Тысяча и одна ночь

Пламя свечи, едва подрагивая, осветило полог кровати. Густые локоны кучевыми облаками раскидались по мягким простыням, укрывая узорчатый рисунок богатых тканей. — Расскажи её ещё раз, няня, — раздался тихий голос. Мягкие ткани шатра шелохнулись, и доброе молодое лицо, покрытое россыпью медовых веснушек, склонилась над маленькой девочкой. — Юная госпожа уже слышала эту историю. Ещё не устали? Она Вам так нравится? — рука женщины ласково погладила мягкие локоны, и ясные глаза ребёнка доверчиво озарились ответной любовью. — Она самая лучшая. Пожалуйста, няня! — девочка ухватилась отчаянно за руку сиделки, будто боясь упустить шанс, что этой теплой черной ночью ей удастся вновь заглянуть в тайны легенд чужих земель; далеких, манящих, неизведанных стран, о которых нет ни слова в рукописях и свитках. — Ладно, только ложитесь и будьте послушны. Отец рассердится, если Вы опять не будете спать. — Да, да! Обещаю! Женщина поправила струящиеся складки на белоснежной льняной тунике, присела на край постели. Тихо зазвенели золотые браслеты кандалов. — Далеко — далеко, за вершинами седых гор, за бурным потоком рек, укрытых вечными могучими лесами, жил смелый народ. И не было людей благороднее, а воинов отважнее. Мужчины, подобно свирепым зверям, неслись в бой. Девы заплетали богатые косы, украшая венки синими цветами, что цвели в вечных снегах гор… Легкий ночной ветерок с балкона качал шелк полога. Тихо перекликались певчие птицы в садах, звеня колокольчиками на изумрудных клетках. — Жил среди тех людей юноша. Прекрасен и силен, подобно богу. Отважный воин, верный сын и брат. Не знал он страха, и дух его верно следовал зову огня и лязгу клинков… — Сколько было ему лет? — Не знаю, он был совсем юным. Может быть, пятнадцать. — А какого цвета у него были глаза? — Голубые. — Почему не серые? — Потому что не карие, — няня щелкнула малышку по аккуратному носику, а та фыркнула, зажмурившись. — Будете перебивать — я остановлюсь. — Нет! Продолжай! Женщина с недоверчивым укором взглянула на девочку, но ее доброе сердце не могло долго злиться на любопытного ребенка. Ее глаза вновь потеплели, сбрасывая напускную пелену строгости, а рука нежно погладила бархатную детскую щеку. — Однажды уйдя на охоту в лес, он услышал зов, подобно крикам певчих птиц весной. То был нежный голос, сладко певший из лесной чащи. Идя на него, он вышел к поляне, где плела венки снежная дева, дочь горного бога… Детские глаза заискрились ярче, и во мраке спальни они, как две путеводные звезды на небосклоне, сияли и восхищали уставшее взрослое сердце. Это было любимое место в сказке. Самое чудесное и волшебное, где в картину изящными узорами вплеталось волшебство. — Снежная дева плела венки из синих цветов. Тех, что цветут высоко в горах, что прячутся за острыми скалами. Цветы, не страшащиеся бурь и снегов, рожденные слезами бессмертных богов, растущие на могилах позабытых воинов. Лениво плыли дымчатые облака по небесному своду, игриво сверкали холодные звезды. Голос лился, журча, рассказывая открытому сердце тайну. Тайну чужой любви и отчаянной боли. — Она и отважный воин полюбили друг друга, но дева та, была супругой снежного демона… — Ах! — Тише, — няня сжала маленькую ладошку в руке и тихо продолжила, переходя на могильный шепот. — Узнал ревнивый супруг о запретной любви и послал вьюгу. Великая вьюга замела дома, забрала чистые души, погубила города и деревни. И доблестный воин нашел вечный сон под мертвыми снегами. Маленькие детские губы задрожали, глубокие глаза наполнились блеском, и няня поспешила продолжить. — Дева, снедаемая горем утраты и памятью о своем грехе, покинула вечнозеленые поля и сгинула в мертвых скалах. И с тех пор ее голос, заунывный и печальный, вторит путникам в тех краях. Она хранит покой заблудших, молится о тех, чьим домом стали Холодные врата, чьи голоса навеки утихли в лесах… От свечи по стене поползла черная тень. Она нырнула под ткани одеяла и вылезла у самых подушек мохнатым мурчащим комком. Комок фыркнул, уткнулся носом девочке в щеку, вызвав в воцарившейся тишине перелив смеха. Девочка обняла котенка ближе, а няня не сдержала улыбки. — Люди говорят… — продолжила она едва слышно, будто раздумывая, стоит ли это делать, — что в последний день солнца боги спускаются и гуляют среди гор, ища пропавшую дочь, и если прийти в этот день к той поляне, то можно загадать любое желание, и боги тебя услышат… — Правда? Любое? — женщина молча кивнула, поправляя сползшее с хрупких плеч одеяло. — А теперь закрывайте глазки и засыпайте. Великий Морфей уже ждет Вас, скучает, пока маленькая госпожа играется! Девочка заерзала, улеглась поудобнее. Котенок уже вовсю сопел на соседней подушке, подергивая крошечными лапками. Няня задула единственную свечу на мраморном столике, и спальня погрузилась во мрак. Робко заглянула луна, пуская на холодный пол плясать тени от вьющихся лепестков лоз, цветущих на открытом балконе. Женщина собралась уйти, как робкий виноватый голосок промолвил: — Мила, постой… Посиди со мной, пока я не засну. Прошу. Мама опять занята, она не придет. Не увидит. Во мраке роскошной просторной спальни, в лунном свечении и холодном блеске золота на прожилках мебели большие пугливые, будто у лани, глаза смотрели так доверчиво и преданно, так печально, будто женщина была кем-то больше, чем рабыней в кандалах. Мила сглотнула подступивший комок. И разве могла она отказать? Мягко опустившись назад на упругие подушки, протянула руку и нежно провела по маленькой спинке. — Ты была там, за морем? Ты видела горы? И синие цветы? Холодные врата и правда такие страшные? — девочка нетерпеливо заерзала, с искрящими от любопытства и восторга глазами заглядывая няне в лицо. Женщина дернула губами в горькой улыбке. Взгляд ее устремился куда-то сквозь. Помолчав, она, разжав губы, сказала: — Нет. Никогда не была. Малышка разочарованно выдохнула, обняла одну подушку крепче, прижав к груди. — Я вырасту и обязательно уеду из дворца. Буду много путешествовать. Увижу горы и найду синие цветы! Попрошу богов помочь маме. На грани яви и сна девочка тихо проговорила: — И тебя заберу с собой. Женщина ласково погладила кучерявую макушку, поправила тонкое одеяльце. Сквозь балкон долетал теплый ночной ветер, пахнущий нагретыми солнцем виноградниками. Женщина наклонилась, оставляя невесомый, как мягкое перышко, поцелуй на щеке ребенка. На подушку упали редкие хрупкие капли, и в тишине спальни утонул хриплый шепот:  — Обязательно.

***

Жаркое солнце нещадно палило над крышами белых домов, но под сенью сада было прохладно и свежо от бьющей в фонтанах кристальной воды. Цвели пурпурные розы и заливисто пели в клетках диковинные птицы. Стайка прелестных девушек, тихо посмеиваясь и разговаривая, плескались в воде, зеленеющей от блеска изумрудных камней, усеивающих мозаикой дно купальни. Они что-то напевали и заплетали в густые косы нежные цветы и золотые нити. — Госпожа должна радоваться. Такой счастливый день для всего города! Господин обязательно возьмет Вас в императорский дворец. Тонкая, унизанная браслетами рука потянулась и аккуратно погладила шелк дорогого одеяния, так трепетно поднесенного рабынями. Взгляд равнодушно скользнул по переливам жемчужной ткани, подобно жидкому золоту струящейся к мраморному полу. Легкий взмах ладони, девушки поднесли резные ларцы, открывая взору усыпанное камнями и золотом дно. Пальчики без особого интереса поворошили бусы и серьги, но, не найдя ничего стоящего, вернулись на черную лоснящуюся шерсть зверя, сладко дремлющего у ног хозяйки. Большая кошка дернула ухом, зевнула, демонстрируя клыки и утробно заурчала. Стоял жаркий полдень и Мия, как и все молодые девушки ее возраста, утомленная жарой и праздничными приготовлениями, возлежала во внутреннем саду своих покоев. Ее рабыни, те, что удостоились чести готовить госпожу к выходу, заплетали ее лоснящиеся волосы в высокие косы и с особым трепетом подбирали хозяйке наряд. Сегодня был особый день для всего города. Император возвращался с похода. И каждая достопочтенная дама считала своим долгом в честь победителя нарядиться в лучший свой туалет. Мия особо не стремилась взглянуть на праздничное шествие и особо не хотела идти на пиршество в главной гостиной дворца, но, как подобает дочери сенатора, она не имела права игнорировать традиции и явиться на прием в неподобающем виде. Мия чувствовала себя неважно. Она три ночи провела за хрупкими потертыми свитками, перелистала все папирусы в дворцовой библиотеке, но наконец закончила перевод той единственной книги на северном языке, что она многие годы хранила, трепетно скрывая от чужих глаз. Она была безмерно гордой и невозможно уставшей. Ее утомляло щебетание девушек из гарема о шествии колесниц с дарами, разговоры о доблестных воинах на гнедых конях. Иногда их речи становились так стремительны, что Мия, проведя взаперти с чужеземным языком бессонные ночи, едва могла понять о чем разговор. Однако, журчание фонтана, блеск света в зелени сада нежели ее, и она благосклонно позволяла девушкам судачить о новом дворцовом лекаре и о располневшей, явно обрюхаченной кухарке. Время, отведенное на покой, близилось к концу. Мия потянулась, поднимаясь с диванчика, и скинула промокшую после купания тонкую ткань. Рабыни тут же подошли к госпоже, натерли округлые плечи и грудь душистой водой, едва прикасаясь к коже накинули богатый наряд на плечи, ловко подвязав позолоченным поясом. Замерли, низко опустив головы, позвякивая драгоценными нитями в волосах. — Вы свободны. Можете еще покупаться Мия уже собиралась покинуть своды сада, как услышала робкий голос рабыни. — Господин велел Вам явиться к нему до полудня… Мия замерла, запели друг о друга браслеты на тонких руках. Едва кивнув, поторопилась в северную часть дворца. Здесь всегда было так. Сколько Мия себя помнила, в северной части дворца, будто по ту сторону смерти, пусто. Когда в гареме пели лиры и смеялись рабыни, на нижних этажах шумела и гудела, будто в улье, прислуга, здесь всегда будто жизнь замирала, окаменев в белом мраморе. Ребенком Мия редко бывала здесь: ей запрещалось, — но даже в те редкие моменты, когда она оказывалась в холоде высоких белых стен — ей здесь не нравилось. Чувство беспомощности, чувство запрета становилось сильнее. Здесь отец работал, отдавал приказы, отправлял на плаху неугодных людей, провинившихся рабов. Мия слышала иногда крики, эхом вырывающиеся из залов, но тут же утопающих в чистом белом мраморе. И вновь тишина. И всегда, если она провинилась, отец ждал ее в кабинете, за дубовыми дверями с массивными ручками в виде уродливых львов. Мия в детстве думала, что они вот-вот очнутся и откусят ей руки. Она остановилась, покорно сложила ладони, вздохнула и потянулась к двери. Когда после стука вошла, склонила голову, приветствуя хозяина дома. — Отец, Вы хотели меня видеть? У арочного окна подобно камню замерла рослая фигура. Мия украдкой пробежалась по мужчине, отмечая расслабленную позу и задумчивый взгляд темных глаз, устремленный над каменными крышами далеко за пределами дворца. В руках мужчина крепко держал свиток с бархатной алой кисточкой. — Да, спасибо, что так скоро явилась, — он улыбнулся скорее механически, чем ласково и протянул широкую ладонь, приглашая гостью подойти. Мия не раздумывая подошла и вложила руку. — Сегодня чудная погода. Прогуляешься со мной? В груди неприятно кольнуло чувство досады и раздражения, но девушка только дернула губами в слабой улыбке и, трепетно хлопнув густыми ресницами, сказала: — Конечно, отец. Я рада разделить с тобой прогулку. Благодарю за приглашение. Мия не хотела гулять. И вовсе не потому, что ей претила прогулка в привычное для столицы жаркое лето и не потому, что имела более важные дела. Причина ее дискомфорта была даже не в отце, а в том, что она чувствовала, когда каждый раз оказывалась с ним наедине. Давящее чувство какого-то тупика и неразрешенности, будто она мышь, забившаяся в темной коробке без единой дырочки. Ей было некомфортно, но отказывать она не имела права. И при этих противоречивых чувствах, отец ей, наверное, нравился. Сенатор и один из первых приближенных императора, он был уважаемым человеком. И богат безмерно. И, несмотря на многочисленных любовниц и гарем, Мия была единственным ребенком и жила в роскоши, знакомой разве что императорской принцессе. Отец никогда не вызывал ее беспричинно, просто потому что соскучился по ней. На него это было непохоже, потому девушка нервничала сильнее. Они шли некоторое время молча по коридору в западное крыло дворца. Отец изучал взглядом цитрусовые деревья в саду, чьи кроны сочной яркой листвой шумели под арочными окнами коридора, а Мия изучала прожилки мрамора на белой плитке под ногами. И когда четкий, бархатный голос отца разрезал густую тишину, она вздрогнула. — Слуги говорят, ты снова до утра не выходила из библиотеки. — Да, отец. Это плохо? — Нет, нет, — мужчина усмехнулся, поспешно объясняясь. — Твое стремление к знаниям понятно, хотя и навряд ли пригодится. Умные женщины — такая морока. Но, надеюсь, твои успехи в познании философских текстов уже далеки. Отец улыбнулся как-то скользко, снисходительно, а Мия равнодушно кивнула, бросив взгляд в сторону. Они остановились у каменной лестницы, ведущей в зал и к парадному входу. Несмотря на массивность дворца, благодаря обилию арочных окон здесь было много солнечного света: мягкого и уютного, так озаряющего холодный камень. — Сегодня праздник, — продолжил отец, оглядев девушку цепким взглядом. В темных глазах мелькнуло нечто мягкое, нежное, как будто молоко в терпком отваре трав. — Я бы хотел сделать тебе подарок. Скажи, чего желает душа твоя, моя девочка? Ласка, такая простая и греющая, выражалась у отца в подарках. Он не имел ни времени, ни острого желания дарить внимание взрослой дочери, но, как верный и трудолюбивый гражданин и служитель закона, он не любил пренебрегать своим долгом, даже таким не самым выгодным, как отцовство. Мия вытянула губы в улыбке. — Мне ничего не надо. Вы дарите мне все, чего желаю, даже больше. — Нет, глупое дитя. Чего ты действительно хочешь? Не стесняйся, сегодня чудесный день, позволь мне одарить тебя. Мия хотела ляпнуть что-нибудь про золото или ткани, нового павлина в сад или новый ошейник для Рау; любую пришедшую на ум мысль, лишь бы закрыть вопрос. Отец просто согласится и не оспорит. Он выглядел таким довольным, таким счастлив, будто сытый кот, и смотрел на Мию теплотой карих глаз, что сердце почему-то забилось чаще, лицо заалело, а руки стали нервно перебирать полы туники. «А если разрешит? Если действительно позволит? Скажу ему, он поймет?» Страшные мысли, доверчивые, стали кусать за мягкие ткани сердце. Мия хотела учиться быть холодной, быть скрытой, как отец. Но глупое, глупое сердце, до сих пор велось на полную тепла улыбку на сухих губах, что так редко касались ее в поцелуе. Мия ляпнула быстрее, чем сообразила просчитать отступление. — Я хотела бы съездить на рынок. — На рынок? — отец выглядел удивленным, но не разочарованным или злым. Уже успех. — Что ты там забыла, моя девочка? — Я…я просто хочу прогуляться, посмотреть… Я так редко гуляю по городу. Я хотела бы купить ткани для нового платья! Ведь скоро прием у императора и мой дебют, я не имею права опозорить имя своего рода. Я хочу сама выбрать все, рабыни не смогут подготовить меня лучше. Верный шаг, аккуратный. Отцу нравится, когда она печется о репутации семьи. Это, в принципе, все, что ему от нее нужно. Он думал немного. Погладил кучерявую темную бороду, взглянул на притихшую дочь и, вздохнув, сказал: — Я не против. Ты достаточно взрослая. Возьмешь с собой слугу и охрану. Мия, не сдержавшись, заулыбалась широко и глупо, не веря выпавшему счастью. — Благодарю! Благодарю, отец! Я сейчас же пойду собираться, — в быстром поклоне выразила признательность и побежала по лестнице в сторону покоев.

***

Шесть рослых рабов опустили паланкин, напрягая натруженные руки. — Госпожа, не уходите далеко, — Мия молча кивнула на просьбу служанки и сошла с паланкина на пыльную дорогу. Поток затхлого запаха сточных вод и свежей рыбы вперемешку с терпким благоуханием духов и ароматных трав ударил в ноздри, окутал душной вуалью. У Мии непривычно закружилась голова. Какофония из голосов на незнакомых диалектах, бренчание монет и крики торгашей — все было так непривычно для нее. Первое чувство омерзения сменилось острым любопытством, а затем детским восторгом от открывшегося перед глазами вида. Главный городской рынок жил и кишел людьми разного сорта и национальности. Он занимал значительно большую территорию. Здесь любой мог отыскать товар по душе: от пряных специй и бархатных тканей до диковинных животных и роскошных изделий из чистейших драгоценных металлов. Девушка не переставала вертеть головой, с жаждой оглядывая незнакомые ей, ослепляющие глаз своей диковинностью, товары на прилавках, пока не заметила осторожные взгляды горожан в свою сторону. Тут же стушевалась и, прикрыв голову, плавно двинулась вглубь толпы. «Я оделась достаточно неброско. У меня не должно возникнуть проблем» Рабыня услужливо оправила позолоченную паллу* и дала знак страже следовать за ними. Мия плавно двигалась вдоль лавок и шатров. Дородный мужчина услужливо, крикливо подзывая ближе, расхваливал с ярким арабским акцентом ткани, на другой стороне заманчиво приглашали вкусить лучшие вина южных островов. То тут, то там раздавался плач, уставших под зноем полуденного солнца, детей; где-то визгливо спорили за корову чьи-то женщины, а рядом кто-то проигрывал в кости последние монеты. Между домов, в тени пустых винных бочек, скрываясь от жары, дремали пьяницы; у каждого проулка, кучкуясь, в грязном рванье сидели нищие, молча подставляя на милость проходящих господ изуродованные проказой ладони. Ароматно пахло жареным тестом и чуть подгорелым маслом. Из окон гостиных домов раздавался громкий смех и нестройное пение. Мия, не отрывая взгляда, изучала вблизи то, что так долго было ей недоступно. Здесь было совсем не так, как во дворце. Жизнь кипела в своем истинном первозданном облике, полная красоты и уродства. Люди толкались, кричали, разговаривали: кто-то об убитом засухой урожае, кто-то о предстоящем собрании сената, а кто-то заманчиво звал друга на ужин. Мия бросила взгляд вниз, на уцепившуюся за полы ее одеяния грязную ручку. Девочка, топчась босыми ногами, вглядывалась девушке в лицо. Взгляд глубоких черных глаз был пуст. Мия почувствовала странный трепет. Рабыня, появившись откуда-то сбоку, ударила ребенка по руке, злобно зашипев: — Оборванка! Да знаешь кого ты трогаешь? Девочка вздрогнула и рванула в переулок, тут же затерявшись в пестрой толпе. Девушка проводила крохотную фигурку взглядом, оставшись в растерянных чувствах. Перед глазами зарябили огненные всполохи, как будто солнце бросилось Мие в лицо, заставив девушку спасительно прикрыть глаза ладонью. Торговец, что-то нараспев наговаривая, потрясал перед ней вязью бус. Изумруды, сапфиры, жемчуга переливались на солнце, играясь блеском. — Прекрасной нимфе, лучшие дары Соломоновых островов! Стража мгновенно оттолкнула торговца и Мия последовала дальше. Ряды тянулись и тянулись, а толпа становилась гуще. Рынок был огромен. Мия гуляла, пока не наткнулась на лавку иноземного торговца. Лавочка была небольшой и скрытой под пологом из плотного льняного навеса. На крепком деревянном столе лежали неприметные свитки и прямоугольной формы сплетения листов. Книги лежали аккуратно вряд. Некоторые совсем неприметные, с обложкой из грубой кожи и с пожелтевшими краями, а некоторые увитые позолоченной резьбой и поблескивающие вставками из драгоценных камней. Мия, будто змея за флейтой умелого заклинателя, подошла к лавке. Старик в простой льняной тунике, поверх которой из богатой благородной ткани надета накидка, поднял взгляд на гостью и тихо усмехнулся. — Что желает благородная дева? Мия, зачарованная представленным богатством, едва сдержала трепет. Книги и свитки, пергаменты — все было чужое, незнакомое и такое манящие секретностью знаний. Витые рисунки на незнакомых языках, дивные картины чудищ на страницах. И среди всего взгляд зацепился за толстую, потрепанную временем книгу из грубой кожи неизведанного существа. Страницы ее пожелтели, края корешка истрепались, но книга была сделана добротно. По углам ее крепились стальные ободки, на которых вились змеевидные твари, дышащие огнем. На грязной иссиня-черной обложке девушка увидела знакомые письмена. Мия вскинулась и заулыбалась, не сумев сдержать нахлынувшего восторга. «Северный язык!» — Сколько стоит эта книга? — торговец вгляделся в горящие глаза напротив, задумчиво потер покрытый редкими седыми волосами подбородок. — Пятьсот ауреус*, — сзади шумно задышала возмущенная служанка. Старик явно завысил цену, но Мия, не торгуясь, движением ладони приказала рабыне заплатить. Они еще долго бродили по извилистым, будто лабиринты древних могил, коридорам рынка. Мия слушала разговоры людей, вдыхала терпкий запах пряностей и душистых вод. Она осмелилась под ошарашенным взглядом служанки купить дешевую лепешку. На вкус было ужасно, но почему-то потрясающе необычно. Про ткани и драгоценности девушка позабыла. За следующим поворотом Мия увидела клетки. Большие из крепкой темной стали, громоздкие и уродливые. Из тени их мрака раздавались звон цепей и плачущие стоны. Мия замерла, с интересом осматриваясь. Рабовладельческий рынок отличался какой-то своей, особой атмосферой. Здесь было ещё больше народу, толпа пестрила богатыми одеяниями господ, вальяжно прогуливающихся вдоль живого товара. Люди смеялись, общались, демонстрируя только что приобретенные покупки, которые покорно открывали рты и подставляли под руки лицо. Едва пахло затхлыми экскрементами и чем-то мерзким, тухлым, вкусом металла оседающим на языке. Мимо торговец вел на прочной веревке тонконогую девчонку в грязном рванье. От ее смуглых пыльных волос пахло мочой и грязью. Она не упиралась, шла покорно, потупив воспаленные мокрые глаза. Ее тело покрывали едва зажившие алеющие следы от плетей. Мия удивилась представленному товару. Здесь были люди с разных стран: смуглые, белокожие, старые и молодые, крупные мужчины, прикованные кандалами к столбам и женщины, каким-то болезненным взглядом озирающиеся вокруг, и дети, много детей. — Господа и дамы! Быстрее на торги! Лучшие рабы, привезенные с войн нашим славным императором! Мия никогда раньше не посещала торги и тем интереснее было взглянуть на рабов, привезенных с последнего похода Его Величества. Девушка мало увлекалась военным делом, считая эти игрушки уделом мужчин, но слухи в ее дворце, маняще нашептывали, что этим летом император побывал в северных землях. «А вдруг там будут они? Люди севера?» И Мия, ведомая лишь богам известными чувствами, последовала за резким громким голосом торговца. Толпа собралась у большого дубового помоста, на который по очередности выводили рабов. Отовсюду слышались резкие выкрики с предложениями о более выгодной цене и им вторили звон монет в кошельках и голоса довольных успешными торгами купцов. На помост вывели двух пышногрудых белолицых женщины. Они были красивыми и совсем юными. Волосы цвета перезревшего красного вина, тонкие руки и абсолютно равнодушный взгляд пустых глаз. Их тут же выкупил тучного вида мужчина в просторной тунике с широкой пурпурной полосой через плечо, демонстрирующей всем статус. «Сенатор» Мия скучающе мазнула взглядом по покупателю, и снова подняла взгляд на помост. В этой суете и шуме торгов время текло быстро, но едва ли девушке было интересно. Она видела сверкающие жаждой глаза людей, слушала улюлюканья толпы, когда торговец раздевал особо красивые экземпляры и демонстрировал лучший товар. Было во всем этом что-то противоестественное. Мия чувствовала, что задыхается. И не понимала от запах ли крови, или от вида запавших глаз старика, замершего на помосте тонкой, ссутулившейся фигурой. Этот взгляд Мия уже видела. Взгляд пустой, будто чернота морских вод. Спокойный и тихий, мертвый. Вспомнила маленькую девочку и цепкие руки на одежде, а потом двор дворца и горящие на солнце рыжие локоны волос. Почему-то Мия чувствовала дрожь, но никак не могла вспомнить где же, где она видела этот взгляд. Старика продали за жалкие гроши какому-то господину и увели. Мия зажмурилась, задышала чаще. — Госпожа, Вам плохо? Голос рабыни доносился будто через пелену, Мия отмахнулась и хрипло ответила: — Нет, нет… Я просто устала, идем домой. Мия ласково погладила твердый переплет книги. Сердце вновь забилось, дышать стало проще. Оставаться в этом месте больше не хотелось. А удовлетворенное любопытство мерзко пахло разочарованием и жалостью о сделанном выборе. Мия не хотела больше смотреть на помост, но мазнула взглядом и замерла. Он шел неспешно. Гремели массивные цепи, а под ровной смугловатой кожей перетекали литые мышцы. Мия замерла, как и сотни других людей, жадно впиваясь взглядом в вышедшую на помост высокую фигуру. Статный молодой мужчина с острыми чертами лица. Его волосы цвета зрелой пшеницы сияли на солнце, а равнодушный взгляд не спеша, без интереса, скользнув по лицам, обратился к чистому небу. Могучий и непокоренный. Истинный воин. Не раб. И первое, что подумала Мия, была странная, совсем нелепая мысль. «Не голубые» Взгляд диких стальных глаз, грозовых и глубоких как злое небо бури, устремлен прямо и непоколебимо, внушая трепет. Когда секундное оцепенение толпы спало, девушку заглушил шквал восторга. Люди шумели, обсуждая крепкую, пышущую здоровьем плоть. Он достаточно сильный для грубой работы, хорошее приобретение в хозяйстве. Однако торговаться народ не спешил. Мия не отрывала взгляда от благородной фигуры воина, скованного кандалами. Он казался таким чужеродным и таким равнодушным ко всему, что происходило вокруг. — Тысяча ауреус! — Я дам полторы! — Две тысячи! Люди, решившиеся купить такой редкостный товар, стали наперебой кричать, махать руками, спорить и торговаться. Он стоял, гордо подняв мужественный подбородок, а Мия впервые почувствовала, как мир вертится сильнее и быстрее, а сердце стремится в бездну. Кто-то рядом цокнул, объясняя соседу: — Не приживется. На взгляд посмотри. Такой в первую ночь шею свернет, вспомнить мать не успеешь. Потом себя убьет. Глупая трата денег. — Три тысячи! — собственный голос казался сейчас чужим. Мия, не щадя горло, закричала, поднимая руку. — Богатая юная госпожа предлагает так много! Кто-то сможет больше? Раздраженные и разочарованные вздохи, шепот и внимательные взгляды — все казалось ничтожным, неважным в тот момент, когда он посмотрел на нее. «Красив» Мия думала не о физической красоте его здорового, налитого силой тела. Красота, незримая, но такая ощутимая была в живом взгляде глубоких глаз, которые манили и заставляли чувствовать себя смертной перед богом. — Три пятьсот! — Мия затравленно оглянулась на голос. Молодой мужчина, поднявший руку, стоял чуть в стороне, и его темные глаза скучающе и равнодушно взирали на раба. Благородные пурпурные ткани скрывали его статную фигуру, а на длинных пальцах сверкали драгоценными камнями золотые кольца. Было видно, что эта сумма — ничто для благородного мужа, но Мия не могла позволить забрать ее бога. Никому не позволит. — Пять тысяч! — толпа ошарашенно всколыхнулась, зашумела рассерженным ульем, а Мия упрямо поднимала высоко к небу руку, не отводя взгляд от гордого воина. В его взгляде мелькнуло что-то отдаленно напоминающее интерес, а на четко очерченных губах заиграла усмешка. — Пять тысяч раз! Пять тысяч два! Пять тысяч… — Пять семьсот, — мужчина вновь спокойным зычным голосом повысил цену. Мия не сдержала ярости, такой несвойственной ее спокойной натуре. Скрипнув зубами, метнула злобный взгляд на подлеца, и наткнулась на улыбку и холодные алые глаза. Будь она не так возбуждена целью, будь ее мысли хоть немного равнодушны к чужеземцу — она была бы чуть внимательнее и увидела бы плескавшиеся в глубине багровых глаз интерес и опасность. Мия не увидела. В этот момент для нее существовал только светловолосый бог и потому она еще громче закричала: — Шесть тысяч! Глаза лысого торговца лихорадочно заблестели огнем наживы, он облизнул пересохшие губы и дрожащим от неверия голосом затараторил: — Кто больше? Нет? Шесть тысяч раз! Шесть тысяч два! Шесть тысяч три! Продано! Мия с замиранием следила, как пять рослых наемников уводили скованного железом варвара. Они держали цепи крепко, одной рукой придерживая мечи, будто в любой момент готовые вонзить сталь в чужую плоть, если зверя одолеет ярость. — Госпожа! Это все Ваши деньги! Господин приказал купить ткани и золото, верните раба! Он не нужен, — Мия нервным жестом ладони приказала служанке замолчать. Какие ткани? Какое золото? Разве эта идиотка не видит? Самые редкие драгоценности, что только были на этом рынке, Мия забрала себе. Сердцем она ликовала. Мимо скользнула тяжелая темная ткань и в нос ударил терпкий мускусный аромат зрелого винограда и сладкие ноты лилии. Мия подняла взгляд и столкнулась с рубиновыми глазами. Она оцепенела, почувствовал странную скрытую мощь, таившуюся в галантной улыбке, подобно змее в густом терновнике. Мужчина молчал и улыбался, скользя взглядом по ее лицу, а потом, слегка склонив голову в изящном поклоне, ушел. За ним последовал отряд солдат. «Странный. Он точно политик. Возможно, знакомый отца» — Госпожа! Чем скорее заплатите, тем быстрее получите свой товар, — коренастый лысый рабовладелец уже стоял рядом и потирал потные ладони, бросая жадные взгляды на кошелек в тонких цепких ладонях служанки. Девушка морщила красивый носик, но уверенно держалась позади госпожи. — Пройдемте в шатер, хозяин ждет, — Мия последовала за мужчиной, который прихрамывающей походкой повел ее к просторному широкому шатру. Мия наказала страже остаться снаружи, а сама вошла с рабыней внутрь. Внутри все было обустроено просто, но каждая вещь кричала о богатстве своего владельца: на полу выстелен широкий пурпурный персидский ковер с густыми узорами, стоял низкий столик из красного дерева, а за массивным столом в тон ему восседал рослый мужчина в просторной льняной тунике. Тускло поблескивали массивные кольца на коротких толстых, как корни пня, пальцах. Заметив вошедших девушек, он сладострастно улыбнулся и, поднявшись из-за стола, низко поклонился. — А я все гадал, кто же такой щедрый покупатель, — от его слов Мию передернуло, но она растянула губы в улыбке и присела на предложенный стул. — Я могу забрать его домой? — Конечно, конечно! Сегодня его доставят мои солдаты прямо к порогу Вашего дома! Мия задумчиво скользнула взглядом по глиняному кувшину с вином на столе и будто невзначай поинтересовалась: — Скажите, откуда он у Вас? — заметив вопросительный взгляд рабовладельца, тут же уточнила. — Впервые вижу такого раба на рынке. Он прибыл после похода императора? Мия разумно умолчала, что на рынке она вообще впервые. Хозяин льстиво улыбнулся, закивал плешивой головой. -Да, я выкупил его с несколькими рабами. Представляете, единственный выжил из своего отряда. Эти северные варвары на удивление выносливые твари. Он выглядит суровым, но пригодным для работ, каких госпожа пожелает. Его масляные губы изогнулись в улыбке, смысл которой Мия предпочла не понять. Девушка знаком подозвала служанку, забрала увесистый кожаный мешок и протянула торговцу. Чужие руки тут же выхватили его, развязали шнуровку и по-хозяйски скользнули внутрь. Мужчина удовлетворенно улыбнулся и отдал мешок подошедшему рабу. Как только за девушками закрылся тяжелый полог шатра, мужчина выдохнул и грузно опустился в кресло, жестом подзывая раба с вином. В шатер робко, ссутулившись, проник лысый торговец и поклонился. За ним вереницей, звеня кандалами, вошли три девушки с тазом воды и склянками масел. — Слава богам, его забрали, — мужчина протянул ноги рабыням и те опустили их в приготовленную теплую воду. — Чертовы солдаты! Сунули мне этого бешеного пса! Повезло, что повелась такая молоденькая дура. Столько денег отвалить за клыки у своего горла! Он рассмеялся, отпивая из кубка. Алые капли потекли по редкой бороде. Мужчина скривился, жестом приказал убрать вино. — А если будут проблемы, хозяин? — к торговцу подполз лысый слуга, влажно чмокнув оттопыренный палец с перстнем. — По одеждам девица богата. Если этот дикарь натворит бед, и по наши головы придут? — Не наша забота. Никто рабов обратно не берет. Это все знают, — торговец усмехнулся, скользя взглядом по обнаженным плечам рабыни, запуская пальцы в волны волос, до боли сжимая. — Его сломают или пустят на корм львам… Если не успеет перегрызть хозяину глотку.