Savage

      Сукуна смотрел на себя в зеркало в полный рост. Он медленно провел рукой по кимоно, разглаживая светлую ткань. Человек в отражении вздохнул. Он до сих пор пытался привыкнуть к тому, что он один в теле. Мужчина, что был использован как сосуд, не выдержал нагрузки. Теперь это просто тело, да медленно разлагающееся, тесное и неудобное, но только его.       Юджи ненавидел его тело, что практически разваливалось на куски, если он переставал напитывать его проклятой энергией. Хотя дело было не только в теле, но и в его обладателе. Но для Сукуны это просто отражение, перспектива того, что видят другие, после своей смерти, что была несколько сотен лет назад, он перестал обращать внимание на обертки. Он смотрел на свою бледную кожу, покрытую струпьями и разрывами, на более темные чем у Юджи волосы.       Но сейчас он жил в черно-белом цвете. Как двухсторонняя монета, либо победа, либо поражение. Постоянная борьба, за обособленное существование без собственной, родной оболочки. Он был телом, что было готово развалиться так много раз.       Когда он смотрел в зеркало, все, что он видел, — это куски плоти, нанизанные на слишком большую для него душу.       И злился, ненавидел все вокруг. Он чувствовал себя как тигр в клетке — слишком тесной, не подходящей его эго. Думал о темных татуировках, на чистой коже, о мышцах, что выдерживали его силу. Пытался вспомнить свое тело, но не мог. В голове представал образ парнишки, что казался идеальным сосудом после веков заточения. Что стал лишь еще прекраснее, когда наконец стал полноценным омегой, тем кто сейчас лежал на постели за его спиной.       Юджи лежал на боку, почти у самого края, как можно ближе прижав ноги к своему пока плоскому животу. Его волосы, что успели отрасти за последние месяцы, были в беспорядке. Несколько прядей лежали на его лице. Он едва выглядывал из-под одеяла.       Приглушенное освещение подчеркивало мягкий розовый оттенок его кожи, теплой и покрасневшей ото сна. Он выглядел слишком беззащитно и расслабленно сейчас. можно сказать даже мило. Когда он бодрствовал, то постоянно хмурился или злился на судьбу, чем очень сильно раздражал. Настолько, что Рёмен иногда был готов пойти на убийство желторотого мальчишки.       Он отличался характером от тех омег, что всегда были рядом с Рёменом, в его эпоху. Они стелились перед ним из страха или обожания его силы. Да и сами по себе были куда более кроткими. Розоволосый же, орал и пытался драться с ним. Слишком боевой. слишком самостоятельный и громкий. Просто слишком. В первое время это лишь еще больше подогревало в нем интерес, что уж говорить его нрав забавлял Короля проклятий. Итадори Юджи был потрясающим, когда злился. Но со временем, его упертость, начала раздражать. Ведь сейчас, когда от него почти ничего не требовалось, омега продолжал сопротивляться.       Сукуна опустил руку на кровать, садясь почти впритык к парню. Беспорядочно пробежался взглядом по лицу Юджи, прослеживая изменения в его мимике. Пухлые, но светлые губы были слегка приоткрыты, изредка смыкаясь словно у ребенка. От него тянулся едва заметный шлейф персиков и цветов, что перекрывался запахом альфы. К нему хотелось прикоснуться.       Очевидно каким-то шестым чувством Юджи почувствовал направленный на него взгляд, сон стал более беспокойным. Он вытянул ноги едва не коснувшись бедра проклятия. А после медленно приоткрыл глаза. Лениво осмотрел комнату и наконец заметил Сукуну, около себя.       Мальчишка резко дернулся на постели, желая встать с нее. Но не учел того, что был завернут в одеяло со всех сторон и вследствие чего едва не упал с нее.       Хоть это было и мелочно, но от увиденного Рёмен ухмыльнулся.       Пока мальчишка дергался подушка оказалась на полу. Омега ненадолго поймал его взгляд, прежде чем тихо выругался себе под нос. Румянец расползся по его лицу, коснувшись ушей. Он резко поднял подушку с пола, пытаясь в это время выглядеть спокойно. Но у него точно не получилось. Юджи скорее выглядел как взъерошенный птенец, нежели возмущенный шаман.       Все это Сукуна внимательно смотрел как он это делает, и ничего не говорил. Лишь продолжая ухмыляться.       — Я рад, что ты настолько соскучился по мне, что едва не упал с кровати, — в голосе была хороша заметна ухмылка, но он и не пытался ее скрыть.       — Пошел ты, — лишь ответил Юджи, расположив подушку перед собой, словно щит. Его высказывание не было злым, скорее взволнованным. Сказывалось недавнее пробуждение.       Хорошо. Может быть Сукуна не этого хотел. А теперь он зол.       Раздражение и гнев проникли в его организм. Он резко встал с постели, делая шаг в сторону, затем резко возвращаясь. Раздражение волнами исходило из каждого его движения. Мужчина навис над младшим, по дороге случайно уронив лампу с тумбы на пол. Чужое тело было непривычным из чего следовала эта неуклюжесть, которую все остальные списали бы на проявление гнева.       И Сукуна и Юджи замерли, наблюдая как лампа, разбившись, усыпала пол множеством мелких осколков. Из-за того, что в комнате не было окон и, следовательно, естественного освещения, резко стало темнее.       В атмосфере комнаты появилось что-то внезапно уязвимое. И ему это не понравилось. Его руки ухватили темное одеяло, а в животе затянулся узел. Во рту был неприятный привкус гнили. Он опять перестал лечить тело обратной техникой. Подобного он слишком давно не чувствовал. Не в жизни проклятия точно. Во время ссор с незнакомцами, союзниками или даже своими приближенными. Во время этого он чувствовал себя самодовольным, злым и живым.       А сейчас он был расстроен, внутренне защищаясь и чувствовал себя разочарованным все больше.       Именно в этот момент он осознал, заметил их близость друг к другу, он увидел тревогу Юджи. Ту, что он пытался скрыть за бравадой. Его грудь вздымалась так словно он пытался вдохнуть воздуха, но его не хватало, он крепко сжимал губы, не желая что-либо говорить. До старшего дошло, что из-за неожиданности и того как близко они находились, Сукуна давил на омегу феромоном. Внутренняя подверженная инстинктам часть Юджи была опасно близка к побегу. Ведь пацан даже не успел проснуться толком.       Волнение начало появляться где-то вдалеке. Собственная реакция на страх парнишки ему не понравилась. Поэтому он намеренно замедлил свои движения, даже дыхание, убирая с лица любые эмоции. Чистый лист, от которого спокойно смогут отскочить все переживания Юджи. Альфа внутри него волновался, чувствуя себя неправильно, ведь они пугали собственную пару. Он наклонился ближе, и глаза розоволосого расширились. Он наклонился к горлу Итадори, вдыхая его запах, медленно провел носом по артерии. А после не закрывая глаз прошептал:       — Хватит бежать, мальчишка.       Он лишь напрягся еще больше.       — Я не бегу, — огрызнулся он, его челюсть была так стиснута, что казалось, скоро можно было услышать треск зубов. Он всегда воспринимал все слишком буквально. Сарказм так и сочился из него. – Я не могу этого сделать, ты не забыл?       Рёмен приподнялся над телом омеги, желая посмотреть в его глаза. Светло карий пигмент, что напоминал теплый мед, с вкраплениями шоколада, был почти полностью поглощен чернотой зрачка. Мужчина тут же впечатал свой палец в кожу между сведенных бровей.       — Здесь, — он говорил это тихим, но уверенным голосом. Позволяя себе немного искренности. Юджи тут же постарался прикрыться подушкой еще больше, в надежде что этот последний оплот спасет его. — Прими неизбежность ситуации. Просто примирись с судьбой. За все свое существование я видел множество людей, что словно под копирку были движимы непомерной гордыней или глупостью.       Юджи выглядел искренне удивленным. Это безмерно радовало Короля проклятий. Он облизнул губы, и парень тут же прослеживал эти движения, прежде чем нервно прикусить губу.       — Тебе надо было думать раньше, — шепчет в ответ Юджи. На эти слова Сукуна лишь приподнял бровь.       — Когда?       — До того, как подорвал мое доверие, воспользовался моей слабостью и убил близкого для меня человека, — его голос сквозил болью, искренними переживаниями, мольбой. — Сейчас у тебя нет права требовать от меня верности тебе и твоим планам. Ты проклятие, монстр, что не должен существовать я убью тебя рано или поздно. Как и этого ребенка.       Сукуна почувствовал себя пороховой бочкой. Тем, кто был готов взорваться в любой момент. Он был в ярости, его трясло от гнева. У него просто огромные невыпущенные запасы гнева и их некуда девать. Он был настолько зол, что едва ли мог разжать челюсть, когда так крепко сжал подбородок Юджи, на секунду задумавшись, а не сломает ли он его сейчас.       Он заставил себя глубоко вдохнуть. Пытался сдержать свой гнев, чтобы случайно не убить свой сосуд. Он действительно злился.       Он хотел кричать на розоволосого, хотел бить его, пока его зубы не сломались бы, а на костяшках слабого тела не начали образовываться синяки. Но он ничего из этого не сделал. Он не должен. Ему нельзя наносить увечья беременному от него парнишке.       Но лицо Юджи такое пустое и невыразительное, словно ему скучно, еще больше злило, настолько, что руки сами сжимались в кулаки. Сукуна встал с постели, стараясь унять свой гнев. Почему они могли мирно сосуществовать только тогда, когда этот чертов парнишка не открывал рот?       Он отошел на почтительное расстояние от кровати, руками сжимая край комода. Древесина рассыпалась в его руках. Он до последнего пытался сдержать свой неуемный характер.       Пока он старался удержать себя от убийства, мальчишка уже успел встать на ноги. Его плечи были напряжены, руки по бокам сжимались в кулаки. Он смотрел на Рёмена, но слегка сгорбился, словно ожидал удара. Готовый опять противостоять ему. Раздражая проклятие сейчас одним своим существованием.       Его тело двигалось само, он в несколько больших шагов оказался около Итадори, желая со всей силы припечатать к полу пацана. Мальчишку, что слишком давно нарывался, но которого нельзя трогать. Хотя от одной пощечины еще никто не умирал. Да и подобное было куда обидней разбитого носа или сломанных конечностей.       Да так он и поступит.       — Ты не заставишь меня передумать. Я не сломаюсь. Ты знал это с самого начала. Сукуна сразу же остановился. Его глаза широко раскрыты, рука все еще была вытянута к Юджи, желая его ударить.       Но он его не тронул.       Итадори напугано смотрел на него, и на мгновение его охватило такое всепоглощающее изнеможение, что его можно было ощутить каждой костью в бесполезном теле. Это заставило его опустить руку, и он перестал бороться с собой, позволяя омеге увидеть тьму, которая угрожала утащить его вниз за собой, настолько темную и глубокую. Ту что Юджи еще не видел в нем.       Он сделал тихий вдох. Лишь затем возвращая маску на место.       — Как ты смеешь себе позволять подобные высказывания в моем присутствии, — рявкнул он, делая шаг вперед и хватая младшего за щеки. — Ты не можешь что-либо здесь решать. У тебя нет права голоса. Я хочу, чтобы ты это наконец понял.       Юджи смотрел ему прямо в глаза, не желая проигрывать. Хватался своими руками за кисть проклятия, пытаясь отодвинуться. Сукуна почувствовал себя усталым. Таким чертовски усталым.       — Я слишком сильно тебя ненавижу, чтобы даже попытаться тебя понять, — прошипел он, полностью игнорируя предупреждающий взгляд мужчины. Видимо говорить ему было не очень удобно.       — Почему?       — Что почему? — удивленно нахмурился кареглазый. В сочетании с позой эта картина выглядела для глаз «монстра» слегка комично.       — Почему меня это должно волновать? — повторился Сукуна, разжав свою ладонь, позволяя мальчишке отодвинуться от себя.       Юджи просто обозленно на него посмотрел. Он не двигался, пока Рёмен проходил мимо него, напряженный. Словно ожидал продолжения. Но Сукуна чувствовал если не уйдет сейчас, то точно нанесет непоправимый вред омеге, а этого точно не было в его планах.       — Если ты всегда так относился к людям, Сукуна, то понятно почему ты изнасиловал меня. Никто с тобой добровольно не остался бы.       В ответ на эту фразу Король проклятий лишь хлопнул дверью.

***

Для атмосферы можно включить Palaye royale — lonely       На следующий день после ночи с Махито, Джунпей чувствовал себя так словно все в порядке.       И на какое-то время так оно и было.       Стоило ему только проснуться как его мир опять поглотила рутина, уборка и готовка. Казалось что он робот живущий по прописанному распорядку. Обыденность помогала не вспоминать. Хотя он и не мог себе позволить подобного. Просто забыться, отключить собственный разум.       Это не было чем-то важным.       Это останется ничем.       Он так и продолжит выгорать изнутри.       Поэтому, когда он случайно встретился взглядом с Юджи во время обеда, Йошино не лгал, когда говорил, что с ним все в порядке. Он в порядке — искренне.       Комната дрожала в глазах Джунпея. Он чувствовал себя больным, то ли от всей съеденной пищи, то ли от нервного истощения. Возможно, его тошнило от самого себя.       Юджи, конечно, внимательно на него посмотрел, не совсем понимая, сказал ли брюнет правду или нет. Но что-то в Йошино заставило поверить ему.       Потому что так все и начинается: ничто, резко становится чем-то.       Именно поэтому, он сейчас стоял в ванной комнате, его руки начали дрожать. Джунпей не мог отрицать вечно всю эту ситуацию. Вчера он перешел черту, когда пошел против проклятия. Теперь его убьют, или еще хуже — Махито уничтожит его мать. Человека, что являлся смыслом его существования. Если она уже не мертва.

Нет.

Нет.

Нет.

НЕТ…

      Она не должна умереть. Мама, мамочка, что хоть и была местами слишком наивной для своего возраста, что любила выпить, не должна умереть.       Она такая красивая.       Он должен запомнить ее искреннюю улыбку.       Она так похожа этим на Юджи.

Юджи?

      Он не мог полностью выкинуть из головы то, что когда-то сказал Итадори.       — Почему нам не сбежать вместе?       Его пальцы теребили край футболки. Йошино разделся целиком в ярком флуоресцентном свете ванной, боясь увидеть доказательства реальности прошлой ночи. И так их и не нашел.       Тело было в идеальном состоянии. Светлая кожа, никаких ссадин и синяков.       Кто-то постучал в дверь — один, два, три раза — он игнорировал их, как и тупую боль, что обручем обхватила его голову, сжимая основание черепа. Но это не важно. Его тело в порядке. И это было уже ненормально.       Невозможно.       Раздался глухой стук, как будто что-то ударилось о стену. И кто-то продолжил стучать, стучать и стучать. Стук заставлял его голову пульсировать. Йошино не мог перестать пялиться на свое тело, потому что теперь он почувствовал все. Все укусы и поцелуи, нежные поглаживания и царапины. А кожа начала таять у него на глазах. Словно он был восковой куклой.       Теперь он не похож на маму. Ее улыбка медленно, словно разведенная с водой краска, стекала по его ключице. Оставляя за собой голые мышцы.       Он был в ужасе от того, что увидел бы, если посмотрел на зеркало: кровь, стекающая по серебристому стеклу, стекала по плитке, что потом окрасила раковину в привычный Йошино цвет. Родной красный. Она медленно приблизилась к его ногам, где уже растеклась бежевая лужа. Его кожа… А улыбка матери насмехалась над ним.       Это не нормально.

А что такое нормально?

      Его пустые глазницы выглядели странно. Но стоило только моргнуть как собственная чистая кожа снова была на нем.       Никакой крови.       Только синяки на шее. Заметные следы от пальцев делили его шею поперек.       — Ты и правда думаешь, что это сойдет тебе с рук?       Он вспомнил руки, что с силой сжимали его шею, душили его, как ярость в этот момент прожигала его тело. Йошино не может вдохнуть, кислорода нет.       Это больно. Последний воздух выходит из его легких под аккомпанемент всхлипов. Ему больно. Почему все произошло именно так.       В ванной раздался скулеж. Даже животное рано или поздно хочет умереть. Йошино хотел уже давно. И если бы не его мать он бы уже был мертв.       Он не сможет спастись, уже нет.       Джунпей снова моргнул, пытаясь объяснить горький привкус во рту, но запах гнили, желчи и отбеливателя заставляет его пустой желудок делать кульбит. Это кажется достаточно реальным, чтобы его едва не стошнило. Хотя уже.       Он осознал себя сидящим на коленях около унитаза, его обед уже покинул его. Хах. Даже желудок стремился сбежать из этого места. Но это объясняло запах гнили и желчи.       К тому времени, как его сердце перестало бешено колотиться, вода все еще бежала, издавая тот самый стук. Душ был включен, но он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он ее включил. Пар из душа был приторный, густой и горячий. Удушливый. Хоть он и сидел нагим на холодной плитке ванной комнаты, ему все равно было жарко.       На дрожащих ногах Джунпей кое-как подошел к душевой кабине. Он выключил воду, а в комнате резко воцарилась тишина.       Казалось, что Йошино погрузился под воду, был оглушен из-за давления, оказываемого на уши. Словно нырял на дно, но так его и не коснулся это было как утопление, как удушье как смерть. Болезненное чувство, что пронзило его душу — это было что-то новое.       Нет.       Не новое.       Он просто забывал. Ведь это был не первый раз, когда он не осознавал себя. Он не был собой, его личность, душа бесновалась. Отключая разум и разрывая все контакты с реальностью.       Но и не в последний. Все становилось лишь еще хуже.       — Почему нам не сбежать вместе?

Сбежать?

      Его кожа была липкой, он весь был покрыт холодным потом, наверное, следовало бы вытереться, но бета не мог. Даже ледяная вода сейчас казалась бы горячей на его коже, ручейки стекали бы по его запястьям, рукам, шее, лицу.       Но надо было двигаться дальше, Джунпей и так слишком долго пропадал. Не стоило рисковать еще больше. Хотя он и так уже висит на волоске.       Скользкие руки, по его мнению, слишком долго возились с дверной ручкой. Спотыкаясь, он вошел в спальню, ожидая, когда его глаза привыкнут к внезапной темноте. Его грудь вздымалась, когда он слишком резко вдыхал, без возможности насытиться кислородом.       Он не уверен, где он похоронил подобные переживания в прошлый раз, вообще, когда он похоронил их. Йошино не уверен, как он сможет убежать от них тихо, без последствий. Потому что казалось они наконец воскресли и догнали его.       Скомканные простыни на кровати вынуждали его вспоминать, а тишина пустой комнаты заставляла лезть на стены. Это ускоряло его сердцебиение и усиливало дыхание до тех пор, пока ритмичные звуки его бренного существования не стали чуждыми собственным ушам.       Что-то вырвалось из груди, когда он лежал раздетый, покрытый липким слоем пота, поверх одеяла и мог лишь моргать, глядя в потолок, все задаваясь вопросом, а как долго он должен оставаться совершенно неподвижным, чтобы собственный мозг не причинял боль.       Ему просто нужно было пространство, чтобы подумать.       Вероятно, это нездорово, но это не останавливало те чувства, что он испытывал сейчас: безумный испуг, который заставлял его тело подрагивать, готовое бежать, но в этом не было смысла. Бег не спасет от утопления.       Но это отвлекло его от реальности, от сумбура, что происходил у него в голове, пока покрытые стежками швов руки медленно оплетали комнату, которые перебирали пальцами по кровати. И он чувствует себя побежденным…       Джунпей проснулся с одной рукой, что пыталась снять с шеи несуществующие руки. Лишь бы подавить чувство удушья.       Он не хотел что-либо делать, рутина, что была обязательной частью его существования, сейчас даже не приходила ему в голову. Но парнишка заставил себя подняться с кровати, следовать шаблонам, протоптанной дорожке. Лишь бы ни вспоминать, ни чувствовать паники, неуклонно нарастающей в его груди: он одел первую попавшуюся одежду, не осознавая вышел из комнаты. Брел по коридорам, не желая этого.       Он не смотрел на свое отражение. А улыбка его матери, появляется перед его взором стоило лишь смежить веки. Он повторял действия до тошноты, протирал пыль, боясь увидеть себя в натертых поверхностях, подметал и готовил. И он будет это делать, проходить через бытность человеческой жизни. Чтобы снова почувствовать себя человеком, это не в первый раз.       Он должен быть в порядке ради мамы. Ему нельзя забывать о том ради чего он жертвует собой каждый день. Как всегда, мученик.       Его тело кажется таким тяжелым.       Сейчас с ним все в порядке. В основном. Или могло бы быть, если бы только его лицо послушалось и скривилось в улыбке хотя бы на пять проклятых минут.       Но в этих словах нет никакой правды, ведь иначе у него не слабели колени, а сердце не срывалось на бешеный темп каждый раз, когда он пытался отвлечься. Он не хотел застрять здесь в ловушке как для его тела, так и для его разума. Не хотел видеть на себе следы реальности произошедшего, пятна крови на серебряном стекле, покрытые шрамами руки.       Он так чертовски пытался не дать себе развалиться на части. Ведь иначе Йошино будет в ужасе от того, что с ним станет, если монстр внутри него завладеет им хотя бы ненадолго.       Не было смысла спрашивать у себя, сколько времени должно пройти, прежде чем он достигнет дна. И сколько раз ему придется сдерживать в себе истошный вопль, прежде чем он будет непоправимо сломлен. Сколько раз ему придется чувствовать на себе мерзкие руки, тепло чужого дыхания, прежде чем он задохнется от воды в которой тонет. Он уже знал ответ.       Было забавно осознавать, что он уже пережил худшее из возможного, но его все еще мучили кошмары, страхи, переживания.       А ведь он никогда не был в порядке.       С детства одиночка, понимающий и поддерживающий маму, что растила его одна. В школе Джунпей стал изгоем, игрушкой для битья, в те моменты он мечтал неожиданно определиться как альфа, получить силу, отомстить. Потом появился Махито, он был для него подарком судьбы, как думал Йошино. Только вот проклятие лишь подтолкнул его навстречу разрушению.       Его прошлые мучители, до сих пор были рядом. Он слышал их мерзкие голоса, насмешки. Лающий смех. Но сегодня эти тени отступали медленно, словно чувствовали его слабость, все продолжая издеваться, он чувствовал их пристальный взгляд. Бета знал, что они были не простыми призраками, не были видениями, монстры в равной степени до отвращения знакомые ему и неузнаваемые.       Они мертвы, но они будут вечно жить в его памяти.       Странный вид бессмертия дарованный им.       Он снова закрыл глаза, и на черном холсте в его сознании он больше не видел своего разбитого отражения. Он видел маму в отражении зеркала.       Я спасу ее…       Такое чувство, словно весь мир вращался вокруг него, когда он резко выпрямился, хватая ртом воздух. Его руки сжимались в кулаки, хотя так и стремились к собственной шее, где фантомные руки душили его.       На кухне Джунпей пересчитывал ножи, смотрел на них, на протяжении длительного времени. А после резко захлопнул кухонный ящик, когда обнаружил, что его взгляд задержался на остром лезвии. Из-за резкого удара, что сотряс стол, ключи упали на пол. Они всегда были здесь как напоминание о свободе и невозможности ее достижения, насмешка в лицо жертве.       Разговор об этом мог бы помочь. Нельзя держать все в себе.

Но у него не было слов, чтобы объяснить это, они застревали комом в глотке.

      Он мог бы сбежать …

И темное нечто в его голове успокоилось.

      Он мог бы.       Сбежать.       Необходимо было выбраться отсюда, и он почувствует себя лучше. Он был уверен в этом.       Вне этих гнетущих стен он найдет путь, что поделит горизонт на двое и исчезнет. Забудет прошлое, да точно. Станет новым человеком.       Но мама?..

Это она должна была тебя спасти, а не ты ее.

      Она последний родной человек. Ее нельзя бросать…

Она не спасла тебя, ей было все равно на твою боль! Забудь о ней!

      Но…       Ты же хочешь жить?       Он не заметил как холодная связка ключей, оказалась в его руке. Острые бугры ключей больно впивались в ладони, с такой силой он и сжимал. Он чувствовал, как жажда свободы разрывала его лёгкие.       Плюнув на все, он шел вперед, повторяющиеся коридоры, что он знал наизусть, теперь казались лабиринтом. Бессмысленный бег не давал ему ничего, кроме фантомного чувства освобождения. Его инстинкт состоял в том, чтобы найти выход, спастись из этого кошмара. Но увидев улыбку матери он начинает колебаться.       Но кто-то преградил ему путь. Его схватили за рубашку. Он пытался бежать, но подошвы словно скользили по плитке. Джунпей упёрся в пол пятками, но поскользнулся, как бы ни старался сохранить равновесие.        — Нет. Прекрати. Отстать, отвали от меня, — голос Йошино сквозил отчаяньем. Он вырывался, лежа на полу, но никто не собирался его отпускать. Он извивался и бил с огромной для него силой, но не мог ничего сделать. Он опять в ловушке.       Ему нужно сбежать!       Затем Джунпей издал крик. Крик был настолько грубым и рваным, что человек, что ранее сидел на нем от неожиданности отпустил его. Крик, напоминавший больше предсмертные вопли животного, нежели человека.       Его сердце гнало кровь, холодную, болезненную, как слякоть, прямо по венам. Адреналин лишь только быстрее распространялся, подобно яду, по телу.       Это больно.       Джунпей пытался подняться на шатающиеся ноги, но не смог удержаться в вертикальном положении. Он привалился к стене, а ключи, что позволили бы выбраться ему на свободу, вывалились из открытой ладони. Дыхание было сбито начисто.       Но человек перед ним выглядел так знакомо, по-родному. Знакомый рот с приподнятыми уголками губ. Его глаза поднялись вверх, следуя за блеклой линией веснушек, разбросанных вокруг носа, практически незаметные. Переносица продолжалась до усталых, но все еще теплых карих глаз, что были частично прикрыты отросшими розовыми волосами, его взгляд так напоминал ему дом.       И имя, которое он слышал, сейчас срывалось с губ его мамы:       — Джунпей…       Имя, которое она ему дала.       — Джунпей.       Это звучало так реально.       — Джунпей! Джунпей очнись!       Но это не был голос его матери. Реальность ударила его словно обухом по голове.       Он медленно открыл глаза. Когда он успел их закрыть? И Юджи стоял напротив него, обеспокоенно глядя на него. Фантомный звон связки ключей о пол раздражал его.       Юджи дрожал. Сильно. Это он позволил этому случиться. У него не хватило сил помочь Джунпею. Гнев, направленный на самого себя, был хуже, чем его обычный гнев. Это была вина, это была ненависть, это было удушье.       Йошино сухо сглотнул. Это не лучший его образ — сидя на полу, скрестив ноги, с руками, что схватились за ключи как утопающий держится за соломинку, в растянутой и грязной одежде. Это никак не обнадеживало Итадори, что с испугом и жалостью смотрел на него.       Теперь он знал, что он должен сделать. Он не позволит, чтобы подобное случилось с кем-то еще, не с таким ярким и добрым человеком как Юджи.       — Джунпей. Ты в порядке? — его голос надломился на словах «в порядке», когда Итадори понял, насколько жестоким был вопрос. — Ты меня слышишь? Тебе нужно встать, чтобы отдышаться.       Бета попытался приподняться еще раз и издал болезненный стон. В горле у него пересохло так, что казалось, будто его душат, видимо он долго бежал. Звук был настолько ужасающе реальным, что даже его собственное подсознание не смогло бы придумать его.       Юджи был лучиком света в вечно-пасмурной погоде. Он не должен был увидеть его таким.       Гнев внутри Итадори разрастался словно пожар. Он хотел убить того кто причинил так много боли Джунпею, схватить истекающий кровью труп Махито и осквернить его. Он хотел разбить голову проклятия о стену. Он разорвал бы сухожилия на его коленях и разбил бы его лицо до багрового цвета.       Но вместо этого он медленно приблизился к брюнету вытягивая руку вперед:       — Можно к тебе прикоснуться?       — Юджи? — прохрипел он прерывающимся голосом. Его рука дернулась и слабо обхватила запястье омеги. Единственный, хрупкий, дрожащий барьер между ними. Огромное доверие с его стороны.       — Я хочу уйти отсюда, — прохрипел Джунпей, борясь с нарастающей паникой. Каждый вдох, каждый слог давался ему с трудом. — Твое предложение все еще в силе?