Опасное лето

      Мой брат Роберт (единственный человек в Англии, посвящённый в тайну моих руританских похождений) как-то шутки ради предложил мне на случай новых путешествий обзавестись транспарантом с надписью на основных европейских языках: «Приехал на рыбалку — в истории не втягивать!» — и разворачивать его над головой прямо на вокзале. Когда я в тон ему осведомился, не проще ли будет украсить этим предупреждением мой зонт, он с улыбкой ответил, что зонт не позволит сделать надпись достаточно крупной, чтобы ей внимали заблаговременно. «Откровенно говоря, — прибавил он, разведя руками, — я и за транспарант не очень-то ручаюсь». Шутка шуткой, но именно она невольно вспомнилась мне примерно год спустя после приключений в Зенде, в начале июля 18** года.       Именно тогда мы впервые договорились встретиться в Дрездене с Фрицем фон Тарленхаймом, охотно согласившимся стать поверенным нашей с Флавией тайны. Проведя в его обществе чудесную долгую неделю, полную новостей и ещё больше воспоминаний, я неожиданно для себя понял, что вовсе не готов возвращаться в свой коттедж в Суррее. Меня вдруг снова потянуло к крючкам и блёснам — проще говоря, пришла мысль заехать на несколько дней в какой-нибудь уединённый уголок Германии или Австрии и всласть порыбачить, ни на что не отвлекаясь. В день расставания я поинтересовался у Фрица, не знает ли он подходящего местечка.       — Могу предложить Лобау, — посоветовал мой славный друг. — Сам я в тех краях не бывал, но живность там, по слухам, непуганая. Как отвадили оттуда Наполеона в тысяча восемьсот девятом году, так больше никто и не заглядывает, кроме охотников и рыболовов.       Лучшей рекомендации мне и не требовалось, и, помахав вслед поезду, увозившему Фрица домой в Штрельзау, я в тот же вечер купил билет до Вены. Хотелось надеяться, что хвалёные рыболовные угодья окажутся ко мне гостеприимнее, чем к Наполеону в 1809 году.       ***       На другое утро я прибыл в Вену и первым делом, чтобы набраться сил для долгого и насыщенного дня, плотно позавтракал в привокзальном ресторане. План был короток и ясен — как можно скорее оказаться в Лобау. Середина лета вообще не лучшее время для визитов в большие города: светская жизнь затихает, театры закрываются, а все мало-мальски здравомыслящие знакомые разъезжаются подальше от пыли и духоты. Притом я уже не раз бывал в Вене, и меня, настроившегося на скорую встречу с природой, столичные достопримечательности совершенно не прельщали.       Вот тут и начались неизбежные во всяком путешествии неприятности — пусть и не в таком количестве, чтобы хватило на очередную главу «Троих в лодке». Из ресторана я направился в стол справок и там с удивлением выяснил, что попасть в Лобау, оказывается, не так-то просто! Здешние охотничьи угодья принадлежали кайзеру, как зендские — королю Рудольфу, и, хотя венценосная семья не часто жаловала их своим вниманием, простые смертные на большую часть девственной поймы могли только облизываться. До тех же мест, которые не попадали под запрет, добираться приходилось окольными дорогами, и, как доверительно объяснил мне господин за конторкой, до начала охотничьего сезона ни один извозчик ни за какие деньги туда ехать не согласится.       — Разве что… — поразмыслив, прибавил он, — попробуйте, если повезёт, нанять на причале лодку. Любители рыбалки обычно так и делают. Предупреждаю только, удовольствие не из дешёвых — сами понимаете, время неподходящее.       Поскольку других вариантов всё равно не было, мне оставалось лишь положиться на удачу. Выяснив, как добраться до ближайшего причала, я заглянул в буфет и запасся бутербродами с сыром и парой бутылок отменного местного пива. Неизвестно, сколько времени предстоит провести в дороге, а когда некстати проголодаешься, самые заманчивые картины теряют свою прелесть под аккомпанемент недовольно урчащего желудка. Если верить старине Запту, во мне говорит кровь Эльфбергов: ни один из моих предков не забывал вовремя подкрепиться.       Пройдясь вдоль набережной и оценив обстановку, я вступил в переговоры с владельцем самой приличной на вид посудины. Поначалу, как я и предполагал, лодочника не соблазнила перспектива везти туриста с увесистым чемоданом по жаре к чёрту на рога, но вид моего бумажника, подкреплённый для верности солидным запасом немецких ругательств, в итоге переубедил его. Я мысленно поблагодарил Шестёрку из Зенды, ныне большей частью покойную: именно знакомство с ними обогатило мой арсенал четырьмя абсолютно новыми выражениями, построенными на непереводимой игре слов. Итак, я вместе с чемоданом и корзиной для рыболовных принадлежностей разместился на корме, и лодка отчалила, унося меня на встречу с уголком нетронутой природы в центре Европы.       Городские пейзажи вдоль реки вскоре сменились уютными предместьями, а потом и вовсе сошли на нет. Постепенно признаки цивилизации уступили место сплошной стене леса, подступавшего с обеих сторон к самым берегам. Кроны деревьев порой нависали над водой, щедро делясь с нами широкой полосой прохладной тени, в которой мы старались держаться. То тут, то там между стволами приветливо проглядывал отлогий песчаный или зелёный бережок, словно приглашая к себе любителей пикников. Но лодка плыла всё дальше, лес становился ниже и реже, и русло — вернее сказать, один из рукавов, куда мы свернули, — теперь с обеих сторон окаймляли заросли тростника и камыша.       Никогда ещё мне не случалось видеть вблизи такого множества разнообразной водяной птицы, и как я ни вертел головой, рискуя сверзиться с кормы, но за всеми уследить не мог. Кого здесь только не было! Кряковые селезни с изумрудными головами и кофейными спинками, покачивавшиеся на речной глади в окружении своих скромно одетых спутниц, украшенных лишь фиолетовыми лампасами на крыльях; крикливые белые чайки в чёрных шапочках и их отпрыски, бежево-пёстрые, словно галька на отмели; лысухи, больше всего похожие на упитанных белоклювых уток, которым природа шутки ради приделала куриные лапы, что, впрочем, не мешало им свободно держаться на воде. Кое-где среди тростников отчётливо виднелись импозантные светло-серые силуэты длинношеих цапель, подстерегавших добычу, а в том месте, где русло огибало небольшой мыс, на верхушке седой ивы застыл над гнездом, подобно стражу этих закрытых для человека краёв, белый аист. Не успел я проводить его взглядом, как из камышей на середину реки выплыла вовсе незнакомая мне птица ржаво-серой масти: её горделиво поднятую над водой шею венчала голова с рожками из чёрных перьев и роскошнейшими, совершенно эльфберговскими рыжими бакенбардами. В длинном клюве трепыхалась рыбка; недоверчиво обозрев наше судёнышко, птица нырнула вместе с добычей и снова показалась уже так далеко, что я с трудом различал её силуэт из-за солнечных бликов. Лодочник назвал её Taucher — «ныряльщик», сразу приведя мне на память балладу Шиллера; позднее я узнал из справочников и английское название — большая поганка, та самая, ради спасения которой и было основано Королевское общество охраны птиц*. До сих пор не могу отделаться от ощущения, что в лице этого царственного рыболова я встретил своего двойника в мире пернатых.       Но вот русло сделалось шире, из-за деревьев показался белый шпиль церквушки, а следом и нарядные черепичные крыши ближайших домов. Над самым берегом поднималось старинное здание гостиницы, окнами обращённое на реку. Тропинка вела от крыльца прямо вниз, к общинному причалу, где выстроилось в ряд несколько лодок. Я договорился с моим перевозчиком, что он вернётся за мной на четвёртый день, оставил ему задаток, достаточно заманчивый, чтобы сдержать слово, и, подхватив чемодан и корзину, зашагал вверх по тропинке. Крыша гостиницы поблёскивала на солнце пряничной коричневой глазурью (ума не приложу почему, но при виде немецкого сельского домика его сразу хочется съесть, как пряник, по примеру Гензеля и Гретель), а над входом покачивалась на цепях слегка потемневшая от времени деревянная вывеска: «Трактир «У водяного». Ганс Фимлих».       У мёртвого сезона есть свои несомненные преимущества, и одно из них мне сразу же удалось обратить себе на пользу: почти все приличные номера оказались свободны. Хозяин, высокий человек с длинным носом и тоскливыми глазами (звали его, кстати, не Ганс, а Губерт), предоставил в моё распоряжение отличную комнату с большой старинной кроватью и изразцовым камином и пообещал показать удобное место для рыбалки. С вылазкой я, впрочем, решил подождать: форель здесь не водилась, а знакомство с лещами и окунями разумнее отложить до вечерней зорьки. К тому же после долгой дороги меня куда больше привлекала мысль об удобном стуле и кружке холодного пива.       И то и другое не замедлило найтись, и, уютно устроившись в углу, я наблюдал вполглаза за публикой, собравшейся в общем зале. Большую часть, похоже, составляли местные жители, заглядывавшие сюда ненадолго, чтобы промочить горло, перекинуться парой слов с трактирщиком и вновь отправиться по своим делам. Кто-то воздавал должное содержимому аппетитно дымящихся тарелок и горшочков. За столом в центре играли в кости трое офицеров: судя по форме, двое были австрийцами, а один — руританцем.       Знакомый герб на эполетах сразу разбудил моё любопытство, и я присмотрелся к игрокам повнимательнее. Один из австрийцев, высокий и рыжий, с моноклем в глазу, нервно встряхивал стаканчик; его рыхлое сложение и отёчное, несмотря на молодость, лицо намекали на беспорядочный образ жизни. Второй, поджарый лысеющий блондин неопределённого возраста (что угодно от тридцати до пятидесяти), наблюдал за игрой с равнодушным злорадством служителя зверинца, скармливающего удаву живого кролика, и в уголках его рта уже притаилась недобрая улыбка. Что же до руританца, он сидел ко мне спиной, и я успел отметить лишь стройную осанку и светлые курчавые волосы, как вдруг он рассмеялся, и у меня разом перехватило дыхание. Этот смех я узнал бы и среди тысячи голосов.       — Похоже, господа, я опять выиграл, — довольно заметил он, оборачиваясь, и я понял, что не ошибся. И небрежный смех, и весёлое дерзкое лицо с тонкими усиками могли принадлежать только одному человеку на земле, которого я в последнюю очередь ожидал сейчас встретить. Да, именно здесь, в богом забытом уголке на берегу Дуная, за столом деревенского трактира, передо мной сидел Руперт фон Хенцау собственной персоной — последний из печально знаменитой Шестёрки, ускользнувший от возмездия год назад. Я знал и не раз напоминал себе, что нам суждено ещё свидеться, но и представить не мог, что случай изберёт для нашей встречи такое время и место.       Я отставил кружку, поднялся и подошёл к игрокам. Наши взгляды встретились ещё на полпути: в быстрых глазах Руперта мелькнуло удивление и, как мне показалось, лёгкая досада, но ни тени страха и уж подавно никакой мысли о расплате. Напротив, его торжествующая улыбка превратилась в полноценную белозубую ухмылку.       — Ба, какая встреча, мистер Рассендилл! — Смысл обращения по имени вместо привычного прозвища «артист» был вполне ясен: тому, что мы оба знали и понимали с полунамёка о прошлогодних событиях, следовало остаться между нами.       — У вас хорошая память, граф, — ответил я как можно сдержаннее, хотя, видит бог, это стоило мне определённых усилий.       — Вот уж кого не ожидал здесь увидеть, — продолжал он. — Какими судьбами? Опять ваше неуёмное благородство?       — Довольно и того, что судьба привела сюда нас обоих, — сухо напомнил я, не собираясь поддаваться на насмешки. — Если вы помните, у нас остались неоконченные дела — так завершим же их, не теряя времени.       — Вот это я понимаю — быка за рога! — воскликнул рыжий офицер, и его маленькие глазки загорелись наивным восхищением человека, питающего слабость к драматическим эффектам. — Вы что же, господа, собрались здесь драться?       — Ну, раз вам неймётся испортить отдых и себе, и мне… впрочем, я всё равно уже выиграл. — Руперт невозмутимо кивнул на рассыпанные по столу кости. — В чём в чём, а в трусости меня ни разу не упрекали, не хочу создавать прецедент. Лейтенант Роткегель, капитан Молнар, — обернулся он к своим партнёрам по игре, — не угодно ли вам быть нашими секундантами?       — Да, но… здесь? — растерянно засуетился лейтенант, выронив монокль. — Я хотел сказать, конечно же! Я даже могу одолжить господину… как вас? — Рассендиллу свою саблю, он ведь штатский и… Так я схожу наверх?       — Если она от грязи не прилипла к ножнам, — всё с тем же злорадно-созерцательным видом напомнил белобрысый Молнар. Неизвестно, какого исхода он ждал от игры, но теперь явно рассчитывал позабавиться, чем бы дело ни кончилось. — А что до вас, мистер англичанин, я бы вам всё равно советовал остановиться на револьверах. Так вы скорее доживёте до вечера.       — Вообще-то по дуэльному кодексу право выбора за мной, — напомнил Руперт. — Впрочем, я готов уступить его вам, Рассендилл: хоть мы и оба здесь гости, но вы — в большей степени.       Его издевательская вежливость давно бы вывела меня из терпения, не пройди я хорошую школу самообладания на руританском престоле. Я глубоко вдохнул и заставил себя сосредоточиться на выборе оружия. Совет Молнара был не лишён оснований: Хенцау больше доверял клинку, чем пуле, но в стрельбе слишком силён элемент случайности, неизбежный даже для самого верного глаза, а с таким изворотливым противником я больше не собирался полагаться на случай.       — Я воспользуюсь предложением лейтенанта Роткегеля, — отчеканил я. — И кстати, предлагаю перенести наш разговор в более уединённое место. Вы и сами знаете, граф, что дело наше не предназначено для посторонних ушей.       — В полумиле отсюда на берегу есть подходящая поляна, — охотно подсказал Роткегель: его мелодраматическую душу явно грело моё доверие. — Значит, я за саблей?       — Сабля так сабля, — почти безмятежно согласился Руперт. — В конце концов, должен же прийти черёд для последнего урока фехтования.       ***       Когда, пробравшись сквозь кустарник, я спустился на поросший травой берег, обрывавшийся у края воды невысоким порожком, — как ни странно, мне в первую очередь подумалось, что это живописное местечко предназначено природой вовсе не для кровопролития, а для рыбалки. Выше по течению полянку, словно зелёная арка, окаймляли густые заросли орешника и ивняка, а с другой стороны плотной стеной поднимались тростники. Устроиться бы на берегу под занавесом серебристой листвы, срезать пару веток, не спеша выстругать подпорки для удочек… Ей-богу, несправедливо будет проститься с жизнью, так и не познакомившись со знаменитыми лобаускими рыбными угодьями! Я чуть не рассмеялся при столь нелепой мысли, но потом её вытеснила другая — о Флавии и шкатулке, которую передал мне Фриц в Дрездене. Она и была главной причиной, по которой я не сразу покинул гостиницу, поднявшись перед уходом в номер. Записку с нашими именами я скрепя сердце сжёг в пепельнице, розу вложил в недочитанную книгу, а пустая шкатулка перекочевала в потайное отделение моего чемодана. Теперь, если удача окажется не на моей стороне, наша тайна будет похоронена надёжнее, чем моё бренное тело. Дойдёт ли до Флавии весть о моей участи? По крайней мере, она поймёт, что я выполнял свой долг. Кому, как не ей, знать, что это значит…       — Ну что, начнём? — отвлёк меня от возвышенных материй звонкий голос Руперта. Он уже скинул мундир, оставшись в чёрной форменной рубашке, почти как во время нашей последней встречи в Зенде. Я тоже сбросил куртку и жилет и вынул из ножен одолженную мне саблю. Вопреки опасениям Молнара, она выглядела вполне надёжной, хотя, подозреваю, неподготовленному фехтовальщику едва ли пришлась бы по руке тяжёлая рукоять с массивной литой гардой. Впрочем, я с самого начала не рассчитывал, будто нашу судьбу решат спортивные рапиры…       — Господа, — чуть запинаясь от волнения, провозгласил Роткегель, — пока мы не начали, по правилам дуэльного этикета я обязан задать вопрос: не угодно ли вам примириться?       — Я бы не рассчитывал, — снова вернул его на землю капитан. — Господа, если ты помнишь, даже причину нам не пожелали открыть — неужели ты думаешь, будто она успела сама собой исчерпаться, пока мы сюда тащились по жаре? Ан гард, что уж там!       Мы встали друг против друга так, чтобы солнечные лучи никому не били в глаза. Секунда — и наши клинки с лязгом скрестились.       С первых же ударов стало ясно: Руперта фон Хенцау по-прежнему опасно недооценивать. Я, конечно, не зря целый год упражнялся с саблей до седьмого пота и не уверен, что моему противнику доводилось столь же регулярно браться за оружие, но основным его преимуществом оставались непредсказуемость и молниеносная реакция, до которой мне, что поделать, было расти и расти. Он то стремительно атаковал, то уходил в оборону, внезапно оборачивавшуюся новой контратакой, — и, чёрт побери, если бы по нему не тосковал котёл в аду, лучшего спарринг-партнёра я не мог бы и пожелать.       — Что, опять нырнуть собираетесь? — поддел я, обнаружив, что мы оказались почти у самого берега.       — Нет, знаете ли, хочу увлечь вас куда-нибудь подальше в болото, — задорно откликнулся Руперт, отражая мой удар. — Держу пари, тонуть вы будете дьявольски артистично!       — Если так и будете всё время отступать, то первым туда ухнете, — напомнил я. — Как там говорят в Руритании — не рой другому яму, сам в неё попадёшь?**       — А кто нападает, быстрее теряет голову, — парировал он, — причём иногда во всех смыслах, — и ловко отпрыгнул назад, разминувшись с торчащим из земли корнем. Если б не этот прыжок, я бы тоже не заметил опасности и уж вряд ли мог бы рассчитывать на протянутую руку после падения.       — Ну чёрт возьми, что за идея фикс, Рассендилл, — продолжал Руперт, переходя в атаку и оттесняя меня обратно к реке, — наделать во мне дырок! Я и так хорош, не находите?       — Зато меньше головной боли для приличного общества, — хмыкнул я и резко подался в сторону, чтобы не оказаться лицом против солнца.       — А, нашли о ком печься! Приличное общество и не такое переварит. Всё ещё не разучились отвечать за целую страну?       — Просто Англия ждёт, что каждый исполнит свой долг, — не удержался я от цитаты. — Если вы не запомнили с прошлого раза. Повторенье… — тут я нанёс мощный удар и едва не выбил из его руки саблю. — Мать ученья!       — Поймите уже, я не джентльмен и никому ничего не должен, даже в карты. — Руперт оглянулся через плечо. — Эге! Что там с нашим секундантом?       Роткегель, стоявший выше на берегу, отчаянно размахивал руками, как моряк на необитаемом острове.       — Господа! — пропыхтел он. — Шпаги в ножны! Полиция!       Но предупреждение запоздало. За его спиной уже маячили две высокие чёрные каски, увенчанные петушиными перьями.