Не стреляй мне в спину

      За нежным поцелуем в щеку последовал ещё один куда-то в шею. Легкие поцелуи, почти не касаясь тела, заставляли Чую покрываться мелкой дрожью. Стоило Дазаю поймать его в одном из переулков после выполненного задания, как тут же все планы эсперов катились к чертям. Аккуратно прижимая с несвойственной нежностью бывшего напарника к холодной стене, оглаживая ладонь, чуть оттягивая перчатку, Дазай осыпал поцелуями шею Накахары. Отстранившись, он потерся носом о рыжие пряди, втягивая носом столь родной запах. Шампунь с ароматом дикой ягоды. Помнится, он сам покупал им на двоих одинаковые шампуни, только Чуе приходилось покупать еще и бальзам, и гель, чтобы его прекрасные волосы не теряли здорового блеска. Ах, а ведь в первую их встречу никто не ожидал, что получится именно так, что именно так они будут скрываться от всех, прячась по темным переулкам или дома у члена Детективного агентства. Вообще они оба считали это чем-то не правильным. Не правильным у корня, с самого начала. Когда впервые поцеловались на спор, а потом подрались, первые шаги на примирение и первые шаги к осознанию своих чувств, все это было заведомо неправильным. Да за это нужно было каждого расстрелять, выпотрошив все кишки. Любовь. То, что не должно было произойти с ними, то, что в рядах Портовой мафии не должно было быть и намека. И каждый день с момента встречи в трущобах они боролись в самой нечестной войне. «Кто мы друг другу». «Кто я ему». Каждый день в борьбе с самим собой: забыть, сжечь все мосты, убить, разорвать в клочья или любить. Любить со всей нежностью и страстью, когда они позволяли себе.       Первым перешел черту Дазай. Черт, ему всегда удавалось делать сумасшедшие вещи с такой легкостью, что сам Дьявол мог позавидовать. Наплевав на Мори, на мафию, он стер грани невидимых барьеров между ним и любимым напарником. — Чуя, — сладко в своей манере протянул Осаму, подхватывая того за локоть и медленно утягивая за собой в противоположную сторону от штаба мафии, недобро сверкнув неперебинтованным глазом. — Отъебись, — рыкнул тот, всё равно позволяя себя утянуть в ближайший переулок. — Разве была команда голос? Вшивая пастушья псина, — выплескивая столько желчи, показывая ненависть и чистую агрессию, что вы скрываете? Ещё тогда они понимали, что именно. За каждой колкой фразой, за разбитой губой и задетого сердца всегда шли цунами извиняющихся поцелуев, ласковых касаний, томного шепота и еле слышная мольба. Мольба? — Сукин ты сын, гори в аду, — притягивая за ворот плаща, а после ласково накрывая своими губами чужие, шипит Чуя, прикрывая от наслаждения глаза. Дазай, не стесняясь, прижимает к себе парня, обхватывая двумя руками за тонкую талию, словно боясь упустить, боясь того, что он растечется между пальцами. Он чувствует, как его шею обнимают тонкие руки и морщится, ощущая совершенно ненужную ткань единственно ненавистных перчаток.        Тогда это было в первый раз. Жадно цепляя чужие губы, Дазай со всей силой вжимался в тело парня, задевая своим стояком чужой. Руки продолжали скользить по худому телу, вызывая контрастом холодных пальцев и горячей спины табун мурашек у Чуи. Он не был против. Никогда. Даже сейчас, позволяя глушить свои же стоны в жарком поцелуе. Позволяя Осаму расстегнуть молнию на новых брюках и спустить их вместе с бельем до колен. Единственное, что он не ожидал, это того, что крепкие руки отпустят его и он рухнет на землю, приземляясь на чужой плащ. — Молчи, — шепчет Дазай, расправляясь со своим ремнем и освобождая свой возбужденный орган. Чуе и не нужно повторять несколько раз. Стоя на коленях, он подполз чуть ближе и аккуратно взял член в свои руки и припал губами к основанию, невесомо целуя. Дазай чуть не задохнулся стоном, когда Накахара, облизав от основания до головки, полностью вобрал в рот, невольно сводя брови в переносице и подавив рвотный рефлекс. — Аккуратно, не спеши, всё хорошо, — шептал Осаму, одной рукой прикрыв свой рот, а второй оглаживая рыжие пряди. Он кусал свои пальцы, облизывал и топил в них свои гортанные стоны, когда Чуя набирал темп или с причмокиванием отстранялся вовсе, а потом снова насаживая свое горло на всю длину. Громко рыкнув, он грубо схватил волнистые волосы на затылке и надавил, не оставляя попыток отстраниться, а после зажмурился и обильно кончил. Дазай отпустил его, открывая глаза и тяжело дыша, все его лицо горело от новых ощущений, а сердце предательски громко стучало, пытаясь вырваться наружу. Лицо Чуи ничем не отличалось от его. Все также стоя на коленях, Накахара отвел глаза и дрожащими руками попытался стереть с губ остатки спермы. В темном переулке слезы на рыжих ресницах блестели бриллиантами, завораживая своей красотой. — Как портовая шлюха, — поругавшись на себя, Чуя попытался скрыть все еще требующего внимания собственный орган, аккуратно отстраняясь и облокачиваясь на стену. — И я сейчас буду сосать портовой шлюхе, — Дазай усмехнулся и, уже успев одеться, опустился на колени, раздвигая пошире ноги Чуе, попутно заглядывая в глаза. Прекрасные голубые глаза. Осаму, мечтавший о смерти, давно утонул в этом море.        Следующий шаг сделал снова Дазай. После той близости ему казалось, что между ними появилась пропасть, ведь Чуя стал избегать любых касаний. «В чем дело, портовая шлюха?» — а в ответ молчание или смущенный взгляд. Почему? Дазай терзал себя этим вопросом и отсутствием ответа, точнее, не его отсутствие, а избегание. Да, он признавался себе, что сам места себе не находил от переизбытка чувств, которые нахлынули на него после того, как они отсосали друг другу. Он выкидывал из своей головы мысли о том, что они возможно, все-таки возможно влюблены друг в друга. Ведь любовь это не то, что нужно, ну, во-первых она лишит его, своевольного Дазая, свободы. Нет, уж что-что, но ограничивать себя никогда. Он истерично смеялся, когда представлял, что они с Чуей живут вместе в одном из домиков на побережье, и списывал все на подростковую заинтересованность, ведь она, ну, не такая серьезная штука. В своих мыслях он нашел, что, думая о Чуе, резать себя или затягивать веревку на своей шее становиться легче, ведь, а что? В его голове упорно засела мысль, что шрамы ведь никому не нравятся и тем более не возбуждают, а так Дазай будет знать наверняка, что между ним и Чуей ничего нет, кроме подростковой страсти. Но сам того не понимая, не контролируя свои действия и ощущения он тянулся к нему: Осаму пытался как бы случайно коснуться его или сказать, что-то колкое, что бы тот сам к нему прикоснулся.

Но ничего никогда идет по плану, если дело касается любви.

— Какого черта, Чуя, — обиженно протянул Дазай, прижимая напарника к стенке безлюдного коридора штаба мафии. Несколько дней он старался как можно грубее относиться к нему, но терпеть это он уже не мог. Накахара же уперся руками в его грудь и опустил голову, скрывая смущение. — Голос, псина, — уже шипит Дазай, — Я не думал, что стану противен тебе после того, как мы друг другу отсосали. — в ответ снова молчание. — Или ты обиделся на «шлюху»? — Нет, — наконец подал голос Чуя, и Осаму почувствовал, как его парализовало током, он застыл в расплывшейся улыбке, не ослабляя хватку. Вся злость и недовольство исчезли, а их торопливо стала заменять радость и откуда-то взявшаяся нежность. Он прильнул к рыжему, опуская голову тому на плечо и крепко обнял. Боже, как он скучал по этому запаху. — Тогда сейчас ты объяснишь, что это все было, Чуя, — чужие руки цепко обхватили его шею, а сам парень поднялся на носочки, удобнее прижимаясь и обнимая. «Хотя плевать, можешь не объяснять». На ухо Дазая посыпались грубые оскорбления и маты, а тот умиротворенно улыбался, наконец-то имея возможность слушать этот дьявольски хороший голос. Накахара сам не знал почему так активно избегал его. Он корил себя за то, что повел себя так бесстыдно, а после как девчонка, скрывая смущение, бегал от него. Черт, стоило ли ему вообще признаваться в том, что он думал о том же, что и суицидник?       Нежно стянув бархатные перчатки, Дазай целовал тонкие пальцы, наблюдая за смущенной реакцией парня, наблюдая как тот, не отрывая взгляда, кусал свои губы, что стали в миллионы раз соблазнительнее, наблюдая за слегка подрагивающими плечами, когда он протиснул свое колено меж разведенных ног. Так не хотел признавать, но признается с прискорбием. — Кажется, я влюблен, Чуя.       Третьего шага так и не было. Дазай покинул Портовую мафию, а Накахара открыл дорогое вино, запивая свою «радость». Они не знали, что никто их не осуждал за их влечение и любовь. Они не знали, что Мори их отношения никак не мешали и даже не были препятствием, наоборот, контролируя Чую, который так быстро отдал свою верность мафии, он мог с легкостью контролировать и Дазая. Сами с собой они вели бессмысленную, но великую войну, губя все больше и больше свои чувства и жизнь. Знал бы Дазай, какая жгучая ревность терзала Чую, когда в его жизни появилась прилипчивая шавка-тигр. Не надо было поддаваться навязчивым чувствам, которые спустя семь лет переросли в болезнь. И, если, Чуя лечился, принимая дорогущие винные продукты и табачные изделия, топя их на некоторое время в себе, то Дазай принимал их во всей красе. В очередной раз смотря на кристально лазурную реку, он продолжал идти на дно голубых глаз. Бросаясь в горящее здание на одном из заданий, в языках пламени он терялся и путался руками в непослушных рыжих волосах, а когда пускал алую дорожку крови на своем запястье украденным ножом, то замирал, целуя налившиеся кровью и опухшие от долгих поцелуев губы.       Они встретились вновь. Встретились и так не решились разойтись. Выслушав гневные тирады, оскорбления и ненавистные плевки, они прижались друг к другу. Незримой нитью сшивая себя заново, как раньше, ладонь на тонкой талии, руки на шее, а губы к губам. Теряясь в омуте любви, но не принимать ее. Сбросив раздражающий светлый плащ, Накахара не отрываясь от губ, садится на колени Осаму. Руки блуждали по спине, по груди, воспроизводя в памяти картинки прошлого, и шепот дорогого имени. — Больно. — сдерживая слезы, шепчет Чуя, когда чувствует нетерпеливое проникновение. Дазай, прислушавшись, останавливается, поглаживая по спине. Легко целует в шею, ключицы, грудь, стараясь отвлечь напряженного партнера, шепчет слова любви и извинения на ухо, аккуратно опуская глубже. Накахара подрагивает всем телом, кусая губы, стараясь привыкнуть к инородному телу внутри себя. Осаму никогда не настаивает, не заставляет, он терпеливо ждет, наслаждаясь поджатыми губами и покрасневшим лицом. Он готов сразу кончить, когда видит эти острые ключицы, когда встречается с похотливыми глазами, готовый копать дно голубого моря. И со всей страстью двигается внутри Чуи, каждый раз задевая простату и целуя голые плечи. Накахара, не стесняясь, стонет, шепчет имя Дазая и насаживается сам, подмахивая бедрами. И, когда они сплетают свои пальцы в замок, ему кажется, что они не трахаются, как называли это раньше. Они занимаются любовью.       И все было хорошо, может они бы признались друг другу или хотя бы признали любовь, ведь это больше не назовешь подростковой заинтересованностью.

***

— Целых семь лет, Дазай, — Чуя бережет воздух в легких, упираясь изодранным телом о разрушенную стену, — Если я снова доверюсь тебе, ты выстрелишь в спину, воткнешь пулю мне в позвоночник, раздрабливая его и моё сердце на куски. — Я хотел другой жизни для нас, хотел любить, — также тихо произносит Дазай, отхаркиваясь кровью и судорожно сжимая пистолет в целой руке. Вторая была беспощадно сломана Арахабаки и свисала вниз. — И к чему привела эта война между организациями? — Накахара хотел было посмеяться, но вместо этого пошатнулся и зажмурился от боли. — Не двигайся, — Осаму было больно смотреть на него, но как бы он не старался, измученное тело бросалось в глаза. Он сильно зажмурился, до разноцветных кругов в темноте, лишь бы потом открыть глаза и проснуться в постели, убирая рыжие пряди с подушки. Он бы плакал, нет, он плакал где-то в глубине души, когда вновь открыв глаза увидел Чую, истекающего кровью и спокойно улыбающегося. — Не стреляй мне в спину, чертов Дазай, — сейчас это звучит, как признание, — Я хочу видеть тебя.       Одно движение и был спущен курок. Он невесомо касается мертвых губ и шепчет то самое признание в любви.