Опасное лето

      — И всё-таки что-то мы делаем не так, — проворчал я, убирая в корзину блёсны.       Близился вечер, и ослепительная дневная голубизна постепенно уступала место сиреневым сумеркам. Солнце неторопливо сползало к горизонту, покрывая мелкой сверкающей рябью поверхность реки и отражение нависших над ней ветвей плакучей ивы. Прищурившись, я любовался калейдоскопом бирюзовых, зелёных и золотых бликов и вспоминал ясные, с солнечными искорками глаза Флавии. Но даже её милому образу никак не удавалось вытеснить из моей головы неспокойные мысли. Даром что взяться им, казалось бы, было неоткуда.       Остаток дня мы маялись бездельем в самом, пожалуй, приятном смысле этого слова. Наплескались по очереди в тёплой, как парное молоко, воде, нежились на солнышке, метали ножи в ствол дерева (вот уж в чём мне до графа Хенцау ещё далеко, но занятие оказалось на редкость азартным) и безуспешно пытались опознать птицу, выпорхнувшую из тростников невдалеке от стоянки. Руперт ставил на сороку, поскольку хорошо разглядел чёрно-белые перья, я возражал, что силуэт больше похож на цаплю, только очень маленькую, может быть, птенца. (Что самое досадное, я не догадался зарисовать её по горячим следам, так что и справочник дома в Англии ничем не помог.)* Проголодавшись после таких развлечений, мы в два счёта приговорили вторую половину пирога, закусывая его сыром и запивая чаем с листьями дикой смородины. Напиток вышел до того крепкий, что, по словам Руперта, напоминал даже не чай, а чайный столик, зато сон от него решительно улетучился — весьма кстати, поскольку ночь опять предстояла неспокойная. Рыба, правда, пока не подавала признаков жизни, будто от вчерашней сырной вакханалии не осталось и воспоминаний.       — А что может быть не так? — удивился Руперт. Он привалился спиной к стволу ивы, надвинув фуражку на глаза, и задумчиво жевал соломинку. — По-моему, мы от нашей боевой задачи ни на шаг не отступаем. Всего и дел — бултыхаться в реке или дёргать окуней. Да мне у герцога Майкла так не служилось! Хм, а может, и правда начать честную жизнь и пойти в полицию внештатным сотрудником? Есть же такие убийцы, которые ходят убивать в казино и в оперетту…       — Окуни окунями, но не век же тут прохлаждаться, — напомнил я. — Если наша догадка верна, то нас и убивать-то больше некому: Роткегель и Молнар смылись с деньгами и уж едва ли вернутся, чтобы оставить на берегу ещё два трупа и сбить полицию со следа.       — На их месте я бы тоже унёс ноги, — согласился Руперт. — А значит, скорее всего, мы ещё встретимся. Видишь ли, Рудольф… опыт подсказывает, что мои противники никогда не выбирают самый простой и необременительный путь. На чём все они и погорели.       — Из любого правила есть исключение, — подколол я. — Которое вообще-то сидит рядом с тобой.       — Ну, исключения только подтверждают правила, — отмахнулся он. Я тоже прислонился к дереву, обдумывая, чем бы его срезать в ответ, и вдруг отчётливо различил негромкий ритмичный плеск и поскрипывание, которые ни с чем бы не спутал. Нет, сама по себе лодка в Лобау — обычное явление, но меня насторожило другое. Плеск был уж слишком тихим, будто нарочно приглушённым: по-видимому, гребец очень не хотел обнаружить себя раньше времени.       — Слышишь? — я вскинулся, как спросонья, и схватил Руперта за руку. Он поднёс палец к губам и, пригнувшись, скользнул в кустарник у кромки воды. Мгновением позже я присоединился к нему, и мы с револьверами наготове затаились в ожидании нового непрошеного гостя.       Минуты через две на середине реки показалась небольшая вёсельная лодка. Она двигалась вверх по течению, и вскоре стало понятно, что в ней сидят двое мужчин в охотничьих костюмах. Закатное солнце, слепившее глаза, не давало рассмотреть их лица. Первый разместился на носу, держа на коленях длинный мультук, а второй, сидя к нему спиной, осторожно поднимал и опускал вёсла. Вот он остановился, и лодка замерла ярдах в пятидесяти от берега, чуть пониже нашего укрытия.       — Что-то никого не видать, — человек с ружьём повертел головой по сторонам, и в наступившей тишине я сразу узнал визгливый тенорок лейтенанта Роткегеля. — Какого чёрта ты их вчера спугнул, Янош? Ищи теперь… ветра в поле.       — Я тебя не просил садиться за кости с руританским щенком, — послышался в ответ колючий голос капитана Молнара. — Из-за меня, что ли, о тебе в трактире расспрашивали? Хочешь, чтобы тобой и жандармы заинтересовались?       — Так-то оно так, — засомневался Роткегель, — но не хотел бы я встретиться с этой парочкой лицом к лицу. Сам же видел, как они дрались на саблях!       — Так кто тебя тащит лицом к лицу, — огрызнулся капитан. — Я тебе сто раз говорил, Франц, их застать врасплох — плёвое дело. Англичанин вчера целый вечер пялил глаза на свои удочки, а мальчишка полоскался в реке и орал песни. А что дрались — тем лучше, никто и разбираться не будет: перестреляли друг друга — и вся недолга.       — «Мальчишка»! — возмущённо фыркнул Руперт у меня над ухом. — «Щенок!» Мы с ним, если что, в одном чине!       — О да, самое сейчас время меряться чинами, — шёпотом урезонил я. — Нам бы придумать, как выманить их на берег.       — Чего проще — крикни погромче, что возвращаешься в трактир. Вот провалиться мне, если…       Он не договорил. Роткегель, очевидно, уловивший какое-то движение в прибрежных кустах, выпрямился во весь рост, широко расставив ноги, и поднял ружьё. Такой трюк потребовал бы сосредоточенности и от человека более проворного, чем рыхлый лейтенант, который на мгновение забыл обо всём, стараясь удержать равновесие на носу накренившейся лодки. И в это самое мгновение Молнар за его спиной вскочил, выдернул из ножен на поясе широкий охотничий нож и молниеносным движением ударил сообщника сзади в шею. Роткегель замер, качнулся вперёд, выронив из глаза монокль, и без звука опрокинулся вниз головой в воду вместе с ружьём.       Вот тут вся хвалёная, выпестованная на троне выдержка изменила мне. Должно быть, злосчастный монокль стал последней каплей. Не то чтобы у меня сдали нервы — скорее мной овладели те же чувства, что и год назад у охотничьей сторожки, когда слуги Чёрного Майкла явились туда спрятать тело бедного Йозефа. Забыв обо всякой осторожности, я выскочил из укрытия и спустил курок.       Молнара спасло лишь солнце, по-прежнему слепившее мне глаза. Я не успел даже осознать, что промахнулся, потому что мгновением позже оказался на земле, и лишь свист ответной пули над головой подсказал, чего мне только что повезло избежать.       — Каналья! — ругнулся Руперт, который и сшиб меня с ног. — Стреляй по вёслам, Руди, я прикрою!       Он перекатился, вскочил и открыл огонь по лодке, едва поспевая сам увёртываться от выстрелов: Молнару хватило ума шлёпнуться на дно судёнышка и палить поверх борта. Я, пригнувшись, прицелился в уключину, но пуля, царапнув по толстому железному стержню, с хрустом вонзилась в деревянную выемку и застряла там, весло же осталось на месте.       Канонада над моей головой внезапно сменилась двумя слитными сухими щелчками. Молнар отшвырнул разряженный револьвер, схватился за вёсла и мощным толчком послал лодку вперёд, к дальнему берегу.       — Доннерветтер! Мы ещё не закончили! — Руперт зажал в зубах кинжал, очертя голову бросился в реку и поплыл наперерез лодке, далеко выбрасывая руки.       — Вот чертяка, — машинально вырвалось у меня. В моём барабане оставалось ещё три патрона, но я боялся задеть Руперта. Не раздумывая, я нашарил в кармане куртки свой нож и ринулся следом за ним. С точки зрения здравого смысла этот порыв был столь же отчаянным, сколь и бесполезным: при таком раскладе даже хорошему пловцу нипочём не догнать гребца. Но, вероятно, отчаянная дерзость и переманила судьбу на нашу сторону: стержень, задетый моей пулей, внезапно выскочил из раскрошённого дерева, правое весло вывернулось из руки Молнара и исчезло под днищем лодки. Он взвился на ноги, изрыгая проклятия, и выпрыгнул за борт.       — Давай за ним, я перехвачу лодку! — прохрипел я, отплёвываясь. Руперт махнул мне и с удвоенной силой рванул сажёнками за вынырнувшим Молнаром. Обоих сносило к илистой отмели на противоположном берегу. Я повернул к опустевшей лодке и через пару минут уже схватился рукой за борт: по счастью, прыжок капитана отбросил её назад, в мою сторону. На дне под скамейкой валялся брошенный револьвер: я подобрал его и распознал уже знакомое клеймо «гассера».       Орудуя единственным веслом, я взял курс на маячившие над поверхностью головы, расстояние между которыми стремительно сокращалось. Вёрткая посудина слушалась плохо, и, когда её нос ткнулся в отмель, оба пловца уже выбрались из воды и скрылись в лесу. Едва я выволок лодку на сушу и успел сделать несколько шагов по тропинке, вьющейся среди высокой травы, как из глубины зарослей вдруг послышался звонкий голос Руперта:       — Куда?! Стой и дерись как мужчина, чёрт возьми!       Ответом ему стал даже не вопль, а какие-то завывания вперемешку с отборной мадьярской бранью. Я бросился на шум, и вскоре мне открылась картина развязки.       За очередным поворотом тропу преграждало огромное поваленное дерево. На его полусгнившем, замшелом стволе боком распластался Молнар, нелепо вытянув правую руку, по которой струилась кровь. Лишь приглядевшись, я увидел торчащий из тыльной стороны его ладони кинжал Руперта. Меткий бросок пригвоздил беглеца к дереву, точно бабочку к куску пробки.       — И нечего так орать, — с убийственной вежливостью сообщил хозяин кинжала. Он стоял на обочине тропки, шагах в десяти от меня, мокрый до нитки, раскрасневшийся и торжествующий. — Я тебе, может быть, вообще жизнь спас — мало ли что там по ту сторону?       Молнар заскрипел зубами в бессильной ярости. Его левая рука потянулась было освободить правую, но секундой позже скользнула к поясу. С перекошенным от боли лицом он вытянул из ножен свой собственный нож и метнул в противника. Сталь со свистом вспорола воздух, но встретила лишь пустоту.       — Ого! Никогда не сдавайся, да?.. — Руперт со смехом отпрянул в сторону и вдруг разом провалился выше колен. Ни ему, ни мне не пришло в голову, что здесь, в несоразмерно высокой зелёной траве, и притаилась главная опасность.       — А, дьявол! — он рванулся назад, но вместо этого погрузился в болотное окно почти по пояс. — Рудольф, помоги! Я завяз!       …Когда позже я рассказывал эту историю Фрицу, он уверял, что на моём месте ушёл бы прочь не оборачиваясь. Но я не сомневаюсь: мой добрый друг на себя наговаривает. Что до меня, я теперь знаю, что не ушёл бы и в Зенде, оборвись наш поединок в лесу похожим образом. Сейчас же я преодолел эти десять шагов в каких-нибудь два прыжка, на ходу рывком расстёгивая куртку. Времени не было даже облечь в слова мысль, что я, оказывается, так в ней и полез в реку и что в сгущающихся сумерках не найти ни палки, ни коряги. Зато ругался я, должно быть, за дюжину Молнаров: мокрая ткань облепила тело и никак не хотела слезать с плеч.       Руперт, провалившийся уже по грудь, изо всех сил вцепился в брошенный ему край куртки. Даже сквозь грязь было видно, как побелели от напряжения костяшки его пальцев. Стоя на краю трясины, я упёрся ногами в землю и дёрнул что было мочи. Руперт тянулся навстречу мне, стиснув зубы и хрипло дыша: его дыхание и стук крови в моих ушах сливались в ритме единственной отчётливой мысли — лишь бы куртка не порвалась…       Но прочная материя выдержала. Болото протестующе чавкнуло, медленно, но всё же отпуская свою добычу. Вот Руперту удалось ухватиться за корень, торчащий из земли возле самой тропы. Я сгрёб его за руку и рванул в последний раз. Хватка трясины разжалась: он прополз ещё несколько шагов и рухнул лицом в землю. Я облегчённо вздохнул, но тут ноги подкосились, будто из них вынули все кости, и я, пошатнувшись, осел наземь рядом с ним.       — Спасибо, Рудольф… — Руперт с усилием приподнял грязную растрёпанную голову. Глаза у него были огромные, в пол-лица, и какие-то незнакомые. Наверное, такие и должны быть у человека, который, привыкнув к чужой смерти, впервые заглянул в лицо собственной. Или, может, дело в том, что я только теперь заметил их цвет — пронзительно-голубой?..       Рука машинально потянулась к боку и нащупала флягу на ремешке. Сил удивляться и думать, что я ещё умудрился захватить в погоню, уже не оставалось, поэтому я молча открыл её и протянул Руперту. Он отхлебнул, закашлялся и сел, размазывая по подбородку бренди пополам с тиной.       — Чёрт возьми, — его губы, дрогнув, сложились в подобие знакомой улыбки, — ты спас мне жизнь… никогда бы не подумал.       — Услуга за услугу, — выдохнул я и тоже приложился к горлышку. — Если б не ты, Молнар бы наделал во мне дырок.       Словно в ответ на своё имя, пригвождённый капитан заворочался и застонал. Я запоздало вспомнил, что в какой-то момент перестал слышать его брань, и, обернувшись, увидел его лежащим без сознания, с головой, упавшей на грудь.       — Не истёк же он кровью, в самом деле, — в недоумении пробормотал я, подходя к нему на негнущихся ногах. Но, к моему удивлению, убийца попросту валялся в обмороке.       — Со страху, не иначе, — Руперт непослушными руками расстёгивал забитую грязью пряжку на поясе. — Сообразил, что если меня… в общем, ему не на кого рассчитывать.       Дождавшись, пока он затянет ремень на щиколотках Молнара, я выдернул клинок и, положив его на бревно, полез в карман за платком, чтобы перевязать рану. Наш пленник открыл глаза и дёрнулся; от его движения кинжал соскользнул и упал вниз с коротким всплеском. Дерево покоилось практически на краю широкого болотного окна. По поверхности, затянутой анилиново-зелёной ряской, медленно расходились круги. Здесь бы и двое не помогли — просто не успели бы добежать.       — Я же говорил, — пропыхтел Руперт, — мало ли что там по ту сторону. Учти, это Рудольф настоящий джентльмен, а я бы тебе руки не подал… не потому, что убийца, а потому, что оставил меня без выигрыша. Да и без кинжала!       ***       Разбудили меня щекотные лучи позднего утреннего солнца. Я открыл глаза и несколько минут таращился в потолок: поначалу казалось, будто меня не хватит больше ни на одно движение. Накануне перед сном последние силы ушли на то, чтобы сделать три шага от лохани до кровати. Постепенно дремотная слабость отступала, а в памяти просыпались картины вчерашнего вечера.       Мне бы так или иначе пришлось что-нибудь придумать, чтобы перебраться назад на лодке с одним веслом и двумя спутниками, один из которых был ранен и связан, а другой, как ни бодрился, едва передвигал ноги после встречи с трясиной. Но, к счастью, о не в меру отчаянных подсадных утках нашлось кому позаботиться. Наша знакомая продавщица вишен, проходя мимо реки, издалека услышала пальбу и со всех ног бросилась в участок. Так что, когда мы дотащили незадачливого убийцу до берега, нас встретил целый отряд жандармов во главе со Шнеллем. Пока мы плыли на лодке в деревню, я в общих чертах поведал комиссару о драматической развязке. Молнар с тех пор, как его привели в сознание, ни разу не раскрыл рта и лишь бросал по сторонам презрительные взгляды, но надолго его циничной маски не хватило. Старый сыщик распорядился взять трофейную лодку на буксир, чтобы наутро осмотреть её — для отчёта об убийстве Роткегеля, и как будто даже не удивился, когда из ящика под кормовым сиденьем извлекли потёртый и подмокший кожаный портфель с австрийским гербом на замке. При виде находки лицо капитана так перекосилось, что стало похоже на горгулью из Штрельзауского собора.       — Ищи, кому выгодно, — прокомментировал Шнелль, последним выбираясь на причал. — Всё-таки они действовали сообща. Можно было догадаться… По-хорошему, мне бы занести ваши показания в протокол, но, — тут он улыбнулся, и глаза его в темноте лукаво блеснули двумя угольками из трубки, — нельзя же вас пускать в участок в таком виде! Словом, господа бретёры, жду вас завтра с утра, после горячей ванны.       — Надо же, как я удачно вляпался, — подхватил Руперт: белые зубы на его перемазанном лице сверкали ярче обычного, — иначе б не управились вы до глубокой ночи. Кстати, передайте той милой барышне, что я непременно её отблагодарю, только немного почищу пёрышки!       Тут он пошатнулся и оперся на плечо стоявшего рядом вахмистра, украсив его рукав основательным мазком непросохшей грязи.       …Доставая из чемодана чистую одежду, я случайно заметил книгу, заложенную розой. Невольная улыбка раздвинула губы. Вряд ли я когда-нибудь решусь напугать Флавию рассказом о своих приключениях в Лобау, зато теперь знаю наверняка, что могу с честью смотреть в глаза любимой женщине и что она не осудила бы меня за протянутую руку — или, вернее сказать, куртку.       Покончив с бритьём (не спорю, двухдневная щетина изрядно добавляет мне мужества, но и некстати усиливает сходство с кузеном Рудольфом), я спустился в общий зал, где на столе ждал горячий завтрак. Служанки порхали вокруг меня, будто я совершил невесть какой подвиг, зато Фимлих, напротив, держался смирно и подавленно. Слухи по деревне разносятся быстро, и наверняка ему уже успели намекнуть, чем обернулось в итоге его стремление поскорее наложить лапу на Эберсвальд. Впрочем, подумалось мне, он всё равно не остался в проигрыше: усадьба теперь выморочная и достанется ему по закладной, если, конечно, её не конфискуют по приговору суда.       Я ничуть не удивился бы, если бы Руперт остался в постели или вовсе заперся в номере с ящиком вина, но через несколько минут он сошёл вниз, как обычно, подтянутый и чисто выбритый. Правда, когда он подсел к моему столу, я заметил на его щеках пару небольших свежих порезов.       — Руки дрожали, — признался он, наливая себе кофе. — Даже не то чтобы страшно, а просто… обидно, что ли? Столько дуэлей пережил, а тут какая-то ямина с вонючей жижей, брр, — он поморщился. — Вчера чуть не уснул, пока отмывался.       — Пожалуй, словить пулю на берегу было бы ещё обиднее, — честно возразил я. — Сказать по правде, мне бы ещё недавно в голову не пришло, что ты бросишься спасать меня из-под выстрела.       — Считай, что я действовал из личных побуждений, — заверил Руперт. — Во-первых, Молнар помешал мне слупить с Роткегеля сто крон, а во-вторых, не позволю же я убить единственного нормального короля в Европе, с которым сегодня можно делить страну, а завтра удить окуней на сыр!       Я не выдержал и прыснул в тарелку:       — Хотя бы сохраняйте государственную тайну, граф!       — До первой прогулки наедине, ваше величество, — кивнул он. — Мои договорённости подождут до вечера — может, побродим где-нибудь, когда отстреляемся у Шнелля?       — Наш бережок отпадает, — с сожалением заметил я. — Полиция, верно, всё ещё ищет тело Роткегеля.       — Вот уж точно, два сапога пара. Такой чудесный уголок испортили! А как насчёт мельничной запруды? Мы там до сих пор не бывали, а место, говорят, удобное.       — Простреливается, — напомнил я.       — Вот и я о чём, — подтвердил он, и я вдруг ощутил нечто вроде облегчения при мысли, что Руперт не оставил в том болоте свою дерзкую улыбку и чёрный юмор. Нам по-прежнему рановато было называться друзьями, но за один вечер умудриться спасти друг другу жизнь — это что-нибудь да значит.       ***       Не знаю, случайно ли, что история лобауских убийств закончилась для нас там же, где и началась месяц назад, — на песчаном берегу у мельничной запруды, откуда говорливая вода давно смыла следы преступления. Теперь здесь всё снова дышало покоем. От реки тянуло прохладой и слегка пахло нагретыми водорослями. В золотистом предвечернем мареве с писком кружились ласточки, хватая комаров: их назойливый звон нет-нет да и раздавался над самым ухом. Флегматичная кирпично-красная стрекоза присела на поплавок, даже не шелохнувшийся под её весом. В принципе, я на улов не рассчитывал и удочки снарядил больше для порядку — так, отметиться на новом месте.       — Я только не понимаю, — задумчиво протянул Руперт, обмахиваясь фуражкой, — сначала Молнар только обеспечил Роткегелю алиби, верно? А обчистить инженера Крауса было уже его собственной инициативой?       — Примерно так, — подтвердил я. — Насколько я представляю со слов Шнелля, у капитана тоже долгов хватало, и добычу они договорились поделить поровну. Просто Роткегель оказался ненадёжным сообщником. С него бы сталось проиграть не только свою долю, но и подельника, да и проболтаться кому не надо за стаканом. Так что Молнар почти сразу начал искать возможность избавиться от него под шумок.       — Способом, который мы имели удовольствие наблюдать в естественной среде. И потому, значит, натравил Роткегеля на нашего старикана?       — Только, похоже, Шнелль оказался не самой лёгкой добычей. Впрочем, про нас этого тоже не скажешь…       — Не исключено даже, что Молнар принял нас за настоящих сыщиков, — вдохновенно рассуждал Руперт, — уж очень мы удачно затеяли дуэль, потом загремели в участок и вдруг ни с того ни с сего помирились. Затем, должно быть, и наблюдал за нами в ту ночь.       — А мы ему ещё и подыграли, когда расспрашивали трактирщика, — добавил я. — Но одно я теперь знаю точно: ловить рыбу мне всё же нравится больше, чем убийц.       — Логично. Их с собой в Англию не заберёшь, тем более в копчёном виде.       — Да уж, улов вышел знатный, — подчёркнуто невинно заметил я. — Дюжина копчёных окуней и граф фон Хенцау!       — Я чертовски рад, что иду в списке отдельным пунктом, — не смутился Руперт. — Кстати, ты скоро уезжаешь?       — А сколько времени прошло?.. — я даже пальцы начал загибать и присвистнул от изумления. — Это что же, я только позавчера приехал?.. Ну что ж, если опять не придётся никого выручать — и если ты не возьмёшься за старое, конечно, — весь завтрашний день в моём распоряжении.       — Тогда и я задержусь, пожалуй… благо наш друг Шнелль так и не выполнил свою угрозу вернуть меня в родные пенаты. Неизвестно ведь, когда и где мы ещё встретимся.       — Уж едва ли в Руритании, — усомнился я.       — Не скажи, — засмеялся он, тряхнув пышными кудрями. — Я когда в ров нырнул, у меня из кармана монетка выпала. Наверняка на возвращение!       — Проверим, — я порылся в карманах, выудил серебряный пенни и не глядя метнул в воду. Монета несколько раз подпрыгнула на неподвижной зелёной глади и ушла на дно, оставив за собой лишь цепочку медленно расходящихся кружков.       — Три блинчика, — прокомментировал Руперт. — Маловато для коронованной особы. Скажу по секрету, твой кузен мог вдвое больше.       …Когда счёт пошёл на десятки и каждый бросок уже сопровождался азартным смехом, тычками и обещаниями «открутить одну не в меру нахальную курчавую голову» и «для начала сплавать наперегонки», — самое удивительное, что поплавок по-прежнему не шевелился. Дунайские окуни с их рыцарственной натурой не соблазнились презренным металлом. Но что же делать, если свёрток с остатками сыра я позабыл на прежнем биваке?..