Поражённый

С тех пор, как Игорь начал проводить больше времени на болотах и меньше с людьми, он понял, что спать на рыхлой земле, мягкой траве или приятно покалывающем сене комфортнее и приятней, чем на кроватях, и что ему, в общем-то, без надобности такие вещи, как бумага и картон, например. Да и без столов обойтись можно — так контакт с природой выше. Люди, да и сам он по молодости, многое потеряли. Тогда же Игорь и ушёл с лесопилки, дабы не губить ради этого деревья, и тогда же окончательно перестал понимать учёных, аргументирующих нужность своих шайтан-машин мифическими удобствами, цена которым — издевательство над всем живым. Над всеми теми, кто даже не может дать на это согласие или отказать. И если ранее он не задумывался об этом: охотился, рыбачил, рубил леса, то чем больше пространств, неведомых обществу, ему открывалось, чем сильнее он сливался с естеством природы, тем более чутко он научился понимать её язык. Она с ним если и не разговаривала, то точно поддерживала общение по телепатической связи: иногда нашёптывала что-то в лесу и на болотах колышущимися ветками, листьями, камышами; иногда волновалась, беспокойно рябя в реках и озёрах или изливая душу на берег; иногда разделяла погожий день щебетом птиц, но нередко бывало и когда она бушевала, сурово громыхая в небе; плакала унылым дождём; выла режущим, пронзительным ветром. Игорь всё это чувствовал, и ему трудно было принять, что приносить в жертву окружающую среду и живые организмы необходимо для прогресса. В конце концов, неужели для науки нельзя брать добровольцев, которые сами ответственны за свои решения и осознанно идут на риски? Конечно, это глупо, и он это знал. Осознанно на опыты мало кто пойдёт. В городе такими были, пожалуй, только двое особо прибамбахнутых: собственно, Катамаранов, да Яшка Шершанский, который чисто ради интереса когда-то забежал в лабораторию к отцу — учёному академику, нашел шприц с каким-то составом и по приколу себе «приколол». С тех пор иногда соглашается на эксперименты в тайне от своего друга, ибо температурит от некоторых сывороток нехило. Катамаранов же соглашался на это, чтобы, возможно, ещё больше породниться с братьями меньшими, чтобы ещё лучше понимать их, чтобы прочувствовать их ощущения, встав в один ряд с ними. И только опытным путём — в прямом смысле слова — он мог этого достигнуть. О последствиях для собственного здоровья он думал мало — не боялся их. Скорее белым шапочкам надо бы бояться, что препарат может оказаться недоработанным, так как Игорь и без химических вмешательств непредсказуемый, а с побочками от всяких веществ… Однако как бы он не храбрился, ощущения после процедур были странными и болезненными даже для него, а какой стресс испытывали все эти крыски и прочие хомячки, ему думать не хотелось, но очень хотелось проверить искренность и доброту Иннокентия: либо инженер не до конца осознаёт губительное воздействие своих сывороток, либо прекрасно осознаёт, но мирится с этим. В обоих случаях Игорь порой задаётся вопросом, поменялось бы Кешино отношение к этому, если бы он однажды сам согласился стать добровольцем? Игорь вот специально неоднократно испытал всё на своей шкуре и поэтому считает, что имеет право осуждать за это. Но как бы то ни было, в любом случае — это его друг, с которым они с детства бок о бок, и этого друга угораздило пойти именно в учёные, и учёным он был крайне одарённым. Так что Катамаранов, чтобы Циклопу от начальства не влетало, позволял колоть себя вместо тех крыс, которых тайком воровал из НИИ. Это был чистейшей воды бой с ветряными мельницами — всех подопытных отсюда не вынести. Если в лесу — на своей территории, с такими людьми Игорь мог бороться, защищать от них живность, то в лабораториях — нет. Здесь хозяева — люди в белых халатиках, и у них свои законы, по которым нарушитель — он, и по которым зверюшки полностью в их власти. Будь его воля — всё бы на себя принял, лишь бы малюток не трогали. Но это невозможно, на все эксперименты его не хватило бы чисто количественно. Сейчас он сидит, обколотый очередной гадостью, пока в это же время в НИИ приезжает проверка, для тестирования какого-то нового мутагена. Здесь то инженеру Игорь уже не подойдёт никак, и в качестве испытуемого выступает обычная лабораторная крыса. Когда она убежала из кабинета, Игорь был уже под действием вещества, и контролировать последствия и возможные жертвы не мог. Он предполагал, что бедовый друг снова накосячит и упустит подопытного, но надеялся, что всё будет хорошо. Начиная с этого момента, природа решила показать зубки, во всех смыслах этого слова. Такой-то крысе уж точно сложно будет причинить вред. Теперь и Игорь для охраны не нужен. Крысе не нужен — нужен другим.

***

Сбежать животное решило типичным для него путем — через вентиляционные трубы НИИ. Сначала изменения были только в размере подопытного, который стал чуть больше, а в процессе прохождения пути у него начали вырастать человеческие конечности. Новоиспеченный мутант пробирался через те ходы, которые попадались на пути: залезал в подвалы, в канализационные люки, в вентиляции домов, шёл на запахи, пока в одном из трубных лабиринтов не вышел в пекарный отдел главного супермаркета города. Пахло хлебобулочными изделиями, а за дверью пекарни чувствовались запахи мясных и молочных продуктов, где среди последних зверь сразу учуял сыр. Напугав до полусмерти выпекальщиц, которые, визжа от ужаса, сразу же покинули рабочее место, он перегрыз проводку и обесточил помещение. Его слегка коротнуло, по шерстяному телу пробежала волна электричества, он яростно зашипел и только сильнее рассвирепел от этого. Когда же он вышел через центральную дверь в отдел продаж, то уже полностью трансформировался и стоящему за прилавком торговцу показался только мускулистый силуэт взлохмаченного мужчины.

***

— С-серёга, это ты? — Нет тут никакого Серёги. Иди, проспись. — А-а г-хде я? — В НИИ. Эксперимент окончен, можешь идти. — К-куда? — Понятия не имеем. В трубы свои? Или куда там тебя обычно тащит… Сотрудники института, получив ответы от тестирования, практически выталкивают Игоря за шкирку раньше, чем он успевает очухаться. Но идея с трубами ему нравится и он, шатаясь — лишь отчасти от скипидара — бредёт в свой родимый подвал. Голова кружится от четырёх кубов антиинтеграционной сыворотки, от «кальяна» из газового баллона, который он умудрился опробовать, и от усталости. Открыв — почти выбив дверь — он обнаруживает, что нет света. Рабочий освещает помещение зажигалкой и сходу видит мокрые следы босых ног — то ли человеческих, то ли нет — которые ведут вглубь подвала. Также замечает отпечатки огромных зубов на мягких поверхностях, разворошённые вещи, стёкла от побитых бутылок из-под скипидара, их разлитое содержимое, разодранные коробки и валяющуюся на полу лампочку — тоже разбитую, провод которой перегрызен. Поисками этой интересной живности рабочий решил заняться позже. Сейчас главная цель — проверить жертв. Всё равно к Серёге планировал идти, да подболотников свежих собрать, так что по пути. Не теряя времени, он идёт к болоту. На берегу оказывается худощавый брюнет, одетый в форму продавца-кассира, который всё это время манерно рассматривает свои руки, о чем-то мечтает и изредка брезгливо поглядывает по сторонам, затем оценивающе смотрит на Игоря, а Игорь на него. — Серёг, привет, — бросает рабочий, даже не оборачиваясь на друга. — О, Ихарь, здорова. Тут такая история — покусали его, говорит. Жаль мене там не було — я б зняв. — Покусали, значит… Ну чё, торгаш, показывай отметину! — Игорь, хрустнув шеей, демонстрирует полную готовность возвращать пациента домой, продавец смотрит свысока. — Хм, на вид вроде шерстоватый, мускулатура тоже небольшая есть, рост — не сказать, чтобы маленький, но тогда в темноте мне казалось, что это всё было более ярко выражено, — брюнет задумчиво произносит это в полголоса, будто бы и не вслух, а в своих мыслях, в это время непроизвольно скользит взглядом по телу того, кто идёт навстречу. Когда же, подойдя вплотную, Игорь кладёт руку на его плечо, продавец обращается к нему уже напрямую, — Не думал, что бомж, приходящий в мой магазин за алкоголем, может такое вытворять, — он на секунду отключился, вспоминая всё то, что произошло с ним несколькими минутами до смерти, — А личико то у тебя ничего, когда не измазано этой противной мазутной жижей… Ох, говорили мне не зарекаться от отношений с алкашом… Серёга в это время только прыскает от смеха и уже снимает видео. — Хорош трепаться, шею готовь. — Ну шею, так шею… — он подставляет место, в которое получил свой первый подкус и нежно проводит по данной области двумя пальцами. Катамаранов оголяет в оскале все свои зубы — настолько, насколько возможно. В мгновение его клыки едва заметно заостряются, резцы вытягиваются — совсем чуть-чуть, не сильно потеряв в человеческой миниатюрности, а черные бездонные глаза отсвечивают жёлто-горчичным цветом. Он наклоняет голову набок, собираясь укусить, а мужчина только завороженно смотрит на него и будто бы попадает под гипноз этих хтонических, звериных глаз. От данного зрелища у него расширяются зрачки. — Такому зверю грех не подставить… Шею… Игорь впивается в него хищным укусом. — Охереть, Ихарь, ну ты выдаёшь… — Серёга берёт крупный план. — Акх, как жжёт… Так горячо и обжигающе-е, прямо как там — в магазине… — торговец, не выдержав такого агрессивного напора и накатившего безумства, болезненно обвивает воскресителя руками, вцепляясь ногтями в лопатки… — Кончай… Там был не я, — он цедит эти слова прямо через укус, но работник супермаркета уже видит над собой расплывающиеся силуэты, слышит щелчки фотоаппаратов и милицию — куда же без неё, которая, правда, на него не смотрит, так как поймала какого-то несчастного бедолагу на месте преступления. — Как это, голубчик, не вы? Я кроме вас тут никого не вижу. Пойдёшь ты у меня в тюрьму. — Да я же объясняю — я сюда за сыром зашёл! Спрашиваю — где тут у вас отдел с сырами? А в ответ — молчок. Но его здесь точно нет. Ну — сыра нет. Я уже всё, уже пойду, у меня крыса убежала. Ну вы чего, не понимаете, то-о-варищ полов…под…покойник? — Покойник у нас вот здесь. Благодаря вам, прошу заметить. Какая такая крыса? Что вы такое несёте? Наслышан я о ваших крысах — сыворотками хороших людей обкалываете в своих НИИ, а мне их потом от бешенства лечить — заниматься не милицейскими делами в тюрьме, между прочим, а оно мне зачем? Думаете, я дважды два не сложу? По данному делу всё очевидней некуда: попытка опытов, посредством надреза на шее, над человеком в форме — не милицейской, но тоже очень красивой — с фартучком и шапочкой-пилоткой, вследствие чего он, значится, умер, так и запишем. — Ну всё, я пропал… Что же мне делать? Мне в НИИ надо, домой надо, сыр искать, крысу искать, меня же опять в отпуск отправят, что же это такое… Ой, вот балда-а… — Будет тебе в тюрьме и отпуск в клеточку, и сыр в дырочку, — проухал над своей репликой довольный мужчина в погонах, — Ладно, так уж и быть — сделаю тебе бутербродик, но масло не намажу. Масло на будербродиках, что называется, заслужить надо, частыми посещениями. Всё, пошли, — полковник выводит задержанного из магазина, приставляя табельное к виску. Продавец пытается моргнуть несколько раз, чтобы увидеть очертания лиц, нависших над ним, пока на него не водружают очки. Он морщится от нещадного жжения в области укуса, прикладывая к ней ладонь. — Викторыч, что ты там говорил о том, что зелёнка не поможет? — еле слышным шёпотом сказал один врач другому. Тот посмотрел в ответ ошарашенным взглядом. — Мужчины, а кто из вас мой зверь? — смотря на докторов, ослабленным голосом спрашивает жертва подкуса. Те лишь пятятся назад, косятся на ожившего мертвеца и быстро ретируются из магазина, вслед за ментом и инженером, а вот камеры — наоборот, через витрины надвигаются прямо на лицо лежащего, туда же приставляются и микрофоны. — П-прошу прощения, может я смогу дать вам ответ на ваш вопрос? Брюнет, увидев камеры, быстро оживляется, достает из кармана зеркальце и массирующими движениями замазывает некрасивое зелёное пятно на шее тональным средством, которое достал по блату из-за бугра — для этого в торговцы и пошёл. Замечтавшись, он встаёт, выпрямляется, как будто и не лежал на полу с гудящей головой, и как можно более презентабельным для телевидения голосом — по его мнению — начинает манерно вещать на камеру. — Здравствуйте, я ищу своего зверя. От такой информации у обладателя микрофона аж дужки очков ходуном заходили. — Пора узнать всю правду об этой истории! Свет, камера, мотор! От добра добра не ищут, здесь повсюду звери рыщут!

***

Опасаясь, что представитель дикого сообщества, подвергшийся эксплуатации, пойдёт мстить всему НИИ за сородичей, Катамаранов пытается как можно скорее найти мутанта. По пути встречает инженера с сыром в руках, который очень куда-то торопится. — Эй, это у тебя там крыса мутировала? — Ох, Игорь, ты чего так подкрадываешься? Да, му…мутировала, но у меня уже весь план готов. Я вот — сыром тут запасся, — гордо повертев перед другом шматком, начинает докладывать инженер. Он всегда, когда чем-то хвастается — понижает и замедляет голос, и даже не запинается, — Правда, пятнадцать минут за это отсидеть пришлось… Но неважно. Сейчас заманю мутанта и вколю ему вот это, и тогда всё-е-е — попадётся рыбка в сети! Ну…то есть, крыска в сети… В клетку… Ну ты понял, Игорь, не мешай! Отвлекаешь! — Ты, Водолаз, допрыгаешься когда-нибудь со своими опытами. Природа живая — умеет благодарить, но и мстить тоже. Даже болото чувствует намерения человека. Если ты ему не понравишься — затянет и не выберешься. — Т-ты это сейчас к чему? — А к тому, что крыса эта твоя может всех ваших сотрудников, — Игорь сурово стукнул кулаком об ладонь, показывая опасность дела, — Найти её надо, как можно быстрее, понял? — Ой, ну это будет сделано, — он представил взору Катамаранова шприц с антимутагеном, — Никто и не поймёт, что она совсем недавно была не крысой. Доверь это дело настоящему профес…фиси…фсю…аналу, в общем. Игорь решил дождаться окончания процесса, присев на трубы около запасного входа в институт. Презентация должна была начаться уже скоро, и Кеша пошёл с энтузиазмом раскладывать сыр по всему НИИ. Вернулся через полчаса. — Игорь, сработало! — инженер сначала не скрывает возбуждённой радости, но в ту же секунду успокаивается, изображая максимальную солидность и показывая превосходство над сидящим рядом рабочим, который за время действа уже успел погрузиться в полудрёму, — Во, погляди — моя работа, — он демонстрирует другу клетку с сидящей в ней крысой — серой такой, большой. — Поздравляю, мужик, — Игорь, протерев заспанные глаза, окончательно бодрится от громкого голоса и с озорной, но по-катамарановски хитрой улыбкой, тискает животинку за бочок, чешет подбородок, — Хоро-о-шая, надеюсь, тебе несильно досталось от этого живодёра? — он сюсюкается с ней так, как может позволить себе делать лишь со зверушками. Крыска только издаёт какой-то странный кряк — не совсем крысиный, и ошарашенно, напугано — будто их действия прямо в данную секунду наносят ей психологическую травму — сканирует обоих взглядом а-ля: «Вы чего творите, ироды?». — Так, а-а ну-ка убери руки от неё. Сам ты жи…живодёр! Всё! Я на презентацию, мне после неё такую премию дадут! Пока, удачки, до свидания! — Катамаранов только машет ему рукой, сжимая кулак в знак поддержки и со спокойной совестью и мыслью, что мутант обезврежен, идёт к себе в нору.

***

Остаток дня рабочий планировал провести с лисами и скипидаром, поэтому, устроившись поудобнее на рыхлой земле, принялся смотреть видео, снятые Серёгой во время воскрешения продавца. Камеру любезно конфисковал у друга, потому что сьёмка в раю строго запрещена. Однако Серёгин контент больше похож на начало хоррор-порнографии. Поэтому, отложив телефон, он готовится сказать тост, пока идиллию не нарушают чьи-то голоса: — Блин, Шершняга, опять этот каратист недоделанный здесь ходит. Шевели шпикачками быстрее, у меня сегодня некоторые части моего многострадального, блин, тела итак клиническую смерть после этого психа и твоего оригинального «лечения» испытали. Игорь приглядывается внимательнее и видит рокеров, которые идут домой — по-видимому, после похода — а где-то отдалённо от них раздаётся ещё один голос. — Если вы хотите безопасно прогуляться — используйте для этого парки, скверы, бульвары, квартиры, собственные ванны, и тогда вы будете в полной безопасности… От души матернувшись, смотря на последующее представление, Игорь выпивает остатки скипидара. — Эт для подз-зарядки! — поясняет он вопросительно смотрящим на него лисам. За истошными криками укушенного выживальщика последовала незамедлительная реакция белобрысого солиста группы, который в шоке начал торопить компаньона на повышенных тонах, переходя на крик. — Это чё за ролевые игры там происходят?! Чё за зоофилия? Валим, нахрен отсюда, пока эти два неадеквата нас в свою оргию, блин, не затянули! — Роз… Надо ему…помочь. Продезинфицировать — он откинется от этого укуса… блин… — Да какая нахрен помощь? Мы и так из-за тебя, колдырь долбанный, тут почти до сумерек, блин, досидели! — Роз… Обер…нись… Игорь подлетает к ним, и когда человеко-животное уже почти нападает — загораживает музыкантов, выставляя перед собой руку. — Тих-тих, зверюг, — он ласково чешет его за ушком, и тот мгновенно успокаивается, зажмурив глаза, — От так то лучше. Жди мня там, — он жестом указывает на лисью нору, — Поговорим, когда вернусь, а ребят не трожь, лады? — зверь послушно кивает. — З-здрастье, Игорь Наталич, — у Розы где-то в бессознательном возникают расплывчатые ассоциации со сценой его воскрешения из лука, — Это, короче, спасибо, блин. Хорошо у вас со всякими этими существами ладить получается, а то точно бы скоропостижнулись здесь, нахрен. — Не за что, металлюги. Вы тут это — обработайте чем-нить доходягу, — Игорь головой кивает на труп горе-выживальщика, — Я щас за кое-чем сгоняю и пр-риду, по рукам? — Д-да без базара. Будет исполнено в лучшем, блин, виде. Игорь, ободряюще кивнув, скрывается за деревьями, и отойдя на далёкое от видимости расстояние, ныряет в болото. — Блин, и чем его дезинфицировать? Ты же всю зелёнку… Только не говори, что ты хочешь опять…

***

— А можно я возьму отсюда немножечко тех весьма особо экзотических грибов? — выживальщик стоит напротив Игоря и спрашивает это с неподдельным интересом — совсем не таким, как у всяких учёных. — Я те возьму! Опять для этих ваших изобретений? Хотя на профессора ты вродь не похож — если ток безумием. — Ну чего вы? Я природный наблюдальщик, а не зломоумышленник. Хотел совсем чуть-чуть немножко испытать данными грибами своё так называемое желудочное нутро, а потом поделиться полученными знаниями об их пригодности в данном месте. Это противозакон… заказ… противозаказанно? Катамаранову стало даже любопытно, что расскажет людям ведущий, когда испробует этих грибочков, и как все будут пользоваться «знаниями об их пригодности в данном месте». Тем не менее, этот чудак Игорю начал нравиться, так как стал вторым, кто после него заинтересовался грибами здесь, и привели его сюда всё те же слабоумие безбашенность и отвага. Возникали даже подозрения, что какие-то порталы этот отчаянный уже открыл своим любопытством. — А знаешь чё, выживала? Будут те грибы. Пр-ринесу. Но ток без всяких твоих телевизоров. Это с-секретно, понял? — мужчина разочарованно, но послушно кивает, — А теперь иди сюда… Я знаю, как тебе помочь, братан… В жизни экстремала укусов явно было больше двух, и явно от разных представителей флоры и фауны, так что он ко всему привык, но сейчас к его шее будто паяльник приставили. Он выпучивает глаз, пытаясь отдышаться и хрипло мычит. — Роз… По…лучилось… — Нихера се, Шершень, ты, блин, его ужалил, конечно. — Г-где грибы? — проигнорировав свою озеленённую шею, интересуется очнувшийся. Игорь, который уже успел вернуться, весь мокрый, показывает класс рокерам, давая понять, что дальше справится сам.

***

— Ну чёго, Крысяш, скипидарчик бушь? — существо скептично смотрит на бутылку, принюхивается и отворачивает морду. Катамаранов разводит руками и сам отпивает немного хвойной жидкости, — Ну как хош. А знаешь чё? Не отдам я тя обратно — со мной тут жить будешь. Ток это, НИИ не трогай — я сам подзатыльники Водолазу отвешу, если будет перегибать. И по городу не ходи, продавцов не соблазняй, я те за это сыр покупать буду, лады? Крысяш в ответ одобрительно пищит — сделка состоялась. У зверюшки появился друг, город не охватит паника, а НИИ останется без нападений. Игорь и сам бы с радостью снёс этот научный институт, но ради инженера не будет, даже если сам президент страны отмашку даст. Мэрию снести — не жалко. Водолаза работы лишить — вот это жалко.