Случайный свидетель

Журналисты одолевали Николая Васильевича. Пронырливые пройдохи поджидали начальника отделения и на работе, и у дома. Они даже выяснили, в каких местах Трегубов предпочитает обедать, и там принимались задавать вопросы. Николай Васильевич понял, что придётся вспоминать свое боевое прошлое, загримировался, переоделся и, сопровождаемый дружным хохотом домашних, вызвал такси. Всю дорогу водитель опасливо озирался: его смущал вид пассажира, напоминающего иностранного туриста, и маршрут — отделение полиции. Туда обычно так просто не ездят. Наконец, дорога была успешно преодолена, вздохнувший с облегчением таксист уехал выполнять другие заказы, а начальник отделения проанализировал обстановку. Пятеро журналистов с камерами исправно маячили неподалёку. Приняв расслабленный вид, «турист» не спеша последовал к отделению. Он уже дошёл до ступенек, как столкнулся с одним из подчинённых, Степаном Гавриловичем. — Здравия желаю, товарищ полковник! — мгновенно вытянулся тот, узнав начальника в довольно странном обличии и отдавая честь. Трегубов побагровел. Журналисты сразу оживились, направляясь к ним: — Как Вы прокомментируете сложившуюся ситуацию? — Как продвигается расследование? — Может ли мэр нашего города жить спокойно? — Как себя чувствует раненая девушка? — Что удалось выяснить? — Вся информация является тайной следствия! — гаркнул Николай Васильевич и с юношеской прытью забежал в отделение, прикрывая за собой дверь. Мужчина вытер пот со лба и обратился к дежурному: — Майора Штольмана ко мне! Быстро! — Он уехал, товарищ полковник, — доложил лейтенант Шакро. — Давно? — осведомился Трегубов. — С час назад. Значит, вернётся нескоро. А, может быть, его помощник прольёт свет на ход расследования? — Тогда капитана Коробейникова ко мне, — распорядился начальник. — Товарищ капитан уехал в областной архив. Черт знает что! А хоть кто-нибудь в отделении есть, кроме него, дежурного и секретаря? Раздосадованный Трегубов прошёл дальше и практически сразу столкнулся с подполковником Уваковым. — Товарищ полковник, разрешите обратиться! — Разрешаю, — устало махнул рукой Николай Васильевич. — Разрешите мне вести дело о покушении на приёме! — столь же официально и пафосно произнес Илья Петрович. Трегубов изумился. О том, что они со Штольманом — давние враги и конкуренты, известно всему отделению. Но так нагло просить забрать дело… — И на каком основании? — осведомился полковник. — Штольман им абсолютно не занимается. Вчера, например, все отделение было занято поисками его Мироновой по Твери. А, между тем, преступник на свободе, и безопасность города под угрозой, — пояснял Уваков. Как бы ни хотелось списать предложение подполковника на вечную вражду двоих следователей, в чем-то он был прав. Каких-либо конкретных результатов пока не было, общественность беспокоилась, а журналисты и вовсе с ума посходили! Тем не менее, принимать подобное решение нужно только услышав мнение всех сторон. — Я сообщу Вам о своём решении, — сказал Трегубов и прошёл в свой кабинет. Уваков, довольно усмехнувшийся, отправился работать. Зерно сомнения было посеяно в благодатную почву.

***

В последнее время Кирилла Владимировича стала посещать мысль, что около его персоны происходит что-то странное. Был бы он человеком суеверным, наверняка бы решил, что барышня Миронова мстит ему таким своеобразным способом за покушение. Но в приметы и мистику Князь не верил и пытался найти логические объяснения происходящему. Первое, что его насторожило, это кукушка в часах, которая вместо «ку-ку» каждые полчаса (а то и чаще) твердила «пла-ти». Неугомонную птицу спустя несколько часов пытки выставили вон. Но странности на этом не закончились. Куда бы ни выходил Разумовский, он постоянно натыкался на машины скорой помощи. В доме при его приближении падали лекарства, разбивались термометры и барометры. А однажды, убирая бумаги в сейф, мужчина с удивлением обнаружил там собственную медицинскую страховку. Вселенная в лице духа Фаины отчаянно пыталась напомнить Князю о необходимости оплаты обучения её сына заграницей. Мальчик постигал достаточно перспективное направление: наномедицину, которой в России пока практически не обучали. Вот потому все проделки духа и были связаны с финансами и медициной. Разумовский, конечно, нервничал, хотя старался виду не подавать. Но именно это и нравилось духу: наблюдать за метаниями мужчины. В её призрачной голове уже созрел план для мести, и Фаина неукоснительно следовала ему. Она знала: придет час расплаты, и тогда Князь ответит за все.

***

Иногда Яков бывает просто несносен в своём упрямстве! А ещё он явно пользуется тем, что только рядом с ним я ощущаю себя в полной безопасности. Наверно, именно поэтому я согласилась, чтобы следователь проводил меня в Затонск. Хотя подобное поведение Штольмана меня беспокоило: последние два дня он занимается исключительно моими проблемами. Конечно, мне было приятны внимание и забота мужчины, только он — следователь, ведущий несколько дел. А эти дела простаивают из-за меня. Возможно, сейчас, когда любимый будет уверен, что со мной все хорошо, ему удастся продвинуться в расследованиях. А я ему помогу. Есть у меня благодаря духам пара соображений, нужно только посидеть в тишине и все хорошенько обдумать. Так получилось, что в Затонск мы уезжали вчетвером. Зинаида Ивановна тоже решила съездить в гости и навестить родных. В итоге мы разместились парами на двух автомобилях, а я всю дорогу рассказывала Якову о нашей даче. Хотя дачей это все можно было назвать весьма условно. Когда-то в моем детстве это был небольшой деревянный домик, а сейчас это уютный двухэтажный загородный дом. Насколько я поняла, наша городская квартира станет полностью деловой зоной отца, его адвокатским кабинетом, а жить мы будем здесь. Загородный дом я любила. Здесь витала такая необыкновенная атмосфера летнего тепла, счастья, солнца! Во многом это было заслугой родителей, с уютном обставивших дом. А ещё у нас был замечательный сад, вотчина мамы. Ей нравилось возиться с растениями, так она отдыхала от работы и успокаивала нервы. В нескольких километрах от загородного дома протекала Затонь, куда я часто убегала рисовать и любоваться величием и важностью небольшой речушки, давшей название родному городу. От Твери до загородного дома оказалось ехать полтора часа. Они пролетели незаметно. Кажется, что совсем недавно мы были в отделении, пытались заниматься работой, а теперь дома. Здравствуй, дом! Я с необыкновенной радостью и трепетом рассматривала его, как будто отсутствовала не менее двух месяцев. Все тот же фасад, знакомая дверь, окна, украшенные восковыми фигурами… На душе внезапно потеплело от нахлынувших эмоций. И от того, что рядом со мной стоял Яков, разделял со мной эти чувства, держал за руку и молча, не скрывая удовольствия, наблюдал за мной. Я ощущала эти тёплые взгляды, но не успела ничего сказать следователю, поскольку из дома послышалось радостное: — Аннушка! Приехала! — мама выскочила во двор и при виде дяди с супругой и моего Штольмана сразу сникла. А вот отец, вышедший следом, был искренне рад нашему приезду в расширенном составе. — Сюрприз, Мария Тимофеевна, сюрприз! — нарочито веселым голосом ответил дядя. Перемену настроения снохи он, разумеется, уловил. Мама, проигнорировав этот выпад, посмотрела в мою сторону и тут же заметила, как переплетены мои пальцы с пальцами любимого, недобро сверкнув глазами. Пауза явно затягивалась. — Это Яков Платонович Штольман, — представила я любимого. Кажется, в ледяную воду нырять легче, чем сказать самые простые вещи. — Мы встречаемся. Тот факт, что я уже переехала к следователю жить, я благоразумно опустила. Ни к чему пока делиться такими подробностями. — Таак, — угрожающе начала мама, терпение которой уже начинало заканчиваться, а внешность приветливой женщины постепенно приобретала черты воинственности. Отец, стоящий рядом с мамой, почувствовал это и принялся спасать положение. — Виктор Иванович Миронов, рад знакомству, — сказал он и первым протянул руку Якову. — А это моя супруга, Мария Тимофеевна Миронова. Мама, кажется, сейчас испепелит Штольмана взглядом. Но она взяла себя в руки, улыбнулась с учтивостью гиены и пробормотала: — Приятно познакомиться. Проходите в дом. Вид её говорил об обратном. Мама напоминала львицу, готовую защитить своего ребёнка от чужака. Только защищать меня от Якова не нужно. Это наш и только наш выбор. — Благодарю за приглашение, Мария Тимофеевна! Вынужден отказаться: служба, — заявил Яков с монументально спокойным видом. Но я понимала, что все это спокойствие — напускное, на самом деле мужчина ужасно волнуется. Я ласково сжала пальцы Штольмана. Спокойно! Пока я рядом, его никто не тронет. И позже тоже. — Как жаль! — вновь с сарказмом в голосе отозвалась мама. Я начинала злиться. Я заранее знала, что мама не в восторге от Штольмана, но к чему так явно демонстрировать свою враждебность? — Я провожу Якова Платоновича! — слишком бодро начала я, поворачиваясь к Штольману лицом и наконец-то закрывая его от возможных неприятных взглядов. С родными я переговорю позже. — А чем это вкусно пахнет, Мария Тимофеевна? — спросил дядя, перетягивая внимание на себя, за что, судя по тихому оханию, тут же получил тычок в бок от Зинаиды Ивановны: она не любила, когда кто-то превосходил её по кулинарной части, а готовили моя мама и тётя просто изумительно. Градус общего напряжения начал спадать, позволяя мне проводить любимого до машины.

***

Ксюша сегодня поставила личный рекорд по бегу. Видели бы её сейчас преподаватели физкультуры, их бы обуяла невероятная гордость. Собранная внешне, направляющая всю свою внутреннюю энергию в движение девушка вызывала восхищение и ловила удивленные взгляды прохожих. Но Ксюше было все равно. Она летела на крыльях, подгоняемая тревогой и подгрызаемая совестью. Вдруг что-то случилось! Вдруг что-то случилось из-за неё! Девушка открыла дверь в отделение, как столкнулась с препятствием в виде вертушки. — Вы к кому, девушка? — лениво обратился к ней дежурный. — К капитану Коробейникову! — Ксения гордо подняла нос. Капитан — офицерское звание, не чета каким-нибудь лейтенантам. Это человек, уже доказавший свою преданность закону. — Минуточку, сейчас посмотрю. Нет, он никаких пропусков не оставлял. Девушка посмотрела на дежурного. Неужели он не понимает: ей срочно нужно к нему! Срочно! — Так позвоните ему! — топнула ногой посетительница. — Мне нужно с ним поговорить. — По какому вопросу? — поинтересовался дежурный, демонстрируя излишнее любопытство. — По личному, — нехотя ответила Ксения. — Ну, конечно! Ходят тут толпы молоденькие девушек за нашими офицерами, то позвони, то телефончик дай, — хмыкнул дежурный. — Идите отсюда. Ищите кавалеров в другом месте. Из речи в конец обнаглевшего полицейского Минюкова выхватила главное и разозлилась. Толпы девушек! Ходят! Не за её ли Антоном? Тогда точно нужно туда! Поняв, что просто так её все равно не пропустят, стройная девушка присела на корточки, проскользнула через турникет и стала озираться. Раньше она на работе у Антона не была и, соответственно, куда идти, не знала. — Вот девки, совсем обнаглели, — не то возмутился, не то восхитился дежурный, вставая и направляясь в сторону Ксюши. Химик-технолог отреагировала мгновенно и побежала наугад. — Стоять! — заорал дежурный. Ксюша никак не реагировала на эти слова. — Да стойте Вы, туда нельзя! — Лейтенант Шакро! — вдруг раздалось сзади. — Что за шум? Лейтенант остановился. Узнав голос Коробейникова, остановилась и Ксюша. — Да вот, прорвалась на территорию охраняемого объекта, говорит, что к вам, — пожаловался подчинённый подполковника Лисянского. — Вы по этой причине пост оставили? Чтобы сюда ещё толпа людей примчалась? — вкрадчивыми нотками, явно копируя интонации Штольмана, поинтересовался капитан и тут же гаркнул в манере Трегубова: — Марш дежурить! — А с этой что делать? — спросил лейтенант, взглядом указывая на Ксению. — А эта девушка — моя забота, — пояснил Коробейников. Он пока не понял, что случилось, но решил, что разговаривать лучше не на виду у всего отделения, а в их со Штольманом кабинете. Благо Яков Платонович и Анна уехали, и им никто не помешает.

***

Нина сидела в зале ожидания и пила кофе. В последний раз она в этом городе. Больше сюда не вернётся. Её ждут настороженный Санкт-Петербург и хмурый Лондон, мечта юности. — Я уеду жить в Лондон, — вторил Григорий Лепс из радиоприемника мыслям женщины. Нежинская усмехнулась. В чем-то исполнитель был прав. Женщине было жаль упущенной любви. Что бы она ни делала, к чему бы ни стремилась, Якоб Штольман был ей дорог. Только он счастлив с другой. И даже больше не замечает Нины. В последнюю встречу он был довольно груб, и интересовала мужчину исключительно Миронова. Чем эта проклятая Анна его околдовала? Чем она лучше её, Нины? Нежинская достала зеркальце. Миловидная, симпатичная брюнетка с короткими волосами и карими глазами. Точеная фигурка. Утонченный вкус. Образование. Манеры. Разносторонние интересы. Страсть. Огонь в глазах. Тогда почему же? Почему? Почему?! Нина не знала ответа. Она понимала, что ничего не изменит, что она проиграла и потеряла мужчину ещё тогда, когда только вернулась в Тверь и чувствовала перемены. Женщина всегда ощущает беду, но не всегда может сформулировать её для себя в форме слов. Но конкретно у этой беды есть имя, фамилия, род занятий. Есть куча почитателей и помощников. У неё есть любовь. И чем она все это заслужила? Чем? Нежинская сжала в руке телефон. Она уезжает навсегда. Но те, кто причинил ей боль, должны ответить за это. — Найдите и уничтожьте Миронову, — написала она Лассалю. Пусть Штольман на себе поймёт, что значит потерять того, кто дорог. Пусть помучается, пусть осознает, каково это — тонуть в любви, которая не нужна никому. И пусть знает, что не всегда в жизни играют по его правилам. Что он сказал ей тогда? Либо адрес Разумовского, либо её арест? Нина выбрала свободу и одиночество. Ей не привыкать. Она сильная. Она справится со всеми трудностями. А здесь… Здесь останутся те, кто не ценил её, кто предал и кто вытирал об неё ноги. Все получат по заслугам и оплатят по счетам. Объявили посадку. Нина последовала в самолёт. Всего один день — и она в новой жизни, новой стране. Осталось прожить этот день и свободно вздохнуть. Всего лишь день.

***

— Прости меня! — с порога заявила Ксюша, боясь, что растеряет весь запал. — Прости, пожалуйста, я не хотела… То есть, хотела, но… Она беспомощно протянула руки к Антону, продолжая бессвязно бормотать: — Я понимаю, что зря на тебя накричала… Я тебя не больно вытолкала? Коробейников удивлённо смотрел на девушку, понимая только одно: Ксюша пришла к нему. Остальное пока оставалось для него загадкой, а последний вопрос и руки, нежно водящие по его груди, лишили капитана красноречия окончательно. — Не больно, — наконец, произнес он. — Ксюша, тебе не в чем передо мной извиняться, ты же действительно меня предупреждала. Голос Антона Андреевича сорвался в конце предложения. Руки Ксении делали свое дело, а близость дорогого человека и виноватый вид туманили голову. — Нет, есть в чем! — упрямилась девушка. — Я на тебя накричала зря, обидела и ударила! Прости меня, пожалуйста. Коробейников простил её ещё утром, когда рассказывал Анне и Якову Платоновичу про эту историю. Он только не знал, как подойти к Ксюше и аккуратно подобрать слова, не ранив ее. Но девушка поняла все сама. Да и, что уж говорить, никто и никогда не бегал к нему в отделение, минуя стражей порядка. Нескоро Шакро этот забег забудет! Все эти мысли пролетали мимоходом в голове Антона Андреевича, сам он уже целовал Ксюшу жадно, напористо. Девушка отвечала столь же горячо, и в какой-то момент Коробейников понял, что если сейчас они не остановятся, то не остановятся вовсе. А это все-таки отделение полиции. Сейчас обязательно кто-нибудь заявится! — Ксюша! — выдыхал Антон, отстраняясь. Женские глаза, затуманенные страстью, смотрели на парня. — Дома продолжим. — Умеешь ты обламывать, — вздохнула Ксюша, окидывая парня многообещающим взглядом, но всё же отошла на два шага назад и застегнула верхние пуговицы кофты. Коробейников сглотнул, наблюдая за тем, как девушка приводит себя в порядок, и вспомнил старинное изречение: «Не можешь избежать искушения — поддайся ему». Взгляд мужчины соскользнул на часы. Половина первого дня. Заодно и пообедает. Если успеют. — Поехали домой, — предложил он счастливой девушке. Ксения чинно подхватила Антона Андреевича за руку, заставив мужчину призвать на помощь всю свою выдержку, и они зашагали к выходу, изо всех сил изображая приличных людей и стараясь не улыбаться слишком глупо.