Опасное лето

      Вообще-то я всегда был не прочь вздремнуть, а после обилия вчерашних приключений, казалось бы, сама природа велела отоспаться вдоволь. Однако у природы весьма странное чувство юмора, и в это утро оно взяло верх. Проснулся я от солнечных лучей, настойчиво лезущих в глаза; голова была совершенно ясная, а все мышцы одеревенели и ныли, как будто я преотлично выспался на груде кирпичей. Солнце стояло уже высоко, но река ещё пряталась в полупрозрачной белой дымке. Я вытащил часы: стрелки, словно потягиваясь спросонья, показывали самое начало седьмого. Приключись такой казус со мной дома, я бы просто повернулся на другой бок и уткнулся в подушку, но теперь сон как рукой сняло.       Я сбросил одеяло и вздрогнул: по сравнению со вчерашним вечером утро выдалось изрядно свежим. Мысль о горячем крепком кофе решительно вытеснила все остальные; поёживаясь и кряхтя, я встал, принёс хворосту и принялся раздувать тлеющие угли.       По ту сторону костра заворочался Руперт.       — Доннерветтер, спина совсем затекла, — он откинул одеяло и сел, зевая во весь рот и потирая шею: похоже, спалось ему не мягче, чем мне. — Надо выкупаться, иначе мы оба не бойцы.       — Без кофе не полезу, — запротестовал я, — а то недолго и замёрзнуть.       — С утра-то? — насмешливо подмигнул он, стаскивая рубашку. — А ещё заядлый рыбак!       — Тебе виднее, — не остался я в долгу. — Я, по крайней мере, чуть что — в воду не прыгаю.       Последние слова тут же получили наглядное подтверждение в виде всплеска и фонтана брызг.       Огонёк тоже проснулся не сразу. Когда костёр разгорелся, я разыскал в корзине котелок, одолженный нам в качестве кофейника, с королевским размахом бухнул туда кофе и сахару и подвесил над огнём. Дожидаясь, пока утренний эликсир закипит, я нет-нет да и прислушивался к смеху, фырканью и обрывкам песен, доносившимся с реки. Новый концерт Руперта больше напоминал попытки Алисы освежить школьные знания в зале со стеклянным столиком. По-видимому, даже если он не расстался окончательно с идеей вычеркнуть меня из числа ныне здравствующих Эльфбергов, то подобные намерения с моей стороны уже полностью исключил. Я задумался и неожиданно понял, что моё собственное желание отправить этого жизнерадостного паршивца на вакантное место в аду если не испарилось, то уж точно сбавило обороты. Возможно даже, оно и раньше не было таким уж настойчивым, хотя прощать деятельное участие Руперта в интригах ныне покойного герцога Штрельзауского мне бы и в голову не пришло. Во всяком случае, наш вчерашний поединок на саблях вспоминался мне скорее как увлекательное состязание. Да и вообще, с ним, оказывается, не скучно, а значит, уже не так страшно…       К костру, оторвав меня от размышлений о своей особе, подбежал сам Руперт. Отряхнулся по-собачьи и перевёл дыхание, уперев руки в колени.       — Ух, благодать! — выпалил он. — Сматывай удочки, Рудольф, рыба из такой воды нипочём не вылезет. Сам бы не вылезал, да есть охота.       — Тогда ты как нельзя вовремя, — я кивнул на закипающий котелок и встал. — Терпеть не могу следить за кофе. Надеюсь, с твоей хвалёной реакцией он не подгорит.       — Ну, если это не произвол власти!.. — долетело мне в спину.       Вода, ещё полусонная, словно обволакивающая, быстро вернула бодрость затёкшим мышцам. Дымка, тающая на глазах, уже не мешала осматриваться, и я поплыл на боку, держась на таком расстоянии от берега, чтобы видеть вблизи стену тростника, но при этом не запутаться в водорослях и не вляпаться в ил. Заросли снова наполнялись жизнью, пробуждаясь от сна: шорохи, свист и щёлканье сливались с журчанием реки, но сами обитатели поймы не спешили показываться. По пути мне встретилась только нахохлившаяся серая цапля, которая стояла на одной ноге, вжав в плечи длинноклювую голову, и критически созерцала меня круглыми жёлтыми глазами — ну ни дать ни взять Роза, в очередной раз вознамерившаяся устроить моё будущее. Сходство с достойнейшей леди Берлсдон было почти фотографическим, и меня до сих пор иногда одолевает искушение поделиться этим открытием с домашними.       С воды я отчётливо разглядел вчерашний пролом, но на этом везенье закончилось. Вскоре берег сделался более пологим и кочковатым, сплошной бастион тростника сменился купами осоки, там и тут перемежавшимися редкими кривыми деревьями. С противоположной стороны тянулась длинная отмель, за которой начинались вовсе непролазные заросли. Не знаю насчёт убийц, но я как рыбак в таком месте не рискнул бы без нужды вылезать на сушу.       Постепенно водоросли стали попадаться всё чаще — не самое приятное дополнение к утреннему купанью, честно говоря. Пару раз оборвав и стряхнув с рук длинные мягкие ленты, я сдался и поплыл назад к стоянке. Было ясно: если наш ночной визитёр ушёл незамеченным, через реку он не переправлялся, иначе бы наверняка выдал себя плеском и шлёпаньем по отмели.       Когда, пошатываясь с непривычки после долгого заплыва, я поднялся к костру, на брёвнышке меня дожидалась исходящая паром кружка. Я с удовольствием растёрся полотенцем и отхлебнул глоток крепкого, с дымком, кофе.       — Ну ты здоров плавать! — присвистнул Руперт и перебросил мне румяную булочку в папиросной бумаге. — Надо было от тебя на крыше спасаться.       — И пристрелил бы тебя Запт, как белку, — напомнил я с набитым ртом. Булочка оказалась ещё мягкая, с плотной корочкой, а между двумя половинками лежал толстый ломоть пахучей розовой ветчины. — М-м, а это чудо откуда? И с каких пор ты перешёл с ножей на сэндвичи?       — От щедрот Фимлиха, — с гордостью поведал он, запустив руку в корзину. — Здесь поголовно питаются булочками с ветчиной, так что привыкай. Я без тебя уже две умял, — и тут же вонзил зубы в третью. — Говорю же, со мной не пропадёшь. Мы бы и в Руритании вместе порядок навели, если б тогда ты был в компромиссном настроении.       Я не сдержал ухмылки, хотя, по-хорошему, не ему бы вспоминать о той дискуссии. Однако в том, чтобы решать судьбу пусть маленькой, но всё же независимой страны, сидя у костра в полотенцах и обжигаясь кофе из помятых жестяных кружек, было что-то восхитительно абсурдное, и мало кто, кроме Руперта фон Хенцау, смог бы держаться в этом абсурде как рыба в воде.       После завтрака мы снова обследовали берег и пришли к выводу: накануне мы остались в живых просто потому, что не представляли в темноте, куда лезем. Ниже по реке тянулся сплошной заболоченный ивняк, причём почва под ногами была самая что ни на есть предательская, поросшая высокой ядовито-зелёной травой. Вдобавок заросли кишели какими-то особенно злющими комарами, укусы которых сразу же начинали гореть и немилосердно чесаться. Когда же удалось найти тропинку в обход, она, как выяснилось, забирала сильно вверх и в итоге уткнулась в пыльную просёлочную дорогу. Мы прошагали немного вдоль берега, но всё, что удалось обнаружить, — это ровные ряды кустов и столб с полустёртым указателем: «Усадьба Эберсвальд — 6 миль».       — Наш приятель с «гассером» неплохо знает здешние места, — заключил я на обратном пути в лагерь. — Если продолжим поиски, нам без помощи не обойтись. Может, стоит порасспрашивать в деревне насчёт проводника?       — Уже «нам»? — переспросил Руперт. — Мы, насколько я помню, подписывались только не убивать друг друга, пока рыбачим под его чутким присмотром.       — Кое-кто вчера ночью обещал сравнять счёт, — напомнил я.       — И кое-кто может рассчитывать на помощь? — ухмыльнулся он в ответ. — Вообще-то ты прав, Рудольф: в деревню всё равно придётся сходить. Мы напрочь забыли про окуней! Если, конечно, в число твоих дарований не входит ещё и уменье жарить рыбу…       — А ты сам умеешь? — поддел я.       — Наверняка умею, — пожал он плечами, — просто потом не все умеют её есть.       ***       Пожалуй, одним из самых красочных воспоминаний о том лете для меня останется физиономия трактирщика Фимлиха, впервые узревшего наш ночной улов. Думаю, ни одно пришествие архангела не вызывало на человеческом лице столько неподдельного изумления, восторга и радости одновременно.       — И это вы всё наловили там, под ивами? — ахнул он, взвесив на руке корзину с окунями. — На что же, если не секрет?       — На сыр, — честно признался я.       — На романс, — уточнил Руперт. — Местная рыба, представьте себе, предпочитает Шуберта.       — Чудеса, да и только!.. С вашего позволения, господа, я бы их закоптил — знаете, горячим способом, на ольховых стружках… Через сутки будут готовы. Жалко ведь, если такие красавцы пропадут. А парочку, коли не возражаете, могу вам сразу на обед поджарить…       — Не возражаем, — прервал я. — Кстати, где мы можем найти лейтенанта Роткегеля и капитана Молнара?       — А вы разве не знаете? — удивился трактирщик. — Уехали оба, ещё вчера, под вечер. А зачем они вам понадобились?       — Они меня на охоту приглашали, — небрежно пояснил Руперт, подхватив мой замысел. — К тому же этот прохиндей Роткегель проиграл мне сотню крон и, оказывается, укатил с ними в голубые дали.       — Вот уж на что, прямо скажу, лучше не рассчитывайте, — покачал головой Фимлих. — А то, если угодно, у меня как раз судак запекается с чесноком…       — Давайте что-нибудь, что может обойтись без присмотра, — распорядился я. — Нам нужно с вами поговорить.       Пока хозяин возился на кухне, вокруг нас незаметно собрался кружок посетителей, заинтересовавшихся чудесными свойствами прикормки из вокзального сыра. Рыба в здешних краях оказалась прихотливая, и каждый новый секрет успешной ловли шёл на ура. Меня засыпали расспросами, что и в какой последовательности я делал, где покупал блёсны и из чего вырезал рогульки (мало ли, вдруг окуней отпугивает запах свежеобструганной ветки), словом, разве что не о расположении созвездий. Тут в разговор вмешался Руперт и с предельно серьёзным и доверительным видом сообщил: «И тогда я подплыл к самым поплавкам и запел…» — после чего у слушателей дружно разинулись рты. Я бы не удивился, если бы кто-нибудь вытащил блокнот и попросил продиктовать слова.       Пока суд да дело, служанка по второму разу наполнила наши кружки пивом, а затем поставила на стол две небольшие глиняные сковородки. На ломтиках картофеля покоился кусок белой рыбы, нашпигованный чесноком: и то и другое, пропитанное густым сливочным соусом, благоухало пряными травами и буквально таяло во рту. Ничего вкуснее я не едал даже на руританском троне. Да что уж там: сказать по правде, я с тех пор бесповоротно разочаровался в придворной кухне (хуже всего в ней было то, что кузен Рудольф, в отличие от меня, не жалует специи) и с тех пор решительно отдаю предпочтение домашней. Так что, хоть утро и началось с булочек, я и сам не заметил, как вилка вскоре заскребла по дну посудины. Тем временем вернулся Фимлих и подсел к нашему столу.       — Так о чём вы хотели поговорить, господа?       — О моих ста кронах, — перехватил инициативу Руперт, вытирая салфеткой сливочные «усы» — раза в два шире его собственных. — М-м, отменная рыба, кстати… Так с чего вы взяли, будто я не могу на них рассчитывать?       — Ну да, — прибавил я, — если мы застанем их в полку…       — Едва ли, — пожал плечами трактирщик. — Уж я-то знаю господина Роткегеля: голову даю на отсечение, если он опять влез в долги, будет отсиживаться в Эберсвальде.       — Усадьба в шести милях отсюда? — я вспомнил надпись на указателе. — Мы и не знали, что она принадлежит лейтенанту Роткегелю.       — Вернее сказать, принадлежала, — Фимлих неожиданно расплылся в торжествующей ухмылке. — Коль уж по совести, так она, считай, моя.       — Вот это сюрприз! — хохотнул Руперт. — Неужели вам тоже повезло в кости?       — Ваша правда, господа, дело в костях, — охотно подтвердил хозяин, — точнее, в картах. Видите ли, ещё когда был жив мой покойный брат Ганс — его так назвали по деду, который и вырезал вывеску над входом, я уж не стал менять, когда трактир унаследовал… простите, отвлёкся. Словом, господин лейтенант был с моим бедным братом очень дружен и при мне прямо говорил: мол, если когда-нибудь придётся заложить усадьбу, так только Гансу. Ну вот, и в позапрошлом году, когда он проигрался просто по-страшному, хоть пулю в лоб, они в самом деле подписали закладную. Господин Роткегель клялся и божился, что вернёт всё в срок до последнего геллера. Да куда там! Ему ещё повезло, что Ганс не стоял у него над душой, даже когда время стало поджимать. А я вот, прямо скажу, не таковский. Дела-то у меня, сами видите, не лучшим образом идут, постояльцы нечасто заглядывают…       — И вы встали у него над душой, — догадался я.       — Не то чтоб совсем… — смутился Фимлих, наводя на мысль, что разговор с должником получился не слишком джентльменским, — но месяц назад уже сказал без обиняков: так, мол, и так, я денег не рисую, а потому извольте держать слово. Господин Роткегель не стал отпираться, уверял даже, что дела у него вот-вот пойдут на лад. Не знаю, правда, где бы он раздобыл нужную сумму, разве что женился бы, хотя с его-то наружностью нечего обольщаться… прямо скажу, далеко ему до вас обоих. И верно, не выгорело у него дельце. В начале лета приехал из полка злой как чёрт, явился ко мне и попросил отсрочки.       — И как, дали?       — Дал, конечно, — подтвердил трактирщик. — Что я, не человек вовсе? На месяц, правда, не больше. В Эберсвальде, почитай, всё хозяйство надо заново налаживать, и без всяких отсрочек до зимы не управишься… Ну вот, срок к концу подходит, деньгами и не пахнет, а тут ещё слухи поползли нехорошие, со всех сторон беда. — Он сокрушённо покачал головой. — Хлопочешь вон у плиты, а есть некому. Кстати, господа, не желаете ли к кофе яблочного пирога?       — Да мы и так в дверь уже не пролезем, — засмеялся я.       — А Роткегель в тот раз один приезжал или с капитаном Молнаром? — неожиданно поинтересовался Руперт.       — Нет, господин капитан здесь нечасто бывает, — возразил Фимлих. — В это лето первый раз к нам выбрался. Он, видите ли, гребец, чемпион полка, раньше всегда брал лодку и упражнялся, а сейчас… верно, тоже слухам поверил.       — Про того инженера, которого нашли на причале? — прервал я.       — Так вы уже знаете? — хозяин смутился и заёрзал. — И всё равно вчера на реке ночевали? Ну вы и храбрецы, господа!       — Мы-то храбрецы, — Руперт отодвинул пустую сковородку, — а вы, смотрю, большой души человек. Послали нас на верную смерть — и даже плату вперёд не взяли за комнату и одеяла. Теперь-то у вас хоть окуни в залог остались.       Брови Фимлиха поползли вверх, а челюсть — вниз. Скажу прямо, как любит выражаться он сам, незабываемая получилась картина.       ***       У крестьянской девушки на площади мы купили фунтик вишен и не спеша направились обратно к реке, самым неконспиративным образом отмечая свой путь выплюнутыми косточками. Солнце стояло высоко в безоблачном небе и широкими лучами золотило густые заросли вдоль тропы. В траве у обочин без умолку звенели кузнечики. Пахло клевером и полынью: тёплый горько-сладкий воздух кружил голову и навевал дремоту. (Особенно после кофе с пирогом, который всё-таки сосватал нам радушный трактирщик.)       — Ничего не скажешь, сходили удачнее, чем на рыбалку, — на ходу размышлял я. — Получается, рано отмахиваться от идеи «ищи, кому выгодно»: у Роткегеля, по крайней мере, налицо мотив для убийства Крауса. Интересно, Шнелль уже знает?       — Наверняка, — отозвался Руперт и прицельно пульнул очередной косточкой в нависший над дорогой пыльный лист лопуха. — Или сам не заметил, как Фимлиха аж распирало от желания поделиться столь потрясающей новостью? Другое дело, что с несчастной парочкой наш лейтенант никаким боком не связан.       — Да и потом, если деньги попали к нему, почему он не спешит выкупить усадьбу? Только из осторожности? Да и Молнар… он ведь хорошо управляется с лодкой, но во время первого убийства его в Лобау вовсе не было. Мда, — вздохнул я, — что-то не один, так другой всё время вылезает, а прямых улик против них нет как нет. Всё равно что плавать в рыбном месте: когда заходишь в воду, те же окуни только что в лицо не тычутся…       — А чтоб на удочку ловились — чёрта с два, — подхватил Руперт и вдруг, остановившись, повёл носом. — Тсс! Чувствуешь, табаком пахнет?       — Мало ли кто здесь курит, — я тоже принюхался: в дурманящую волну травяных запахов действительно вплелась нехарактерная нотка едкого дыма. — Начиная с нас самих.       — Мы-то как раз благоухаем фруктовым садом, — напомнил он. — А это трубочный табак. И, по-моему, тянет прямо от нашего лагеря.       — Хочешь сказать, у нас гости? — моя рука машинально скользнула в карман, где лежал наготове револьвер.       — Ты справа, я слева, — быстро оценил обстановку Руперт, расстегнув кобуру. — Отобьём у него охоту подсматривать за купальщиками.       Мы с двух сторон подкрались к орешниковым зарослям. Затаив дыхание, я раздвинул ветви… и громко чертыхнулся. На брёвнышке у кострища как ни в чём не бывало сидел комиссар Шнелль и дымил пенковой трубкой.       — Вот вы где, господа, — он улыбнулся с укоризной, как наставник, подловивший учеников за какой-нибудь мелкой шалостью. — А я-то гадаю, куда они подевались с боевого поста, уж не утонули ли ночью в Дунае, как Агнесса Бернауэр в двух экземплярах?       — Да нам тут загорать особо некогда, — парировал Руперт, вылезая из кустов с другой стороны. — Мы, можно сказать, взвалили на себя ваши прямые обязанности. Рассендилл вон успел собрать кое-какие факты и даже выводы сделать. Не говоря уж о погоне за одним невежливым любителем ночной охоты, который, видите ли, обстрелял двух мирных рыболовов из «гассера».       — Благодарю, не ожидал, — засмеялся Шнелль и подвинулся, освобождая мне место на бревне. — И к каким таким выводам вы, интересно, сумели прийти?       Пустив по кругу кулёк с остатками ягод, я в нескольких словах передал комиссару нашу застольную беседу с Губертом Фимлихом. Тот слушал внимательно, и в его прищуренных глазах поблёскивали зелёные искры любопытства.       — Похоже, господа, мы с вами с разных сторон пришли к одной точке, — задумчиво изрёк он, когда я закончил рассказ. — Я ведь первым делом пересмотрел протоколы допросов и снова побеседовал с барышником Хорватом, отцом той девушки. Его поначалу не слишком донимали — убийцу искали главным образом среди деревенских. А теперь я выяснил, что не один Эттрих претендовал на руку фройляйн Лоринки. За ней ухаживали чуть ли не все молодые офицеры полка, покупавшие у её отца лошадей, но настойчивее прочих, оказывается, был наш знакомый — лейтенант Роткегель.       — Ох, не думаю, будто ему что-то светило, — скептически протянул Руперт.       — В корень смотрите, — подтвердил Шнелль. — По словам Хорвата, они уж и не знали, куда деваться от настырного поклонника. Старик ведь не без основания подозревал, что Роткегелю от его дочери нужно было только приданое — к слову, весьма солидное. Тогда Лоринка и объявила при всех, что выходит замуж за Эттриха. Тот, конечно, был кавалер хоть куда, не чета Роткегелю: голубые глаза, румянец во всю щёку, да к тому же со дня на день ждал производства в обер-лейтенанты.       — И здесь, выходит, обошли Роткегеля, — заключил я. — Всё одно к одному. Не поправил дел женитьбой — решил ограбить инженера. Да и начались убийства именно тогда, когда Фимлих после смерти брата потребовал вернуть деньги. Разве этого недостаточно, комиссар, чтобы прижать его к стенке?       — В том и дело, господин Рассендилл, что вы, хоть и рассуждаете логично, но слишком торопите события, — вздохнул Шнелль, выколачивая трубку в золу кострища. — У нас по-прежнему нет ни одного прямого свидетельства. Если верить показаниям, во время обоих убийств Роткегель никуда не отлучался от своего дружка капитана Молнара. В первом случае плакался ему в жилетку в расположении полка, а во втором они до утра резались в карты в номере. Я уж молчу о том, что искать на берегу реки камень, который стал орудием убийства, — всё равно что лист в лесу.       — Если этот камень не повстречается с макушкой подсадной утки, — Руперт расплылся в саркастической ухмылке. — Но предупреждаю, господин Шнелль: я вас, бесспорно, уважаю, но инстинкт самосохранения во мне сильнее — Рудольф подтвердит. Иными словами, если в меня полетит булыжник — извините, но я буду нырять!       Он с наслаждением потянулся, запрокинув кучерявую голову, уронил наземь фуражку и тут же сам плюхнулся спиной на мягкую траву. Я невольно улыбнулся и высыпал в рот последние вишни. Курить не хотелось, чтобы не перебить их тёплый, кисло-сладкий вкус.