Галатея

POV Андрей Жданов

      Этот день стал стал поистине самым тяжёлым за весь период моей сознательной жизни: мне пришлось пережить ни с чем не сравнимые чувства и познать каково это — быть в центре лобного места, пригвожденным к позорному столбу, когда, казалось бы, близкие люди готовы тебя распять. Они не хотят вникнуть в твои мотивы, не хотят углубляться, анализировать. А зачем? Ведь проще швырнуть в лицо категоричное «ты виноват». Проще закрыть глаза на доводы и аргументы, упираясь ультимативным «ты должен был». Да, я был должен. Да, я не смог. Так странно… Еще вчера я не мог представить себе, что признавать правду это так, черт возьми, приятно. Это как неминуемый поход к стоматологу: да, страшно вначале, больно в процессе, но взамен получаешь такое облегчение, что оно того непременно стоит. Вчера я признался себе во всём. В том, что я трус, в том, что я самонадеянный кретин, который топчется по чужим судьбам в угоду своим дурацким амбициям. А главное, признал очевидное — я люблю Екатерину Пушкарёву. Скажете, я понял это слишком поздно? Допустим. Но в свое оправдание я могу лишь сказать, что понял я это давно, вот только признаться себе до конца духу не хватало. Но сейчас всё изменилось. Я не понимал вообще, чего я хочу от этой жизни до того, пока не встретил Катю. (Купить эксклюзивный письменный стол и урыть Сашку, заняв президентский пост, не считается). Сейчас я знаю, чего я хочу — жить со своей любимой женщиной, работать на благо родительской компании, сдать свои замашки большого босса на длительное хранение и стать счастливым. Это сложно, но выполнимо.

***

      — Ну что, как ты, мой низложенный президент, мой свергнутый правитель? Я, твой верный оруженосец, Роман Малиновский, прибыл тебя морально поддержать и еще заявление принес. Вот, — протянув Андрею бумагу, Рома сел напротив, закинул ногу на ногу и внимательно взглянул на задумчивого друга.       — Брось, Малиновский! Это пустые формальности. Нас с тобой уже уволили. Дааа, я почему-то думал, у меня в этом кабинете больше вещей. Столько всего нужного всегда было под рукой, а в итоге и забрать-то нечего, — Жданов тяжело вздохнул и закрыл небольшую коробку.       — Ага, потому что самое нужное, что было у тебя под рукой, Жданов, само свинтило. Уничтожило всё вокруг в радиусе десяти метров от конференц-зала и самоликвидировалось. Андрей промолчал, лишь бросил тоскливый взгляд на двери каморки.       — И почему она с нами так поступила?! — театрально простонал Роман, вскинув лицо к потолку.       — Малиновский, ты дебил? Она видела твою инструкцию!       — Только из-за этого?       — А тебе этого мало?! — возмущённо заорал Жданов.       — Да не ори ты. Без тебя тошно, — сморщился от его крика Рома.       — А если тебе этого мало, то я добавлю. Катя слышала наш с тобой сегодняшний разговор. Слышала, как ты собирался устроить нашу с Кирой свадьбу, а ее сослать куда подальше. Я думаю, это и послужило спусковым механизмом, — Жданов успокоился и снова погрузился в уныло-апатичное состояние.       — Ну не сегодня же она нашла эту инструкцию и не вчера…       — Я думаю, что она знала о ней с самого начала. С того самого дня, когда ты «предусмотрительно» оставил для меня этот чёртов пакет. Так что, Малиновский, депешу из штаба перехватили, и рядового Жданова ты не спас, а живьём закопал!       — Ну, конечно, выходит, что во всем я виноват? — Малиновский вскинул на Андрея бесхитростный взгляд, полный возмущения и неподдельной досады.       — Да не во всём ты виноват, Малина. Просто всё так не вовремя.       — Допустим, Пушкарёва сразу нашла мою инструкцию. Могла она с тобой поговорить? Ну, скандал бы тебе устроила. Лицо бы расцарапала. Ты бы ее успокоил. Там, пара поцелуев, несколько слов о любви. Помирились бы. Потом спину бы тебе расцарапала… Прости, увлёкся, — осекся Рома. — Я просто не понимаю, зачем ей было всё это время скрывать, что она знает про инструкцию?       — Да она хотела мне сказать. Она говорила. Почти в открытую. А я, как полный идиот, не понял ни единого намёка, — Андрей резко расхаживал по кабинету, не переставая сокрушаться.       — Вооот… Вот мы и выяснили, кто во всём виноват. Не надо на меня так смотреть, Жданов, я вообще-то шучу. Просто хочу понять, что ты сейчас делать будешь?       — Я? Я к Кате поеду для начала. Ей сейчас хуже, чем нам с тобой. Я должен быть рядом с ней.       — Андрей, вот скажи мне, ты больной? Ты что, намерен продолжать эти абсурдные отношения? — Малиновский ни на шутку возмутился, вытаращив на друга глаза. — С вот этой вот Катей? Да она тебе такую свинью подложила!       — А, плевать. Я это заслужил! Ну что ты так смотришь на меня? Да, я люблю Катю и намерен официально объявить о наших отношениях, — Андрей надел пальто и устремился к выходу, всем своим видом дав понять, что разговор окончен. — Андрюха, опомнись! — Роман моментально очутился в дверях и преградил Жданову путь. — Ты в своем уме? Отношения с Катей Пушкарёвой! Да тебя в прессе сожрут. Ты с жёлтых полос сходить не будешь! Андрюх, послушай, это ошибка! Это пройдёт!       —Отвяжись, Ром! Не пройдёт. Не хочу, чтобы проходило. Хватит меня лечить. Что ты мне прессой грозишь? У нее что, хвост растёт или две головы? Она — милая, умная девушка, и вы мне еще завидовать все будете. Я из нее сделаю такую конфетку, что вы все поприкусите языки.       — Ну-ну, нашёлся мне тут, Пигмалион доморощенный. Она, по-моему, уже один раз приходила в новом образе. Чуда не произошло. Отпихнув Малиновского, Андрей всё-таки прорвался сквозь преграду и быстрым шагом покинул кабинет.       — Давай, иди, лепи из своей Пушкарёвой красотку, только Галатея из нее не получится. Данные не те! — бросил ему в спину Рома, но Андрей его уже не слушал и на всех парах мчался по коридору Зималетто. В какой-то момент он остановился на автомате, кто-то окликнул его по имени. Он обернулся и поймал на себе жгучий лёд заплаканных серых глаз, пронизывающих насквозь всё его существо.       — Кира…       — Нам нужно поговорить. — Холодно произнесла бывшая невеста.       — Я сейчас не могу. Мы поговорим завтра, когда ты успокоишься.       — А я спокойна! Разве у меня есть повод для волнений? Мой жених спал со своей секретаршей в обмен на липовые отчёты, разорил фирму моего отца, отдал компанию в руки аферистов, сорвал свадьбу, к которой я полгода готовилась в одиночку! Разве у меня есть причины переживать?! — слезы снова душили ее, мешая говорить. Слова застревали в горле, и Кира хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.       — Кира, я понимаю, тебе плохо… — он собрался продолжить, но тяжелая, хлесткая пощёчина настигла его раньше. Воропаева ударила его впервые в жизни. Сильно, наотмашь. Так же, как когда-то его ударила Катя. Вот как, оказывается, выглядит женская боль. Он опустил голову, отведя виноватый взгляд в сторону.       — А теперь уходи, — прошептала она чуть слышно. Ее плечи тут же поникли, фигура сгорбилась. Она сейчас казалась такой слабой, измученной и окончательно сломленной. Прибежала Маргарита. Прижав к себе Киру, как родную дочь, она повела ее в сторону кабинета, ласково поглаживая по спине, что-то шепотом приговаривая ей на ухо. При этом лишь искоса бросала осуждающие взгляды на сына. «Sic transit gloria mundi*, Жданов. И как же ты будешь это все исправлять?»