Лебеди на мостовой

***

— Камеры засекли! — сдержанное нетерпение прорывается, Стеклова лихорадочно вытаскивает из причёски карандаш и крутит его в руке. — У него брови оранжевые. Найдём, по такой примете найдем. — Ты как по камере разглядела его брови? — Меглин ухмыляется, глядит на Есеню. — Изображение же чёрно-белое. — Не по камерам, проще всё. Охранник узнал, описал, фоторобот составил вот. Камеры подтвердили, Охотник пошёл за Белозеровой. Улика косвенная, я и не спорю. Но что-то мне кажется, мы на верном пути. — Ну, может и так, — Меглин тянется за фляжкой, делает пару больших глотков и удовлетворенно вздыхает. Коньяк делал мир приятнее. Особенно тот мир, в котором галлюцинации делятся пополам, а не принадлежат ему одному. Вот уж что было бы заслуженно, а теперь... А черт его знает, что теперь. А на улице занимается утро. Свет падает так, что Есении на секунду кажется — она на сцене, и это софиты золотят её волосы, ласково освещают висящую на вешалке кепку Меглина, да и кактусы пригревают именно они. Осеннее солнце, а тепло по-летнему. Хорошо, тихо, спокойно — хочется протянуть руку, задеть его по волосам, позвать. Гладить ласково, пока не перехватит её руки и не прижмёт к столу. Впрочем, эта их игра была ещё интереснее... Будь у Есени время, она бы так и сделала. Только стук в дверь не даёт. — Привет. Андрей Стеклов стоит в дверях, щурится чуть раздражённо, видя их с Меглиным нехитрый быт. А что смотреть — ему сказать уже нечего. Разве что сделать. Этого — сколько угодно. — Привет... — Есеня смотрит в упор. — Ты из-за вчерашнего? — Ваш побег, конечно, запомнился миру, но не настолько. Конечно, они никому не рассказали. Да и о чём? О примерещившейся будке, растаявшей в воздухе? Быть запертой у Бергича даже в компании с Меглиным Есении точно не хотелось. Она вообще подумывала просто и малодушно вычеркнуть это из памяти, не копаться, не пытаться понять... «Не доводить до греха! — с удивлением понимает Есения. — Вот чего боюсь: не хочу провоцировать даже мысленно, боюсь последствий. Ещё чего!» — Ты меня вообще слышишь?! — Стеклов стучит кулаком по столу. — Я зря тут распинаюсь? — Да почему. — лениво отвечает Меглин. — Я-то всё слышу. — А я не с тобой разговариваю, — почти шипит Стеклов. — Есеня, в третий раз повторять не буду. Предположительно, Охотника заметили в Ховрино. — Едем? — в секунду Есеня становится оперативником, уже готовым действовать. — Подожди. Никуда мы пока не едем. Мы за ним смотрим и ловим на живца. И Охотника, и парочку свидетелей. Спугнуть — нельзя, шанс один из тысячи! Есеня морщится, но кивает. Всё так. Спугнуть нельзя, заляжет на дно — там его и видели. Приходится тихо, аккуратно, едва-едва за ним приглядывать, будто ненароком. Будто всё это игра. Меглин искоса глядит на Есеню, точно подсказывает: кого-нибудь заметим, кого-нибудь обязательно заметим.

***

Реальность будто разрублена на много неравных частей: кровь, мясо, космос, оружие, и всё это почему-то переплетается, когда он бежит по парку, движется вперёд, вперёд, вперёд... Не к цели, не от цели, просто нужно бежать, чтобы сердце не остановилось от ужаса. Нужно двигаться, двигаться, двигаться. «Что со мной сделала Чессен? — думает он, — Зачем она дала мне разум? Зачем умерла, так глупо, глупо, глупо... Дастари виновен в эксперименте. Чессен... Чессен виновна в том, что продолжила его мысль и поработала над Шаргаем. Добралась бы и до Шокая, да только поменялись планы. Случился Доктор» Он и теперь был недалеко. Шаргай знал — где-то неподалёку снова был Доктор, снова мешал охоте, снова решал, что ему делать. Ему, чернорабочему Третьей Зоны, было, может, и не привыкать, да только не к лицу обвинять во всех грехах тому, кто сам немногим лучше. Шаргай знал: его преследуют за убийства людей. Шаргай знал: Доктор его уничтожит. Но только если сможет победить. Доктор, в свою очередь, знала, что Охотник должен быть пойман раньше, чем произойдёт ещё одно убийство. Теперь, сидя на скамейке недалеко от привычного маршрута Шаргая, она чувствовала — время пришло. Время разбрасывать камни и время собирать камни. Время прощать и время наказывать. Время, время, время... После галактической тюрьмы оно кажется совсем иным, чудовищным, мстительным и медлительным. Много что кажется после галактической тюрьмы. Даже Яс кажется чёрт знает что, хоть она и не сидела с ней в одной камере. Придёт время — и Яс тоже уйдёт, по своей воле или нет. А до того они ещё побегают. Доктор встаёт со скамейки и, дождавшись, пока Шаргай приблизится, резко свистит, предупреждая Ясмин. Делает шаг вперёд. И бросает нож прежде, чем Шаргай успевает хоть слово вымолвить. Потому что речей о всепрощении она уже достаточно и произнесла, и наслушалась. Её судили и за дела, и за слова, и потому Доктор больше не намеревалась говорить всуе. Это была пора действий. В конце концов, она ведь защищает человечество?