь.       Том поморщился, и было видно, что надолго его терпения не хватит: оно лопнет, а девушке только и останется, что наблюдать за разгневанным братом, который хочет сравнять её с землёй. Но он не сделает этого — иначе погубит самого себя.       Эр тихонько вздохнула.       — Твоё бездействие огорчает меня так же, как и тебя мои безобидные загадки, — покачала она головой, переложив в руках цветы на другую сторону. Вдруг её низкий голос прорезался сквозь приоткрытый рот: — Я не мстила тебе.       «Ну, если только самую малость», — подумалось ей, на что Том, таращась куда-то на асфальт, несколько раз кивнул. Он знал, он слишком хорошо знал свою сестру, чтобы так просто поверить ей, когда она в таком же взрывном состоянии, как и он. Эрин так искусно врала, что иногда сама забывалась в собственной лжи, ни помня истины, но мужчина не пытался её разубедить путём долгих объяснений. Он действовал резко, грубо и наверняка, ведь только так добивался немого шока на лице сестры.       Не поднимая глаз на девушку, Томас запустил руку во внутренний карман распахнутого пальто, достав оттуда помятый флаер с обложкой сегодняшнего спектакля. Он впихнул его в руку Эрин и ещё более приблизился к ней с угрожающим видом.       — Это не было моим бездействием, — прошипел он ей в лицо, выставляя перед её носом указательный палец. — А это, блядь, не было безобидной загадкой.       — Что насчёт проникновения в мою квартиру? — с вызовом посмотрела на брата Эр, чуть задрав голову. — Мне среди ночи пришлось успокаивать бедных соседей, которые видели тот ужас, что ты творил. Они хотели вызвать полицию.       Том отпрянул и помрачнел, словно сестра его только что оклеветала, но в его зрачках блеснул какой-то странный огонёк, от которого Эрин стало как-то паршиво.       Он не раскается — не умеет.       — Хотели, но не вызвали, — пробормотал он себе под нос, на что девушка коротко хмыкнула.       — Я их отговорила, — напомнила она и, поморщившись, продолжила с презрением: — Ведёшь себя, как настоящее животное.       Радужка Эрин блеснула голубым бликом, и глаза мужчины в миг омрачились, став какого-то чугунного цвета; до её ушей донёсся непонятный гортанный звук, отдалённо похожий на звериный рык, и девушка не успела моргнуть, как брат вдруг вырвал у неё из рук букет и, подойдя к мусорке широкими армейскими шагами, со всей злостью швырнул туда цветы. Стебли ударились о металлическую панель, и от этого звука внутри Эр что-то болезненно сжалось, её длинные брови тотчас нахмурились, а руки скрестились на груди. Она скрипела зубами, что аж начала хрустеть эмаль, пока её взгляд был намертво прикован к Тому, что в два шага оказался стоящим вплотную к ней. Из его глаз летели искры; он снова выставил указательный палец перед её лицом, и девушке почему-то захотелось его сломать.       — Вот так повело бы себя животное, — прошипел он ей, точно гадюка, и отстранился, пряча руки в карманах.       — Смотрю, тебя это задело прямо до глубины души, — съязвила она.       К её удивлению, Том лишь покачал головой и раздражённо повёл плечом. Видно было, что он хотел высказаться, как обычно делал это в детстве, когда ничто их не стесняло, но сейчас между ними была преграда — стена из гордости и эгоизма, не позволяющая проронить лишнего слова.       — Хватит, Эрин. Просто хватит, — выдохнул он, и Эрин почувствовала его крепкую хватку на своём запястье. — Пошли. Проведу тебя до квартиры.       И он потянул её, как потянул бы своего пса за поводок, если бы тот всеми четырьмя лапами упёрся в землю, но Эрин не двинулась с места. Она отдёрнула руку даже с некой брезгливостью, памятуя о том, что Том буквально только что и правда вёл себя как животное, загнанное в клетку без возможности выбраться на свободу. Вот и сейчас брат повернулся к ней с отстранённым видом.       — Не нужно каждый раз тянуть меня за руку. Я и сама могу идти, — точно плевок в лицо прозвучали её слова, потому мужчина промычал и отвернулся.       Вновь тишина; вновь Эрин потеряла счёт времени, не заметив, как от театра они переместились к парку, густо поросшему деревьями, от ливня с которых облетели листья, а с веток наземь со стуком падали капли, отбивая тихий неведомый ритм. Точно музыка леса, пробуждающая в девушке череду приятных воспоминаний о том, как она под руку с братом в далёком детстве бегала под дождём и с разбега прыгала в пожухлую листву. В её голове прозвучал приглушённый радостный смех, с правой стороны вдруг повеяло теплом — померещилось, а Томас выглядел спокойным. Эрин краем глаза видела, как его широкие плечи расправились, морщины на смуглом лице разгладились, и можно было бы сказать, что оно само приняло безобидный вид, если бы только руки брата не сжимались в кулаки, периодически потрескивая чёрной кожей и толстыми стежками.       Том искоса поглядывал на сестру и, казалось, даже не думал о том, чтобы делать это незаметно. Эрин призывно хмыкнула, однако брат, вместо очередного молниеносного движения зрачков, смерил её тяжёлым взглядом и начал глядеть на дорогу впереди.       «Вот уж и правда интересное занятие…»       — Не думала, что твоя гордость позволит тебе прийти сюда.       — Ты могла просто не выходить ко мне, — слишком равнодушно пожал он плечами, отчего Эрин зло и нервно усмехнулась.       — Как будто я не знаю, что за этим последовало бы!.. — выпалила она, резко оборвав последнее слово: сдавило грудь и дышать было невозможно, точно она находилась в теплице.       Том чуть повернулся в сторону сестры. Его глаза сверкнули недобрым интересом, Эрин снова ощутила лёгкое удушье.       — И что же?       — Ты бы ворвался в зал и начал делать громкие заявления, пока в конечном итоге насильно не стащил бы меня со сцены.       Её брови свело судорогой, когда она нахмурилась, и щёки вспыхнули кровавым румянцем, когда ей вспомнились ссоры с Томом на почве его дьявольской ревности. Не раз он так стаскивал её со сцены, перед этим высказав Эр в лицо всё то, что думает о ней в ту коварную минуту, и плевать, была ли это всего-навсего школьная постановка. О, этот человек не знает, что значит принадлежать самому себе, ему лишь известно, как быть собственником.       Впрочем, на кого грешить, если Эрин всю свою сознательную жизнь подражала брату.       — В детстве тебя это не так сильно заботило, — парировал он, на удивление, нераздражённым хрипловатым тоном.       И девушка почти что захлебнулась прохладным влажным воздухом, стоило только несколько раз прогнать в голове его фразу, с неподдельным ужасом осознавая, насколько он был прав. Ресницы на её веках, все в мелких дождевых бусинах, затрепетали, сердце глухо ударилось о грудину и забилось с новой неистовой силой, когда её грубый голос разлетелся по всей улице.       — Боже, Том, я уже давно не ребёнок! И я отдаю отчёт своим действиям, в отличие от тебя.       Томас фыркнул, отвернувшись, а Эрин отразила его, как чёртово зеркало, вперев взор серо-голубых глаз в лужи на земле, которая была не в состоянии впитывать в себя ещё больше влаги, что продолжала накрапывать с неба и деревьев. Их угрюмые точные шаги наконец упёрлись в остановку, одиноко стоящую посреди пустой улицы.       — А так и не скажешь… — неожиданно проговорил мужчина низким сиплым басом, от коего у Эрин загудели внутренности.       — На что ты намекаешь? — резко остановилась она, развернувшись к брату на небольших каблуках.       Он затормозил прямо перед ней, затянув с тишиной на добрую минуту, прежде чем его губы, причмокнув, разомкнулись, однако он всё ещё молчал.       — На что ты намекаешь? — настояла она, с подозрением сощурив глаза.       Том как-то неясно крякнул, будто искал подходящие слова, но на ум так ничего и не приходило, и в сотый раз уводил свой серьёзный взор куда-то в сторону, чтобы сестра не видела, как искрится его радужка.       — Знаешь, — единственное чёткое слово, которое Эрин смогла расслышать среди всех горловых звуков, кряхтений и хриплых вздохов, издаваемых мужчиной.       Но едва ли это было то слово, которое Эр хотела услышать в такой давящий момент.       — Нет, не знаю. Скажи.       Томас покивал головой несколько раз, пялясь в одну и ту же точку на бордюре сбоку, когда его лицо неожиданно сделалось тоскливым, отчего даже выцветшие брови чуть приподнялись, непроизвольно изогнув белёсый шрам.       — Где ты была?       — А откуда ты меня только что забрал?       — Где тебя носило в час ночи, когда я пришёл к тебе? — покачал он головой, а Эрин и не знала, что могла сказать в своё оправдание.       Да его и не было. Она жаждала увидеть брата после их первой встречи — тот крепкий поцелуй взывал к её чувствам, эмоции бурлили от того, как губы покалывало, стоило только вспомнить, с какой силой Том прижался к ней и не хотел отпускать, — но ещё больше её терзало любопытство. Что-то невидимое принудило девушку задержаться два дня назад в театре, хотя повода для этого особо не было. Она догадывалась, что брат придёт. Нагрянет, как ураган, и разметает всё, что увидит перед собой — это и произошло, а разъедающее любопытство мигом пропало, и теперь Эрин пятилась назад под давлением пристального хмурого взгляда, направленного ей точно в зрачки.       — Я задержалась на репетиции, — её голос даже не дрогнул.       — Враньё.       — Откуда тебе знать? Тебя не было со мной, — ответила девушка настолько просто, что Томас не мог не покривиться.       — Ты мне всучила ключи от квартиры с предлогом наведаться в любое время, — он сделал короткую паузу, порывисто выдохнув. — Так почему же ты меня там не ждала?       «По-твоему, я должна ждать тебя целую вечность?» Она и правда долго ждала: её тешили обещания брата вернуться за ней после недолгой — всего-то полтора года, да разве это долго! — службы во Вьетнаме, убаюкивал его шёпот ночью, его бесчисленные клятвы, что заберёт её в Америку или в любую другую часть света, куда только она пожелает, а затем горячие слёзы обжигали её щёки до нездоровой красноты, когда срок службы миновал, но Том всё не возвращался. Приходили его письма с войны, скудные и перепачканные табаком, однако они вселяли хоть какую-то надежду в ещё тогда юное сердце… пока не пришла похоронка. И сейчас он, этот живой труп, мысленно похороненный почти семь лет тому назад, хочет, чтобы сестра вновь сидела, как собака под дверью, дожидаясь прихода своего ненаглядного?       Эрин незлобиво улыбнулась. Какой же её Томми наивный и эгоцентричный дурачок, раз до сих пор мысли о том, что она ждёт, ублажают его самодовольную натуру.       — Я не виновата, что ты выбрал неподходящее время, чтобы встретиться со мной, — усмехнулась она, и Томас притих, неопределённо промычав.       Он повернулся в сторону подошедшего полупустого автобуса, мигом зашёл туда, будто и вовсе забыл о сестре, которая покорно шла сзади. Она даже немного растерялась, когда мужчина сел у окна и принялся напряжённо вглядываться в чёрный пасмурный пейзаж и не разу так и не посмотрел в сторону Эрин. Его горячее дыхание мутным пятном растекалось по стеклу, а с каждым вздохом становилось меньше; под резким освещением его лицо заметно выделялось несвойственной бледностью, будто Том был чем-то болен и проказа высасывала из него силы. Но так лишь казалось Эр. Напротив, её брат сейчас был как никогда силён и страшен в своём зловещем молчании, что заставляло девушку тормозить, колебаться, но она всё также не испытывала страха перед братом.       Как опрометчиво.       «Гордец, каким и раньше был! И что им только движет?..» Ответ крутился на её языке, когда она опустилась рядом с Томом специально вплотную, задевая его кожаное пальто бедром. Он не обращал внимания, лишь с вынужденным интересом провожал взглядом проезжаемые дома и кварталы, и Эрин стало вновь неимоверно тепло рядом с мужчиной. Он был словно печкой: как угли, потрескивая, дымятся в жарком пламени и осыпаются пеплом, так разочарование подогревало его злобу, а она всё росла и лопалась, сжигалась дотла и зарождалась новой искрой, и всему сопутствовала гордость. О, нет, он не станет говорить первым и просить объяснений, он будет молчать и кусать щёки изнутри, покуда гнев окончательно не возьмёт над ним верх, но и тогда он просто уйдёт.       Лукавое любопытство в самом деле утихло, Эрин не чувствовала его отголосков в глубине души — она не хотела спорить.       «Устала… Томми, я так устала».       — Ключи всё ещё у тебя?       Её голос был спокоен и мелодичен, в нём не осталось грубости, но Томаса почему-то передёрнуло от интонации сестры, и он ссутулился, сжав покрепче ладони в замок.       — Могу вернуть.       — Смеёшься? Оставь себе, — примирительно хохотнула девушка. — Я же не отказываю тебе от дома.       Брат лишь коротко промычал, так и не посмотрев на Эрин, хотя она приготовилась впитывать в себя его презрительность и отвращение, и сейчас он обделяет её даже такими скверными своими качествами. Оттого она не смогла сдержать тихий расстроенный вздох.       — Когда я сказала, что ты можешь приходить в любой момент, я тебе не врала. Просто… Почему ты не пришёл в другой день? — Эр попыталась заглянуть ему в глаза, но он, точно играя, ловко отвёл их в другую сторону. — Мы бы обязательно встретились, хоть в час ночи.       — Я не мог.       — Почему? — упрямо продолжала она допытывать мужчину, и наконец он повернулся к ней.       — Я не мог, — повторил он глухо, его губы чуть дрогнули. — Не думай, что от одного вида тебя я сорвусь с цепи и забуду про свои дела.       — Томас, ты уже сорвался, — заключила Эрин, мысленно смеясь, потому и её глаза в миг повеселели. — И разгромил полквартиры.       Томас хмыкнул — рядом с ним стало холодно. Напоминания о том, что он сделал в порыве заглушенных эмоций, явно не прельщали его: он определённо не хотел слышать от сестры о своём поступке через каждое слово и думать, что он повёл себя не так, как должен был, но Эр продолжала давить на одну и ту же точку с ожесточением, потому что ей нравилось. Не злость брата, не его гнев — его осознание, что приходило к нему в промежуточные мгновения.       — Я думала, ты отреагируешь менее эмоционально, учитывая какой ты-       — Но ты не думала, Эр, верно? — грубо перебил он, и его бесовские глаза помутнели, сделавшись графитовыми с точечным и таким неподходящим золотистым отсветом на зрачках.       Эрин, чуть сощурившись, всматривалась в лицо брата, из-за насупленных, чуть вздёрнутых бровей и подёргивающихся губ выглядящее совсем по-мальчишески; он снова отвернулся к окну. А девушка всё смотрела и смотрела на его небритую желтовато-серую щёку, к которой льнул высокий иссиня-чёрный кожаный воротник, и в её голове не осталось более никаких мыслей. Она перевела взгляд на кисть мужчины, покоящуюся на бедре, обрамлённом многочисленными джинсовыми складками, и все действия, что Эрин совершала в тот момент, казалось, подчинялись лишь каким-то старым привычкам: она с осторожностью взяла Томаса за руку, стянула с неё тугую перчатку и стала мягко разминать его жилистую ладонь, вдруг осознавая, насколько она тёплая и сухая в отличие от её прохладных пальцев, когда она наконец переплела их с пальцами брата.       Замок, прочный и нерушимый, пусть она и не сжимает с силой его ладонь. Том ощутимо напрягся, стоило сестре вновь поднять на него свои ясные глаза, но, к её счастью, он был удивлён. Не хмурый, отнюдь: он будто тоже невзначай стал вспоминать, как в детстве мирился с Эрин, и его лицо начало проясняться.       — Перестань сердиться, — промолвила она и на короткое мгновение улыбнулась. — Я хотела тебя взбодрить той шуткой, но никак не расстроить.       — М-м, ну, у тебя, как обычно, получилось всё из рук вон плохо.       Он точно не злился — теперь нет. И вряд ли он хотел задеть девушку, ведь даже эта его фраза могла прозвучать в разы обиднее, если бы не интонация. Том был настолько спокоен, что позволил себе чуть сжать руку Эр, из-за чего она не смогла сдержать улыбку.       — Ты до невозможности злопамятен, братец… — шутливо закатила она глаза и слегка потянула мужчину вперёд. — Идём лучше. Наша остановка.       Они вышли из автобуса, не отпуская рук друг друга, их быстрые шаги шлепками разносились по улице, пока стены домов отражали посторонние звуки, шорохи и нескончаемую трель мелких дождевых капель. Томас молчал, однако лицо его расслабилось, лишь возле глаз собралась паутинка морщин, когда он часто моргал из-за влаги, попадавшей ему на ресницы. Эрин так нравилось наблюдать за умиротворённым состоянием брата, что, дойдя до самой двери квартиры, она не сразу опомнилась и только после недоумённых переглядок с мужчиной отперла замок.       Вдохнув привычный аромат эфирного масла, наполнившего собой каждый уголок комнаты, девушка стала расстёгивать большие пуговицы на шерстяном пальто. Она с лёгкой улыбкой повернулась к Тому, но он даже не зашёл в квартиру: стоял, точно вкопанный, на пороге и привалился плечом к дверному косяку.       — Ты не останешься на ночь? — поинтересовалась Эр, её пальцы стали медленнее снимать петельку с последней пуговицы.       — Не сегодня, — покачал он головой.       — И когда же ты придёшь?       Эрин облокотилась на тумбу, откинув полы одежды назад и уперев вторую руку в бок. Буквально недавно повеселевшая, сейчас она выглядела удручённой и настороженной, из-за чего кончик её нос вздёрнулся, а нижнюю губу потихоньку покусывали кривоватые резцы.       — В другой день. Возможно, завтра.       — В таком случае… — отшатнулась она от тумбы с кротким выдохом.       Эрин открыла верхний ящик и, достав оттуда чуть помятый жёлтенький блокнот с покусанным карандашом, оторвала от низа листа небольшой кусочек, на котором ловко вывела угловатые тощие цифры.       — Вот, чтобы не было казусов, — протянула она ему бумажку. — Позвонишь, когда надумаешь прийти.       Том моментально зажал листок между пальцев и, поджав губы, сунул его в карман джинсов.       — Ты не будешь брать трубку, — притуплённо и с претензией в голосе отрезал он, на что Эр хмыкнула, не приняв его очередной наплыв угрюмости на свой счёт.       — Буду. Ну а если я её вдруг не возьму, значит, меня нет дома, и тебе лучше не приходить.       Девушка уже хотела передать брату блокнот, чтобы он тоже оставил свой номер, однако он молниеносно и едва заметно выхватил из пальцев сестры карандаш и размашисто, косо, почти на весь лист расписался, подчеркнув начертанный широкий ряд цифр двумя линиями снизу, видимо, для большего эффекта.       — Не звони зря, — наконец его рука опустилась, когда Эрин переняла записную книжечку, внимательно рассматривая написанное братом.       — Я не собиралась, ты же знаешь.       Он только кратко кивнул.       — Знаю.

***

      Дверь за спиной Томаса едва успела тихохонько хлопнуть, когда Марта чуть ли не с разбегу бросилась ему на шею, в секунду целуя щёки, нос и губы с особой пылкостью, и радостно восклицала между поцелуями. Мужчина оторопел: его руки нелепо застыли в воздухе, пока он с неподдельным удивлением смотрел в горящие глаза, подведённые тонкими синими стрелками. Марта ещё раз нечленораздельно взвизгнула, её влажные оранжево-персиковые губы растянулись в широкой улыбке, когда она крепко ухватила Тома за ладонь и обеими руками потянула его в сторону кухни. Он не успел сказать ей и слова — да и не пытался, видя, с каким воодушевлением женщина тянула его за собой и определённо не хотела ничего слышать вплоть до того, пока задуманное ею не осуществится.       «Что это на неё нашло?» — ненадолго задумался Том, плетясь за ней с непонимающим видом, даже с некоторым недоверием, стоило ему заметить пышные и торчащие во все стороны пшеничные кудри, подпрыгивающие при малейшем движении, над которыми Марта наверняка корпела не один час. Но что больше его поражало и неумолимо притягивало взгляд, так это её вызывающе-короткое чёрное платье, не доходившее ей даже до середины бедра; оно бережно обтягивало её стройное тело, просвечивало контур рёбер и острых костей таза, а подол как нарочно задирался с каждым шагом, из-за чего женщине приходилось семенить, впрочем, она это делала бодро, успевая ещё поторапливать Томаса.       Ещё издалека он разглядел поблёскивающую золотой каёмкой тёмно-зелёную бутылку, фарфоровую тарелку, стоящую точно посередине стола, с нарезанными кубиками сыра, мяса и овощей, в которые были воткнуты деревянные шпажки, и два начищенных до блеска пузатых бокала. И пока Том разбегающимися глазами осматривал специфический ужин, худенькие руки нежно надавили ему на грудь, заставляя сесть и попутно стягивая с плеч усыпанное крупными холодными каплями пальто, которое Марта лёгким движением повесила на спинку стула.       Встав к мужчине боком, она взяла заранее открытую бутылку и с каким-то подозрительно судорожным вздохом, но всё ещё с улыбкой на устах разлила насыщенное бордовое вино по фужерам.       — У тебя руки дрожат, — подметил Томас, наблюдая, как её пальцы нервно подёргиваются, а она сама часто облизывает пересыхавшие губы.       Женщина усмехнулась, поморщив нос, а её суженные зрачки метались от лица Коллинса обратно к бутылке, чьё горлышко дребезжало о стеклянный край.       — Просто я очень ждала твоего возвращения.       Том подпёр голову ладонью, облокотившись на край столешницы, и с некой заворожённостью наблюдал за тем, как Марта держала в изящной кисти бокал и одёргивала задравшуюся юбку; правда, непонятно для чего, ведь в то же мгновение она, слегка прогнувшись в спине, уселась мужчине на колени, отчего платье почти полностью оголило её ноги, и обняла его свободной рукой за плечи.       От Марты пахло чем-то сладким и одновременно пряным, точно окромя духов её припылили индийскими специями, но этот запах настолько сильно отличался от тех тягучих ноток миндального масла сестры, что Том непроизвольно захлебнулся воздухом, стоило только женщине оказаться вблизи. Всё же ему нравилось. Она продолжала мягко улыбаться Томасу, покачивая ногой; было что-то потаённое в её немного смущённой улыбке, как и в чересчур весёлом поведении, что он пытался разглядеть, но глаза покрывались пеленой, когда он хоть чуть-чуть их напрягал, — и потому он расслабился. Его рука легла на её талию, обтянутую необыкновенно мягкой тонкой тканью, которая по всему её телу собралась в мелкие многочисленные складки, гребешками перекатывающимися под мужской ладонью, а от струящегося света люстры её кудрявые пряди словно полыхали ярким жёлтым огнём.       — Ты помнишь, как мы познакомились? — почти что прошептала Марта, и утомлённый взгляд Тома, блуждающий по её угловатому телу, всё-таки остановился на её глазах.       — У нас уже была годовщина.       — Я знаю. И всё же.       Уголки её рта дрогнули — на ум Тому пришла мысль, что вот-вот и женщина прекратит улыбаться, однако её губы растянулись, открывая вид на ровный ряд сероватых зубов, и Марта издала нетерпеливый смешок, когда Коллинс вздохнул.       «Миллионный раз она вспоминает эту историю…»       И миллионнный раз это заставляет её улыбаться.       — Я раздавал автографы фанатам, когда ты начала задавать неудобные вопросы.       — Вовсе не неудобные! — засмеялась она, оттого вино в чаше колыхнулось.       — Ты спрашивала, сколько трусов девчонки кинули нам на сцену во время концерта, — продолжал Томас, доводя женщину до еле сдерживаемого хрюкающего смеха, и сам не заметил, как слегка ухмыльнулся, пока разглядывал покрасневшее до ушей лицо Марты.       — Но их правда было много.       Она откинула назад упавшую ей на лоб прядь волос, и столь мимолётное движение породило за собой череду мерцающих бликов, что отражались в её раскачивающихся серьгах-кольцах и маленьких бриллиантовых гвоздиках, воткнутых в пушистую кожу выше мочки.       — А потом спросила, где я живу, — тише произнёс Том, отвлечённо рассматривающий украшения своей девушки.       Она всё безудержно хихикала, её зелёные глаза ещё ярче сверкали изумрудом, когда ладонь, теперь лежащая на её бедре, легонько поглаживала её и периодически стискивала.       — Это уже был личный интерес… Всё равно ты мне соврал! — шутливо замахнулась она, но Коллинс и глазом не моргнул, лишь слабо усмехнулся.       — Мой сосед определённо был рад тебя видеть.       Томас отпил немного вина: от него будто пахло сыростью и деревянными досками бочки, в котором оно плескалось не один год, вкус был на удивление кислым, и мышцы на лице мужчины дрогнули, ведь последние несколько лет он только и делал, что хлестал бренди да ирландские виски. Не было в вине ни горечи, ни чего-то обжигающе-бодрящего, что опаляло бы горло до красноты и хотелось бы ещё, ещё и ещё, пока мозг не перестал бы соображать — знал бы чёрт, безвкусный напиток. Но Марте было его в сладость пить, а Том мог только про себя размышлять, как в такое хрупкое тело, у коего можно пересчитать все позвонки до единого, вливается уже второй бокал.       Она больше не волновалась, позволяя себе бросать на мужчину томные взгляды и покусывать щёку изнутри, когда он неприкрыто изучал грубоватые, но не лишённые привлекательности черты её лица. Она была в такой непосредственной близости от него, хоть это и случалось изо дня в день — Том просыпался и видел копну начёсанных волос, свесившихся на лоб, между которыми виднелся кончик бледно-розового носа; заключённая в объятья, она всегда прижималась к нему щекой, осыпанной тёмным родинками, и, засыпая, он вечно утыкался в её тонкую длинную шею — тем не менее, Томас не уставал от вида Марты. Она красивая… правда красивая.       Она отхлебнула ещё немного алкоголя и поставила фужер на стол. Её рука, до этого лежащая на плечах Тома, шевельнулась, и он почувствовал, как пальцы с отросшими ухоженными ногтями дразняще почёсывают его макушку.       «Что-то не так…»       — Мы с тобой уже так долго встречаемся… — мечтательно пролепетала она, склонив голову к плечу.       — Всего год и три месяца. Не очень долго, — спокойно отозвался он, его брови лишь на миллиметр сдвинулись к переносице.       Он без интереса повертел бокал в руке, содержимое в миг закрутилось в небольшую тёмную воронку. Марта издала смешок, а её шаловливые пальчики уже переместились на грудь Тома, неспешно выводили на ней неизвестные узоры и щекотали кожу даже под плотным слоем одежды, пока наконец женщина не наклонилась к нему, перехватив чуть приоткрытые губы.       На мужчину нахлынуло ощущение неописуемого дежавю, почему-то в уме застрял лишь поцелуй Эрин — этот жаркий и дикий, не поддающийся ни каким объяснениям, — и Томас сознательно с эгоистичным непреодолимым желанием хотел почувствовать именно губы сестры, пусть сухие и шершавые, покрытые корками из крови и мятной помадки, но ближе и роднее их он не знал, потому вцеплялся в Марту в надежде найти в ней хоть что-нибудь, отдалённо напоминающее Эрин. Но сколько бы раз он ни проводил языком по её губам, сколько бы раз его веки ни открывались, чтобы подсмотреть, что он вообще делает и кого так долго целует, Том не находил и намёка на обкусанную кожицу или горькую помаду: губы Марты были мягкими, с кисловатым привкусом вина, скользкими от слюны, а оттого казались до отвратительного идеальными. Она постанывала и улыбалась в поцелуй, её руки всё настойчивее сжимали мужские плечи. Том не испытывал былого подъёма — даже его сердце не то, что билось с обычным темпом, оно замедлило ритм, и конечности стали холодеть, чем сильнее Марта льнула к нему, довольно урча.       Томасу виделось всё столь ненастоящим, насколько это могло быть, а поведение женщины — наигранным, продуманным заранее, чтобы не случилось оплошностей. Очередной сценарий? Новый спектакль, в котором главное место вновь отдано ему? Нет в Марте ничего от Эрин и никогда не будет, кроме тех мгновений, когда Том захочет увидеть в ней сходства, но сейчас она обманывала его точно так же, как и сестра. Его голова подалась назад, когда губы в последний раз мягко обхватили верхнюю припухлую и покрасневшую губу женщины, затем они поджались, и Коллинс вовсе отстранился, тяжело смотря на Марту.       — Зачем это всё? — сухо спросил он, стараясь смотреть в оба блеклых зрачка попеременно.       Точно опьянённая, она поморщилась, немного вытянула шею и поглядела на Тома совершенно остекленевшим и непонимающим взором.       — Прости…?       — Марта, я вижу, что ты хочешь меня задобрить, — не успел он сказать, как его вид омрачился, и порозовевшие от поцелуя и ласк щёки не спасали мрачную картину. — Что ты опять натворила?       Марта резко замолчала, потупив взгляд в стол, точно в ту точку, где стоял с недопитым вином бокал, который она в следующий же миг грубо обхватила пальцами и осушила, не оставив и капли на дне.       — Я беременна, — отчеканила она вдруг севшим голосом.       Внутри Тома что-то оборвалось. Какая-то струна с жалобным писком лопнула, разлетевшись на две части, а в голове стало так пусто и тихо, точно там и до сих пор не было никаких мыслей. В одночасье его брови нахмурились, рука больше не лежала на талии Марты — он совсем не хотел её касаться, особенно в районе живота, ведь, обычно впалый и упругий, сейчас он мерещился выпуклым, будто мужчина и правда видел там что-то, что дёргалось и извивалось.       «Беременна? Да она лжёт».       Женщина издала нервный смешок и почти сразу посмурнела.       — Ты что, не рад? — просипела она, встав с коленей Тома, и раздражительно оттянула подол платья вниз так, что послышался треск ровных швов.       Когда волнительный тремор вернулся к её рукам, она снова наполнила свой бокал и приложилась к нему, как к спасительному средству, сделав несколько жадных и особенно больших глотков.       Чем дольше Томас наблюдал за тем, как женщина опивалась кроваво-красным пойлом и как ежесекундно каменело её лицо, заставив тонкие подкрашенные брови изогнуться домиком, тем удушливее ему становилось на кухне, точно воротник майки сдавливал его горло. К рукам прилила кровь — с ней пришло и тепло, но оно было настолько обжигающим, что ладони начали преть и липнуть ко всему, до чего Том дотрагивался; дыхание неумолимо учащалось, пока злость прогрызала дыру в его груди и скручивала внутренности в тугой узел.       — Позавчера я была на обследовании, так что ошибки быть не может, — неожиданно спокойный голос с хрипотцой прорезался прежде, чем Марта отняла от рта край бокала.       — Ты шутишь, — отозвался мужчина, напряжённый и побледневший в лице.       Женщина призывно хмыкнула, что вынудило Тома поморщиться и, едва сдерживая оскал, поднять на неё мрачные глаза.       — Если бы я шутила, ты бы это сразу понял, — убеждала она, видимо, сама себя, после чего всем корпусом развернулась к Коллинсу. — Мама будет нам помогать на первых порах. Только… нужно будет подумать, где разместить кроватку, — её глаза в задумчивости скосились к потолку, и она отпила немного вина. — А лучше — купить дом побольше.       Забывшись в неконтролируемом порыве, он жёстко поставил бокал на стол, да так, что почти нетронутый алкоголь выплеснулся на скатерть, моментально впитавшись в неё, и расползся бледно-красным нечётким пятном, каким в Томе растекалась ненависть к тем словам, которые смаковала Марта с жестоким упоением. Она ещё и удивляется: забрызганная вином ткань привлекла её внимание меньше, нежели запальчивый вид Томаса, его раздувающиеся от злобы ноздри, из которых со свистом вырывался воздух — всё это привело её в тихий шок.       Но тут же она вспылила, побагровев.       Эрин бы посмеялась.       — Какой срок? — прогудел он так низко, что будь в их доме достаточно стеклянной посуды, она бы зазвенела.       — А это важно? — нагло ухмыльнулась женщина.       И от её кривой насмешки Тома передёрнуло. Он уставился на неё, сопя и сжимая пальцы в замок, не хотел больше сдерживать себя, однако и гнева было недостаточно, чтобы сорваться. Он просто смотрел на неё — и теперь её лицо не казалось ему красивым.       — Да, блядь, важно. Какой срок, Марта?       Она не сразу ответила: долго молчала, вдумчиво крутя содержимое своего бокала, следила за мелькающими в напитке бликами, пока в конечном итоге ни отпила, стрельнув в мужчину уничижительными взглядом из-под насупленных бровей.       — Что, хочешь меня на аборт отправить? — огрызнулась Марта, на что он коротко промычал.       — А нам разве нужен этот ребёнок?       — О-о, ну конечно… Да, молодец, Томас! Это было как раз в твоём стиле! — прикрикнула она, сжав до желтизны в пальцах фужер. — Я от тебя другого и не ожидала.       Том медленно поднялся со стула, намереваясь покинуть кухню, прежде чем их скандал перейдёт все границы. Эрин истощила брата ожиданием, пока он ждал её на улице под ледяным проливным дождём, а впоследствии слышал, как его клянут, на чём свет стоит, и спорить с Мартой просто не оставалось сил. Он знал, что она успокоится лишь тогда, когда бесцеремонно заткнёт ей пасть каким-нибудь острым словом, ибо она точно гадюка, которой нужно обломать клыки, чтобы она не впрыснула яд в кровь, чёртов вампир, что питается злобой и вниманием. Том должен быть холоден, молчалив — почему же он нарушает собственные наставления? Точно уж не поцелуй воззвал к его чувствам, и единственный глоток вина не мог его опьянить. Он не находил ответа в разгневанной гримасе женщины, пристально всматриваясь ей в сверкающие зрачки, тогда она с вызовом задрала нос; от челюсти к выраженным, с изгибами ключицами тянулись два плотных шнура сухожилий, опутанные синеватыми венами, на бело-розовой коже коричневыми и красными каплями проступали родинки.       «С пальто на пол накапало… Я до сих пор не переоделся», — пронеслось в его голове совершенно не к месту — но кто сможет прочитать его мысли? — и Томас слабо кивнул сам себе. Он забрал всё ещё мокрое пальто со спинки стула, наклонившись за ним буквально в паре сантиметров от лица Марты, которая возмущённо вздохнула, стоило только мужчине выйти из кухни.       Она ринулась за ним, шлёпая босыми ногами по паркету, хотя Коллинса уже мало интересовали её яростные монологи, доносившиеся у него за спиной, пока он сосредоточенно шёл к комоду в гостиной.       — Хотя, что я говорю? Каких адекватных поступков я жду от человека, который живёт, как долбаный отшельник!       Крик Марты раскатами разносился по комнате, отчего могли бы даже проснуться люди в соседних домах. Её слова не задевали в Томе ничего, хоть и должны были: они шквалом обрушивались на его уши, проникали в мозг, но не задерживались там, к ним не прислушивались, и, бесполезные, они, как через сито, растворялись в воздухе.       — Я тебе вообще зачем нужна, Том? Чтобы было с кем поразвлекаться? — из Марты потоками лились желчь и возгласы, а Томас только коротко мычал.       Что ему говорить? Если бы он знал, возможно, высказался, да как-то не особо хотелось. Не быть ему отцом — не его это, и нечего здесь добавлять. Может, просто дать женщине поорать на него с десяток минут, чтобы у неё от своего же громогласного голоса заболели барабанные перепонки. Может, нужно было пресечь попытку празднества ещё тогда, когда она полезла к мужчине с объятьями и поцелуями — он и от сестры получит их сполна.       — Знаешь, мне вообще кажется, что я своим существованием только тебе жизнь испортила!       Том в который раз отозвался глухим хмыканьем, когда Марта, достигнув пика, в абсолютном бешенстве швырнула бокал на пол. Стекло с визжанием треснуло и в долю секунды разлетелось на куски под её ногами, как и остатки вина, что разлились по дереву, наполнив собой расщелины.       Держа в ладони скомканную рубашку, Том наконец посмотрел на женщину.       — Ты не хочешь создавать со мной семью, не хочешь жениться на мне, отказываешься покупать новый дом, только потому что тебя якобы за это могут посадить! — гневно выпалила она, чуть ли не подпрыгивая на месте.       Её щёки покраснели, скулы сделались заострёнными, и она зверем таращилась на Томаса, округлив глазами. Он смерил её безразличным взглядом, проявив интерес всего к одному выражению её агрессии — разбитому стеклу.       Это и правда очень серьёзно.       — Об осколки может кто-то порезаться. Я уберу.       Том оставил рубашку в выдвинутом ящике. Стоило ему двинуться в сторону кухни, чтобы взять веник, как Марта остервенело впилась ногтями в его плечи, смяв ткань майки в два пучка.       — Да насрать на них! — крикнула она в последний раз, после чего заговорила задушено, входя в раж: — Почему ты просто не можешь услышать меня?!       — Что я должен услышать? — поинтересовался он и ощутил сильный толчок в грудь, от которого пошатнулся на месте.       — Я нормально жить хочу, Томас! Я хочу семью, я хочу детей, а ты-       — Радуйся — первый на подходе, — холодно выдал Томас, и Марта замолчала, приоткрыв рот.       Он отошёл от неё, снова с одной только мыслью двинулся к короткому коридору, ведущему на кухню, когда сзади раздался негромкий вскрик, а следом за ним воцарилась гробовая тишина. Том оцепенел. Перед его лицом пролетел осколок стекла и звонко ударился о пол несколько раз, прежде чем проелозил до самой стены, где и остановился. Мужчина уставился на него, оттого остриженные волосы на затылке встали дыбом, мышцы напряглись, стиснутые майкой, и ему почудилось, что в гостиной никого, кроме него само нет — настолько был тихо. Место возле глаза, чуть выше скулы, как-то неприятно запекло, и рука рефлекторно потянулась, чтобы нащупать маленький порез и проступившую на нём крошечную бусинку крови. Откуда-то в глубине комнаты Марта с оглушительной силой испуганно вздохнула. Не до конца осознавая, что произошло, Томас обернулся: женщина от сильного потрясения и эмоций, что душили её не хуже петли, прижала руки к лицу, лишённому краски, точно мёртвому, захлёбывалась в плаче, в то время как её ноги подкашивались, дрожа, угрожая вот-вот не выдержать вес её тельца и вместе с ним рухнуть на пол. Наверное, так бы и случилось, если бы Том, стиснув зубы, ни подошёл к ней.       Ссору определённо стоит заканчивать, и он это прекрасно понимал, пока без нажима растирал трясущиеся квадратные плечи своей девушки, которую била неподдельная истерика.       — Всё, успокойся, — цедил он, смотря перед собой.       Марта приблизилась к нему и уткнулась в плечо, так не убрав ладоней от лица.       — Прости… Томми, прости, пожалуйста… Я просто, я… — сбивчиво прошептала она, мотая головой.       — Замолчи. Не хочу ничего слышать, — произнёс он вполголоса.       Он обнял её, отрывисто целуя в макушку, хоть порез ныл и щипал, потому раздражение в нём до сих пор не угасало, будто бы специально принуждая Томаса сорваться на Марту и покончить с этими извечными спорами раз и навсегда. Но он не мог. Перебороть себя было куда труднее, что бы там ни нашёптывала ему Эрин, посему он продолжал прижимать женщину к себе, прикрывая веки и ища успокоение в стойком аромате её спрея для волос. Она затихла, периодически всхлипывая, и рваные вдохи, что вырывались из её груди, Коллинс старался подавить, когда грубовато проводил пальцами по её голове.       Тем не менее, руки Марты сомкнулись на его пояснице, и, прислонившись к груди мужчины, она всё же нашла опору — так и замерла. Том покрывался мурашками от тех слёз, что впитывались в его одежду вместе с тушью и тенями и выстывали, обдавая плоть прохладой. Он не услышал, как скрипнули половицы под тяжёлыми собачьими лапами, лишь почувствовал мокрый нос Клыка, ткнувшийся ненадолго в колено с внутренней стороны, а до слуха донёсся скрипучий скулёж, который почему-то привёл Марту в чувство.       — Ох… Милый, мы напугали тебя, да? — она с натянутой улыбкой обратилась к псу и отшатнулась от Тома.       Женщина стёрла слёзы с щёк и уголков рта, размазав потёкший макияж только сильнее, когда села на корточки перед животным, почёсывая его за ушками. Пёс всё больше поглядывал на хозяина, что стоял вполоборота, с тоской рассматривая эту жалкую картину, и по одному только приказу «Клык, на место» шмыгнул к своей лежанке, не забыв напоследок облизать Марте запястье.       Она поднялась с пола с опустошённым видом, поправляя задравшийся едва ли не до талии подол платья. Том сделал к ней шаг, и она покачнулась на месте, но не от ужаса, скорее, от изумления, что он вообще к ней подошёл, а не сбежал из дома, как обычно это делал.       — Ты так и не сказала, какой срок.       Он пытался не давить на неё, что из-за низкого тона выходило довольно плохо, в любом случае ему важно было знать, ведь как иначе? Ему придётся жить с ребёнком, о каком он никогда прежде не задумывался. Ни семья, ни дети совсем не для него, чуждое и непонятное; Том не сможет взять ответственность за их жизни и быть примером, потому что он плохой человек — дикарь, как обозвала его сестра, но кто бы подумал, что она будет права.       — Три недели, — Марта шмыгнула носом и подняла на мужчину потускневший взор. — Том, я не пойду на аб-       — Я тебя туда не отправляю, — перебил он её, подойдя немного ближе. — Если ты хочешь ребёнка, я не в праве тебе препятствовать.       — А ты разве не хочешь его?       Томас внимательно посмотрел на Марту, на тот огонёк надежды, вернувший её глазам былую зелень и теплоту, которые он, к сожалению, не мог с ней разделить.       — Я никогда не хотел детей, — пожал он плечами, но женщину это нисколечко не смутило.       Она подошла к нему, её горячие ладони принялись нежно поглаживать вначале шею, потом перешли на скулы, и уголки её рта мелко подрагивали, стоило ей опять улыбнуться и еле слышно заговорить.       — Я знаю, ты станешь хорошим отцом, Том.