Лебеди на мостовой

— Продолжайте работу! Что за бездари, ничего нельзя поручить! Марина Валерьевна Белозерова спускается по лестнице, всё ещё продолжая злиться. Правда же, идиоты, весь отдел — что у таких маркетологов может получиться, если одна пыталась найти спрос на соевое мясо у сотрудников мясокомбината, а второй — бог Марине Валерьевне судья, она этого идиота не убила, а лишь уволила и папкой вслед кинула — сдал отчёт, в котором точно говорилось, что в ближайшие сутки среди населения резко повысится спрос на соевое безлактозное молоко в связи с наступающим затмением и ретроградным Меркурием. — Я ему покажу ретроградный Меркурий. Так его отгороскоплю, что в Москве работу век не найдёт. Она хватает пальто в гардеробе и выходит на улицу, хлопает дверью, зло думает: «Век бы этот офис не видеть!». Смотрит на себя в зеркальном отражении: красивая ведь ещё женщина — грива светло-русых волос, глаза большие, полновата, но что с того, когда второй размер и декольте подобрано. Всё при ней, при Мариночке — офис на Воробьёвых, деньги, лояльность... Кавалера бы найти, так зажила бы! Юноша лет тридцати пяти выходит сразу за ней, потирает блекло-оранжевые брови и ухмыляется. — Сейчас около семнадцати часов, — вкрадчиво шепчет он, — самое время перекусить. А в Москве солнечно, оранжевые, жёлтые, алые листья летят с деревьев прохожим под ноги. Людям весело. Кто бы мог подумать.

***

Вызывают их ближе к ночи. Есеня трёт глаза, залпом допивает кофе, морщится — её недосып ничто не берёт. Месяц они толком не спали, не ели, да и, в общем-то, не дышали. Некогда. Это Охотнику всё нипочём. «Назвали Охотником, — думает Есеня, — потому что загоняет жертв. Выслеживает, ждёт, пока останутся одни в неудачном безлюдном месте. Даёт шанс убежать, преследует, заставляет бояться. Изматывает и ловит снова. Убивает, вспоров живот каким-то острым крюком, вытаскивает сердце, печень, иногда лёгкие, уходит. Каннибал — жестокий, но любопытствующий, играющий. Не принимает никого всерьёз, в наказание не верит, бояться не боится. Ему игра эти смерти, и полиция — игра». Поворачивается к Меглину, смотрит внимательно, остро — что он? О чём думает, о чём молчит? Смотрит на дорогу, шевелится едва-едва — сосредоточен. — Ему ж плевать, где их ловить! — вдруг бьёт кулаком по рулю. — Не работает, живёт по чердакам, бродит по Москве! Приезжий. С рожей у него что-то, чем-то выделяется, нелюдским пахнет. — Веди давай, — замечает Стеклова. — Слетим в кювет, время потеряем. — Нечего нам терять, — почему-то шепчет Меглин. — Нечего. Выходят из машины — в толпу. Несколько важных, в костюмах, ждут — морщатся при виде фляжки, но не говорят ни звука; все и так на взводе, если не Меглин найдёт Охотника — то кто? Полицейские у тела. Смотрят, цокают придирчиво, морщатся. Что им делать? Понятия не имеют. Даже отец Стекловой неподалёку: притворяется, что не смотрит, молчит, косится то на их машину, то на свой телефон. Кровь, кровь, кровь. Женщина лежит спиной вниз, темно-розовое пальто расстёгнуто, ноги босые. Кишки у неё наружу, это и так видно, нет нужды ворочать тело. Пахнет дождём, листьями, сырым мясом. Небо над головой пронзительно-черное — Есения на секунду задирает голову и успевает заметить. — Что, шишка важная? Дочь, жена, сестра чья-то? — спрашивает Меглин. — Белозерова, у неё дед в администрации президента. Не то чтобы значимый, но... — отвечает подошедший следователь. Они с Меглином здороваются холодно, но спокойно. — Середнячок. Хороший середнячок. Она такая же... Была. Извини, милая, — перекладывает тело, гладит ткань пальто, хмурится. — Отволок сюда, за деревья. Опять припрятал. Не всерьёз, так, припорошил следы. Откуда волок? Стеклова оборачивается, осматривает парк. — В двух шагах отсюда подземная парковка. — К машине рванула? — Да, рванула и не успела. Бежала недолго и неумело. Потом сломала каблук, уже на парковке, — Есеня показывает на шпильку, зажатую в руке жертвы, — стащила сапоги и решила обороняться. Он, возможно, проникся — сначала шею свернул, потом стал рвать. — Как догадалась? — Меглин с интересом поднимает голову. — Нет на лице того ужаса, кровь хлынула в одном направлении — умирала не в агонии. — Значит, честного боя хочет. Уважает... Вдруг Меглин вскакивает и, распихивая полицейских, бежит к машине, проскакивает её, несётся из парка прочь. Стеклова — следом. Вдох, выдох, вдох, плавнее дыхание! Не задавать вопросы, даже думать, только набирая скорость — а потом и это отходит на второй план. Какие тут мысли, какая погоня. Вот они, стоят у синей будки: одна по-хозяйски прислоняется, поправляет волосы, наблюдает. Вторая тревожится, руки на груди сжала, тёмную вуаль бы ей — только кто поймет реминисценцию? Смотрят. Меглин останавливается и вдруг машет рукой. Та, в плаще, спустя секунду взмахивает в ответ. Ничего не опасаясь, парочка спокойно заходит в будку. Точно уверены, что за ними не побегут. Наглость неоспоримая, но Стеклова всё равно возмущённо оборачивается к Меглину. Тот только отмахивается — не до того. Пару секунд ничего не происходит, а затем Есения впервые слышит этот неземной, невероятный гул. Тот, который не спутаешь ни с чем на свете. И чёртова будка исчезает в воздухе. Расстояние от Меглина и Стекловой до будки было — метров триста от силы. — Галлюцинация? — голос у Есени становится сиплый, чужой. Меглин матерится.

***

— Они могли нас догнать. — в голосе Яс упрёк и недоумение. — Зачем? Тринадцатая усмехается. — Ну, он же поздоровался. Земная вежливость! Как тебе Москва? — Сыро, странно. Язык не могу расслышать из-за поля ТАРДИС. И всё-таки, Доктор, ну что мы делаем? Тринадцатая подходит ближе, с сочувствием глядит на Ясмин. В этот момент она почти та же — та, прежняя, до сгоревшего Галлифрея, до тайны происхождения Доктора. У Яс мучительно колотится сердце. Ей хочется плакать и целовать Доктора, лишь бы та ожила. Лишь бы было как раньше, когда ещё существовала их крохотная семья на четверых. — Яс, посмотри на меня, — гладит по лицу, грустно улыбается, — мы найдем Охотника. А затем этот человек должен меня найти. Если только я не найду его первой, но я пока не очень-то и стараюсь, сама посуди. — А потом? Доктор качает головой и отворачивается, чтобы Яс не видела, во что превращается её усмешка.