Бог проклятых

      В кабинете Отца Рафаила, находившегося на первом этаже, было как-то прохладно и слегка неуютно. Это показалось до ужаса странным, такими невероятно нетипичным для этого здания, что захотелось поскорее вернуться к себе. Повсюду, в хаотичном порядке, валялись книги. Не лежали или стояли аккуратными стопками, нет, как раз-таки валялись. Тут и там под ноги попадался Кинг, Брэдбери, Оруэлл, Толкиен, не хватило сил более наблюдать этот абсурд, поэтому, уже через секунду, я быстро складывала бумажный клад у стены. Аккуратно, бережно, так, как должно было быть изначально.       — Если что-то приглянулось, берите, большеньство я уже прочитал, — небрежно произнёс священник, присаживаясь на кресло возле окна, полностью игнорируя забитый бумажками стол. Хоть сестра Виктория часто отправляла меня сюда, чтобы отнести то еду, то чай, то документы, я всё равно не проходила ни разу внутрь, ожидая, пока Епископ сам не появится передо мной. Вначале, подозреваю, его это слегка раздражало, после, видимо, просто смирился. Мы не включали свет, потому были погружены в предвечернюю полутьму. Слегка нагнетала, но не давила. Топчась на месте, сжимая в руках «Скотный двор» Оруэлла, я продолжала оглядывать помещение, поневоле ставшее для меня некой «Тайной комнатой» из «Гарри Поттера». Помимо двери, служившей выходом, была ещё одна, которая видимо вела в спальню. Интересно, католическая церквушка вроде бедная, а Епископ всё равно имеет отдельные от общих покои. Где же пресловутая скромность? Может о ней должны кричать кое-где обшарпанные стены и обои, к сожалению, в этом явлении я слышала лишь писк, отдельно напоминающий то, что должен. Тело покрылось гусиной кожей от пронизывающих взглядов толи людей, толи существ с висящих повсюду икон. Вздрагиваю, когда тишину разрезает священник: — Интересуетесь политикой?       Вопросительно вскидываю бровь, а после, отстранённо пожав плечами, откладываю маленькую книжечку в сторону. Читала я её ещё давно, когда мне было лет так шестнадцать и приняла для себя факт: если не знать с чем её «есть», то даже не понравится. Глава здешнего духовенства не обращал более на меня никакого внимания, от него всё ещё продолжало пахнуть табаком, что в какой-то момент захотелось вернуться к вредной привычке и попросить у него сигаретку. Нельзя, а то привяжусь, вновь.       — Отец Рафаил, — мужчину лениво и вопросительно протянул что-то подобное на звук «ммм», как бы намекая, что я могу продолжить. Обычно, этот человек казался мне более открытым, позитивным, сейчас же моё мнения можно было перечеркнуть и перевернуть в диаметрально противоположную сторону. Может он просто устал? — Я давно хотела с вами поговорить, то есть позадавать вопросы на счёт самой церкви, ваших… коллег?       Моя скромность в который раз ставила мне подножку. Мой словарный запас изливался из меня бушующей рекой, но, как бы иронично это не звучало, только на бумагу или вордовский документ. Однако в реальности хотелось провалиться сквозь землю, только бы не привлекать внимания человека, что умнее меня, талантливее и лучше во многих факторах. Вот только вопрос. Что привлечёт большее количество взглядов: неуверенное молчание или же резкое исчезновение сквозь деревянные, скрипучие половицы. Как глупо!       — Лили, — Отец Рафаил повернулся ко мне и выглядел настолько серьёзным, что пару миллисекунд показались мне достаточным временным отрезком, чтобы задуматься над своими действиями. Может я успела сделать что-то не так? Сказать? В голове мимолётными кадрами пронеслись моменты того, как мы вместе входим в общежитие, как он нежным прикосновением направляет меня в противоположную от столовой и лестницы сторону. Не успели мои мысли улететь в болею глубокую рефлексию, как мужчина продолжил: — Как вы думаете, почему я позволил вам оставаться здесь столько времени, сколько того пожелает ваша душа?       Прикусываю нижнюю губу, отрицательно покачивая головой из стороны в сторону. Епископ нежно улыбнулся, встал с насиженного места, тут же оказываясь рядом с единственным в этой комнате книжным шкафом. Плавными движениями вытянул что-то из немногочисленных полок, на этот раз преодолевая расстояние до меня, а не до, на что многое указывало, любимого кресла. Мои ледяные ладони оказались сжаты в его крепких пальцах, ненадолго, потому что в следующую секунду я почувствовала грубую, мёртвую обложку. Мой тихий вздох, я сжимала «Библию».       — Потому что вы сами должны найти ответы на свои вопросы, я служу вам лишь опорой, но всегда готов помочь.

***

      Алкоголь на голодный желудок. Снова та же история, зато как хорошо. Не стесняясь, потягивая прямо из бутылки, стоя на лестнице, которая — шаг — и приведёт меня в здание, навевающее не отвращение, не ненависть, не страх, а лишь наивное непонимание. «Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» — этими строками начиналось Евангелие от Иоанна и эти слова захотелось выучить наизусть. О, Господи, когда ты придёшь спасти всех проклятых, когда ты придёшь спасти меня? Делаю ещё один огромный глоток, пьяной походкой, толкая вперёд тяжёлую дверь. В сознании крутилось: вот бы было закрыто, вот бы было закрыто. Но нет. Было тихо, мрачно, невольно вспоминались кадры из сериала «Американская история ужасов». Может где-то под лавкой спрятался Кровавый Лик? Усмехаюсь, в ту же секунду опускаясь на корточки, дабы оглядеть пол. Никого. Не поднимаюсь, просто не хватает сил. Даже сквозняк, который с громким хлопком закрывает дверь святыни, не отвлекает меня.       — С чего бы начать? — шепчу под нос, опёршись лбом о половицы, для которых единственным поводом радоваться являлось изобилие торчащих деревяшек. Для меня это чувство было в новинку. Может в детстве приходилось несколько раз отдавать себя на растерзание непонятным словам, но то было давно. Сейчас же… Сейчас же накатывало чувство тошноты, потому я поспешно подняла голову вверх, чёрт, зря. Еле удерживаю рвотный позыв, запивая хреновое состояние хреновым вином. Интересно, зачем я покупала вино самолично в магазине, если где-то в пределах данной территории залежи «кагора»? Не об этом. — Итак, Бог, вечер добрый. Мы давно не общались, обычно я первая начинала, так что мог бы хоть намекнуть. А может и намекал… Поездка то существенно, даже слишком. Зачем я здесь? А зачем к тебе вообще приходят? Жаловаться? Просить лучшей жизни? Молиться? Для чего ты? Почему все отданы непонятному духу? Почему я сейчас вместо того, чтобы бухать в тёплой кровати пришла сюда, к тебе?       Невольно накатили слёзы, обречённо всхлипываю, делаю последний глоток и откидываю допитую бутылку в сторону. Краем глаза замечаю, что она каким-то образом закатывается в исповедальню, где обычно сидит священник. Плевать.       — А хотя, знаешь, знаешь ты, пошёл ты! Да, пошёл ты! Почему у других есть всё: уверенность, красивая внешность, потрясающие родители, красноречивость. А я, как козёл отпущения, мусор, который даже падальщики не одарят взглядом! За что ты так со мной?!       С неистовой силы ударяю рукой в пол, наверняка засаживая в кожу пару заусенец, тут же поднимаюсь на ноги, игнорируя вновь появившийся, исчезнувший на пару минут назад порыв стошнить, вываливаюсь прочь из костёла. Всё ещё лепеча под нос презирающим тоном что-то непонятное даже для меня самой, замирая как вкопанная на последней ступеньке лестницы возле комнат. Из покоев Леви, насколько мог судить мой опьянённый разум, доносился слабый женский стон! Чёрт побери, я должна разобраться! Подскакиваю к двери, резко открыв её настежь и ворвавшись внутрь. Вместе с слабым хлопком позади, меня встретил ошеломляющий сознание вид. Сестра Анна, почти полностью обнажённая сестра Анна, каштановые волосы которой сейчас небрежно были откинуты на спину, сидела на столе. Рядом, с приспущенным нижним бельём и штанами, был сам владелец комнаты. Они целовались, по крайней мере до моего феерического появления. Сглатываю, сейчас будет что-то страшное.       Анна вздрагивает, тут же прикрывая одеждой своё тело, а после секундного непонимания, всё же осознаёт что происходит. Пугается действительности и, слегка задев моё плечо, выбегает из комнаты. Теперь мы остались наедине. Смотрю на него во все глаза, мужчина же полностью меня игнорирует, словно ожидает, что я так же молниеносно уйду. Опускаю взгляд ниже, при этом священник каким-то образом видимо заметив передвижение моих глаз, тут же начинает одеваться. Он возбуждён. Неслышно хмыкаю и произношу так, чтобы он услышал:       — Ох, теперь вам придётся помогать себе рукой.       Леви медленно поворачивается на меня, наконец одаривая красноречивым горящим взглядом глаз цвета стали. Дёрнув плечом, как обычно делает, когда слегка раздражён, он переспрашивает:       — Что ты сказала?       На этот раз не таким уверенным голосом, а скорее шёпотом повторяю сказанную недавно фразу, которая буквально пару секунд назад казалась самой подходящей для данной ситуации. Мужчина разделяет расстояние между нами тремя большими шагами, с учётом его роста, действительно большими, но останавливается в каких-то считанных сантиметрах от меня. Приподняв уголки губ в подобии усмешки, иронично произносит:       — Похоже, от алкоголя у тебя раскрепощается язык.       — Видимо, — хмыкаю в ответ, пожимая плечами. Пора уходить, данный инцидент был совершенно ненужным ни мне, ни моему пьяному мозгу, ни двум встреченным мною людям. Интересно, а синяки под глазами Анны из-за какого недосыпа?       — Тогда, — священник резко хватает моё левое запястье, прижимая его к стене, как и всё моё тело. Но не приближался слишком близко, всё ещё брезгует, какое удивительно приятное открытие, потому что он мне тоже не нравится. В этой время, ещё раз тяжело вдохнув пахнущий хмелем воздух, он продолжил: — рука мне не потребуется, твой язычок поможет мне справится с проблемой.       Играет со мной? Запугивает? Не на ту напал! Во всяком случае, не в том состоянии точно!       — Я не монашка, чтобы помогать всем нуждающимся!       Вырываю ладонь из его захвата, тут же выбегая прочь. Хватит с меня приключений. Хватит с меня Отца Леви. Единственно что мне осталось сделать, так это защитить Анну от воздействия этого волка в овечьей шкуре, дьявола во плоти. На удивление аккуратно прикрываю дверь своей комнаты. Сердце бьётся так быстро, что кажется пульс подскочил до всех ста двадцати. Вдох, выдох. Главное спокойствие. Забираюсь в постель даже не переодевшись, только бы быстрее забыться крепким сном.

***

      Было бы лучше никогда в жизни не просыпаться. Глаза слипались, голова гудела, еле осознавая доходившие звуки, собирающиеся в более-менее понятного содержимого предложение:       — Лили, вставай, скоро начнётся служба, — жутко неприятный топот шагов и вновь: — Лили, вставай.       — О, Боже, Ник, уйди, — либо моя просьба была произнесена так жалко, что её проигнорировали, либо мне вообще показалось, что я произнесла её вслух. В следующую секунду тело покрылось гусиной кожей от резко появившегося холода из-за исчезнувшего одеяла. Хорошо, что вчера не переодевалась, старое худи приятно, но, к сожалению, лишь слегка грело кожу. Так прекрасно, что хочется снова провалиться в сон…       Проснуться, встать и оказаться в прохладном костёле всё же пришлось. Наплевав на правила приличия, обернувшись в плед, прохожу к своему излюбленному месту. Тут спокойно. Людей, как обычно утром, почти нет. Снова бабушки с детьми. Задумчиво выдыхаю, оглядываясь на место вчерашней «молитвы». Лучше бы попросила вдохновения, а не посылала. В это же мгновение, рядом проносится чёрная тень. Отец Леви, тоже опаздывает. Не обращая ни на что внимания, он, по устоявшемуся обычаю, заходит в исповедальню и выходит оттуда вновь, предварительно нагнувшись. До этого в его руках был только небольшой молитвенник, сейчас же добавилась бутылка из-под вина, да, именно та самая, чудом не разбившаяся. Дайте мне её обратно, я разобью её о свою голова, в честь победы в конкурсе: «Самый главный идиот». Вот же, какой я на самом деле идиот!       Вопреки всем моим страшным ожиданиям, мужчина встречается со мной взгляд, странно приподнимает губы в усмешке и прячется за деревянной дверью вместе с той самой страдальческой бутылкой. Если бы он рассказал об этом Рафаилу или Виктории? Вторая бы устроила разгром, первый — развёл бы руками. И я не знаю что из представленного звучит ужаснее. Защитил. Может он хочет такой же «опеки» и от меня, в плане увиденного ранее? О, нет, это с рук ему не сойдёт, несравнимо разные по масштабу его и мой грехи.       В течении всего часа, ещё более раздражённая от успокаивающего тона Отца Рафаила (Дмитрий всё ещё болеет, а я ни разу его не навестила!), я кидала частые взгляды в сторону пребывания нарушителя вчерашнего ночного спокойствия сестры Анны, которой самой, прошу заметить, здесь нет! Абсурд. Уверена, Леви видит меня сквозь эти маленькие отверстия, усмехается, придумывает едкие шуточки в мой адрес, потому что заняться ему больше нечем — на очередь к исповеди никого нет. Не успеваю понять что творит, видимо не совсем отошедшее от похмелья, тело, скидываю с плеч плед и с каким-то страстным рвением открываю вторую дверцу исповедальни. Теперь он сидит в соседстве от меня, а я, как верная подданная Богу, рядом. Точно так же мы сидели с Дмитрием в первый день. Нервно обтягиваю рукава худи вниз, растягивая и так растянутую вещь. Он молчит, то ли погружён в молитву, то ли в службу, то ли ему просто на меня наплевать.       — О вчерашнем…       — Здесь молятся и рассказывают о своих грехах. Если ты к этому не готова, то знаешь где выход, — проглатываю обидные слова. Он прав. Прав, как бы не хотелось отрицать всё что только можно. Прав, чёрт возьми! Я ребёнок, который решился позариться на великое, нарушить вековую циркуляцию крови по огромному религиозному организму. Мне будто десять лет и меня никто не удосужился до сих пор научить культурному поведению. Я заслужила подобное отношение к себе с его стороны, потому что была и есть слишком замкнута в себе, чтобы открыть глаза на мир. Робот сломался, детали не найти, закрываем набор «сделай сам».       — Я не знаю как правильно, поэтому, — медленно присаживаюсь на колени, оказываясь лицом к еле-еле заметному сквозь маленькое окошко профилю Леви. Смотрю себе под ноги, что происходит, что я делаю, зачем, да и перед кем! Кусаю нижнюю губу, в который раз. Чувствую стыд, страх, неловкость, ужас, хочется вскочить и убежать. Со мной такое впервые. На выдохе произношу: — Прошу простить меня, ибо я согрешила. В моей жизни много алкоголя и мне это нравится, я не хочу бросать. Какое-то время назад увлекалась курением, не только сигарет, конечно. Были и сексуальные пристрастия, без участия мужчин. Мужчин ещё вообще не было. И женщин, если что, тоже. Я … я двуличная, да, именно. Посторонних отталкиваю замкнутостью, а наедине с собой являюсь самоуверенной. Мне хочется перенести это в реальность, но я не могу. Не могу. Хочу давать людям понять, что я хочу быть с ними открытой, но просто, просто, не могу. Это так трудно и… Я не знаю. Не знаю что должна говорить…       Поднимаю взгляд на сидящего напротив мужчину. Глаза открыты, но смотрит не на меня, а прямо, всё ещё позволяя любоваться своими острыми скулами, небольшими аккуратными ушами, странной причёской. Его кадык дёргается, а в следующую секунду, прежде чем на пол падает моя вчерашняя бутылка и Отец Леви выходит из исповедальни, я слышу:       — Аминь.