Тысяча и одна ночь

Мия вбежала в покои, перескакивая через разбросанные по каменному полу бархатные подушки, бросилась к шкафам. Большая кошка, тихо дремавшая на ковре, едва дернула ушами на знакомый звон браслетов. Бегая глазами по полкам, Мия быстро вычислила нужную книгу. Служанка тихо скользнула к столу и положила купленный том рядом с ветхими папирусами, исписанными чернилами, опустила голову и попыталась скрыться за пологом пурпурных тканей, стройными водопадами свисавших с высоких потолков опочивальни. Мия, будто очнувшись, шагнула к ней. — Когда его приведут? Его уже доставили? — Да, госпожа. Раба отправили сразу же за Вами, его уже поместили в отдельную темницу. Скоро ему нанесут клеймо. Мия дернулась и вскрикнула. — Нет! Никакого клейма! Омойте его и накормите, и сразу после приведите ко мне. Рабыня подняла удивленный взгляд, но покорно кивнула. У Мии легонько подрагивали руки. Будто испугавшись, она приложила узкие ладошки к нежному лицу и осела на шелковые подушки.  — Госпожа!  — Триш…он как из сказки! Помнишь? Прямо как из той, что нам рассказывала… Мия умолкла, будто сказала что-то запретное. Сердце прострелило забытой тупой болью, а перед глазами вновь полыхнуло зарево золотых волос. Она запретила себе вспоминать. Нельзя. Триша дернула уголками губ. Она скользнула ближе, опустила руки на хрупкие плечи, чуть сжала. Сердце забилось быстрее, подстегиваемое страхом и неожиданным счастьем. Госпожа так редко звала ее по имени, по настоящему имени, данному матерью.  — Мы приготовим для Вас ванную, нужно отдохнуть. Мия бездумно закивала. Будто в бреду позволила пришедшим рабыням отвести себя в бани и омыть, потом подобрать одеяния. Она стояла и будто вечность выбирала какой пояс лучше будет смотреться на тунике. Служанки стойко терпели и озадаченно переглядывались. — Пурпурный…нет, лучше золотой… А хотя зеленый может… Черноокая рабыня шагнула ближе, шепнула на ушко хозяйке: — Госпожа, когда хозяин вернется, что Вы ему скажете? Мия вздрогнула, посмотрев недоуменно. — Отец куда-то уехал? — Хозяина вызвал к себе император. Не знаем, когда вернется. Он также хотел объехать южные владения, приказал передать, что Ваше представление императорскому двору откладывается…- Мия молча слушала, перебирая в руках тонкие золотые нити пояса. — Госпожа… Вы так и не купили тканей для парадного одеяния, за которыми отправлялись на рынок и этот раб… Мия повела плечами, скидывая домашнюю накидку. — Возьми ту жемчужную ткань и пригласи портных. Отец все равно не помнит, что дарил мне. А по поводу раба…я что-нибудь придумаю. Время есть. В душе разлилось тепло и слабость: новость о том, что разговор с отцом откладывается, порадовал. Мия до сих пор не знала, как объяснить ему свое решение. А сейчас ее волновали другие проблемы. Она хватала раз за разом новые украшения, вертелась перед зеркалами и вновь, и вновь не могла выбрать. Носилась по покоям стремительной птицей, не в силах унять бешеное сердце. И вдруг замерла, прижимая к груди ушитую золотом паллу. «Что я делаю? Будто…будто мужчину жду…» Мия в ужасе отбросила одеяние и повернулась вновь к зеркалу. Взглянула, будто впервые, на свое отражение; как по фигуре стекает, поблескивая, цвета слоновой кости палла, как сияют в волнах волос драгоценности. Тут же устыдилась чего-то: не то неуместной роскоши наряда, не то собственной глупости.  — Нет! Уберите все, снимите! Рабыни вновь покорно убрали украшения в ларцы; аккуратно, будто пеленая младенцев, сложили роскошные ткани, а Мия так и носилась, теперь уже, позабыв себя от абсурда собственных мыслей, перекладывала книги и свитки. Черноглазая рабыня чему-то умиленно улыбнулась, помогая другим девушкам убрать безумный бардак.

***

В новой темнице немногим лучше, чем в бараках работорговца: хотя бы сухо и не воняет. Мужчина откинул голову, ловя лицом проблеск света из узкого оконца над головой. Там, за ржавой, но прочной решеткой зияло небо — вольное и прекрасное, одно на всю землю, но здесь даже оно было до отвращения чужим. Дверь заскрипела, отворилась, пропуская пять рослых, вооруженных воинов. С ними был сухой, тонкокостный мужчина, прямой и ровный, как дерево. На бесстрастном лице с запавшими глазами и крючковатым, как сук, носом застыло отстраненное выражение, и только узкие, как щели, глаза смотрели холодно, опаляя омерзением. Варвар усмехнулся, остался как и прежде на земляном полу. Тогда деревянный господин скривил тонкие губы и молча кивнул воинам. Те подошли и рывком потянули дикаря. Дикарь не сопротивлялся: позволил поднять себя и молча последовал за гордо державшим молчание господином. Они шли по узким, серым коридорам, каждый второй был похож на предыдущий. Солдаты держали крепко, будто намертво вцепившись пальцами в цепи кандалов, а господин молчал и выверенной походкой вел их вперед. На поясе из добротной кожи позвякивала тяжелая вязь ключей. Впереди показалась дверь, а возле нее стояли, потупив взор и покорно сложив руки, рабы и черноволосая маленькая девушка в позолоченных кандалах: низенькая, бледная, черноокая и мягкая, как зефирные пенки на парном молоке. Суровый господин даже не глянул на них, отпирая дверь. Это были бани. Несколько комнат с купальнями. Серые стены из необработанного грубого камня, грязные лужи с разводами и решетки на узких окнах под самым потолком. Господин шагнул к варвару, вперил взгляд белесых глаз. Казалось, что он задыхается от самого воздуха рядом с дикарем. Голос у господина был ему под стать: сухой, но зычный и бесцветный.  — От тебя разит дикой псиной, даже свинарня будет слишком большой благодатью для тебя. Грозовые глаза блеснули недобрым огнем. Варвар ни слова не понял, почувствовал сочащуюся из каждого слова злобу.  — Сейчас с тебя снимут кандалы и омоют. Только попробуй выкинуть что-то… Грудной смешок был ему ответом. Белесый глаз дернулся, и господин махнул стоявшим позади рабам. — Снимите кандалы и разденьте его, — он уткнул свой длинный и кривой палец в сторону варвара, но слуги, дрожа и сутулясь, будто окаменев, едва сделали неуверенный шаг в сторону великана. — Быстро! — те подчинились, подошли. Чужак не глуп, понимал, что буйствовать пока не имеет смысла, но омыть себя, как послушный скот, не позволил. Когда звякнули, ударяясь о пол, кандалы — взглянул зло, рыкнул, отпугивая чужие руки от тела и шагнул в воду. Управляющий только дернул в ехидной усмешке губы. — Девица изволит играться, а мне нянькаться… Великан молча черпал в широкие руки мутную воду, поливал размашисто лицо, смывая засохшую пыль и грязь; саднили свежие раны, но на высеченном будто из камня лице — ни эмоции, лишь равнодушие и скука. — Как только хозяин узнает… «Какой же ты ворчливый…» — великан насмешливо фыркнул из-под длинных волос, свисавших намокшим грязным сеном, а сухое лицо управляющего исказилось от бешенства. — Что ты видишь смешного? Жалкая тварь, — он потянулся к рукояти плети, висевшей жирной, черной змеей на поясе. Но вдруг успокоился, скривил губы в брезгливости и махнул одному из рабов. — Принеси нож и бритву. Варвар напрягся, когда раб вернулся, неся посеревшее, льняное полотенце; в тонких складках блеснула сталь. Он дернулся, и воины, будто по команде, навалились, ухватили за руки и ноги; один наотмашь ударил, а потом еще раз и еще. Варвар рычал и брыкался, скидывал солдат, бил со всей злобой, а те вновь наваливались, сжимали, нанося удары четко по старым синякам и свежим ранам. Высокомерный управляющий смотрел со скукой, а рабы за его спиной дрожали, тихо поскуливая. Солдаты намотали веревку на крепкую шею и затянули. Он чувствовал, как, скрипя, защелкнулись кандалы на руках и ногах; сквозь темные пятна перед глазами, видел проржавевшую сталь в иссохших кривых руках и чувствовал мертвую хватку в волосах.  — И это непотребство мы уберем… Взмах, и на пол посыпались последние остатки его воинской гордости.

***

Его вели по мраморным коридорам, уходящим далеко-далеко в глубь дворца; эхом отзывались под сводами комнат крики птиц, варвар никак не мог понять — откуда они раздаются, в этой огромной каменной клетке. Но с каждым шагом пение становилось ярче, живее, обретало тона, переставало казаться чем-то эфемерным и сказочным. Напротив высокой добротной двери они остановились, управляющий оглядел его сурово и будто испытывающе, ступил первым в растекающийся из дверного проема столб света. Он знал кто ждет его там, чувствовал сладость благовоний и масел, нежную и едва уловимую, и теперь слышал сказочное пение, манящее войти в незнакомые чертоги. Он сделал шаг и поднял взгляд высоко к потолкам: струящиеся водопадами ткани, прозрачные, будто сотканные из закатных солнца лучей, глухой блеск холодного камня, сочная зелень райских растений и много, много клеток, поблескивающих зеленым сиянием в свете тысяч свечей. И в них, расправляя драгоценные крылья, пели маленькие птицы, диковинные и странные, пестрые и серые. Они звенели тоненькими колокольчиками на клетках, перекликались трелями, смотрели недоуменно, с любопытством на чужака, такого огромного и несуразного в изяществе роскоши опочивальни. Надо же, может, он все-таки умер и теперь попал в райские чертоги? Удивительно, что простые люди могут жить так. Варвар не скрыл удивления. Ее он увидел после. Стояла, будто ровняясь на одну из тех каменных белых людей из коридора. Тонкая и сияющая, маленькая и будто как одна из тех, что сидели в клетках: маленькая пташка в тонких одеждах. Они смотрели друг на друга. Мужчина скользнул взглядом вдоль тонких рук, унизанных браслетами. Сзади грубо ухватили за затылок и толкнули вниз, что-то злобно выговаривая на мерзком чужом языке. Пташка взвилась, звонко и недовольно.  — Прекратите! Руки тут же отпустили. Мужчина встряхнул волосами. По привычке, но вспомнил, что нечем, и улегшаяся ярость вновь заклокотала где-то в утробе.  — Что с его волосами?  — Острижен как и подобает рабу, — сухо ответил господин, потом добавил, — Вы же не хотели принести в дом еще и вшей с этой северной заразой? Она вздрогнула и уставилась на его высокомерное лицо мокрыми, сверкающими глазами. Промолчала.  — Оставьте нас. Стража переглянулась, неуверенные в адекватности решения юной хозяйки. Рабыни что-то зашептали, уговаривая и пугая, косясь со страхом и омерзением в сторону варвара. Но пташка только повторила приказ, не сводя странного взгляда. И было столько во взгляде этом страха, восторга и детской решимости. Все это напоминало какой-то хмельной, абсурдный сон после добротной пьянки; в голове пусто, блеск золота и аромат благовоний раздражали, хотелось, ужасно хотелось растерзать всех. И эта маленькая глупая девица виновна в том, что он здесь. Их действительно оставили наедине. Он скучающе смотрел, такой большой и равнодушный. Что ей взбрело в голову — глупость, которая мало бы изменила его положение. Она была похожа на ребенка, наверняка, до жути избалованного. Но хотя для чего же еще его могла купить богатенькая девица? Сухие губы искривились в уродливой усмешке, он посмотрел, опаляя снисхождением и нескрываемым презрением. Ее губы задрожали, а пальцы крепче сжали что-то темное и прямоугольное, напоминающее книгу. Ответила на взгляд и вдруг шагнула ближе. Еще раз и еще. Подошла почти вплотную, и ему пришлось опустить голову, чтобы видеть наглые блестящие глаза. Она вытянула руки, и в свете свечей блеснули змеиные головы на кожаном переплете. Грозный взгляд его прояснился и забегал по теснению и рунам. — Читать. Он вздрогнул, прислушался. Мозг перебирал звуки, рваные и невнятные, пугающе знакомые, сердце отказывалось верить. Он спит, или умер. Но пташка, дрожа и храбрея, повторила еще раз. Четче, громче и отчаяннее. — Книга…почитать…почитай. Родной язык в чужих устах звучал чудно и будто насмешка. Резанул бархатный акцент. Он взглянул на нее по-новому, осознанно и зло. Что-то надорвалось, рухнуло и он поддался вперед, скаля клыки и упиваясь своей болью. Заговорил быстро. Зычный голос, уверенный и яростный, ударился о стены, задрожали вокруг мягкие языки свечей. Мия поддалась назад, не понимая ни слова из потока дикой речи. Немея от восторга и ужаса, не смела отвези взгляд от налитых кровью грозовых глаз. Он говорил, наступая, и в прелестной девичьей головке промелькнула мысль: он может убить ее. Прямо сейчас свернуть тонкую шею, выдавить мягкие глаза, и Мия не успеет даже вздохнуть. Упадет тяжелым, еще горячим телом на подушки; испортит темной кровью мраморный пол. Но, словно как в тумане, пятилась и слушала брань, готовая разреветься как маленький ребенок от унижения и страха. Как она была глупа! Надо же, читала она книги и свитки, кто сказал, что этого будет достаточно? Как вообще можно было решить остаться с дикарем, с мужчиной наедине! Вдруг она уловила знакомое слово. Он говорил его часто, видимо, чтобы и до ее ума дошло. «Смех» Мия собрала последние остатки смелости. — Нет! Не смех, не смех! Он замолчал, выжидающе посмотрел. Варвар и грубиян, а дал ей возможность договорить. — Не смех… — она, пьянея от собственной глупости и безумия поступка, шагнула ближе, поднимая просящий, виноватый взгляд, — просто читать…очень, очень хотеть…только это… Пожалуйста Венка на его виске вздулась. Он вздохнул, опуская плечи и протянул руку, забирая книгу. Мия мышкой настороженно следила за нечитаемым, темным, как ночь, взглядом. Он провел длинными пальцами по обложке, нежно и аккуратно, лаская. Мию бросило в жар. Он думал о чем-то с минуту, потом поднял книгу выше, поднося к пламени свечей. Они смотрели, как голодный огонь прожорливо обхватывает старые страницы, как, давясь и хрипя, пытается сожрать темную вываренную кожу; головы змей чернели, безмолвно уставившись на мир. Мия будто очнулась, закричала, бросаясь к огню. Ухватилась за крепкую руку дикаря, пытаясь оттащить его от огня. А он не дернулся, даже не двинулся, пустым взглядом наблюдая, как текут по нежному лицу слезы, и как огонь забирает страницу за страницей. Вдруг она потянулась, бросая руки в огонь, обхватывая книгу. — Нет, нет! Не надо! Он вздрогнул, отпустило мертвое оцепенение. — Глупая! Выдернул, отталкивая обезумевшую девицу от огня. Она упала на благородные ткани, и, ухватив алеющими пальцами одну из подушек, стала тушить, прогоняя огонь со страниц. Потом упала на колени, прижимая обуглившиеся остатки, и зарыдала: громко, надрывно, а потом тихо и хрипло. Птицы смолкли, и он слышал лишь ее плачь. Шагнул неуверенно к ней, не помня своей злобы и видя только ее маленькую, сгорбившуюся фигуру. Двери с грохотом отворились, пропуская напряженную стражу и перепуганных служанок. Взвизгнув, последние бросились к госпоже, а звонкие плети обрушились на голую спину раба. Его увели, а он не сопротивлялся, все провожая озадаченным взглядом двери ее комнаты.

***

На утро Мия отказалась выходить на прогулку, заперлась в своих покоях, и черноглазая рабыня с печалью смотрела на такую прекрасную хозяйку — ей даже тоска была к лицу. Она гладила Рау, аккуратно проходясь по лоснящейся шерсти ягуара перебинтованными пальцами, слушала тихие трели птиц. Рядом лежала обугленная, изуродованная книга. Мия смотрела на нее и думала о чем-то долго и усердно, а потом подскочила и бросилась к любимой рабыне. — Пусть его приведут снова. — Снова?! Нет! Триша осеклась, потупила взгляд. — Он же безумный! Обидел Вас, вдруг снова что-то натворит! Прошу, подумайте о своей безопасности. — Нет, ничего не сделает. Прикажи прокуратору* дать ему работы. Пусть трудится с рассвета с остальными, а вечером идет ко мне. Пусть он будет полезен…тогда и перед отцом оправдать его приобретение будет проще. Черноглазая рабыня кивнула и поспешила исполнить приказ.

***

Привели его через два дня, в течении которых Мия не находила себе места. Она была обижена, зла, расстроена, но все это меркло перед страхом, что она больше его не увидит, что упустит, возможно, тот единственный шанс услышать как он читает знакомые ей сказки на своем прекрасном и пугающем языке. Мия ловила себя на мысли, что, вспоминая его ругань, рычащие, низкие ноты, щеки ее алеют и что-то напряженно подрагивает внутри. Хотя она была более чем уверена, что знать точное значение сказанных им слов она не хочет. Он стоял как и прежде, со скукой уставившись на нее; алели на коже еще свежие следы наказания. Она отвела взгляд. Он ее обидел, это так, но не заслужил такого наказания. Мия знала, бичевание* — больно и унизительно, особенно для ее прекрасного дикаря. Однако, это их реальность и раб, посмевший дерзить хозяину, должен понести ответ. Мие хочется быть сильнее и доказать упрямцу, что она достойна, а потому готова вступить в эту битву. Она подняла острый подбородок и вперила упрямый, не сулящий спокойной жизни мужчине, взгляд в холодные глаза. Варвар вздернул подбородок, принимая угрозу к сведению. Но Мия, молча развернувшись, прошла к низкой тафте у балкона, укрытой позолоченными тканями и пухлыми подушками; рядом стоял ажурный деревянный столик с фруктами и кувшином. Она села и, прямо глянув, в изящном жесте, указала рукой на соседнюю тафту. Мужчина глянул вопросительно, но девушка не двинулась, даже не моргнула, и он, фыркнув, уселся на мраморный пол, скрестил крепкие ноги и, злорадно улыбнувшись, уставился в ответ. Мия дернула уголком губ. Что же, это и не должно было быть так просто. Она потянулась к лежавшей рядом книге, открыла на первой странице и начала читать вслух. И так продолжалось несколько дней. С утром до вечера он работал как и все рабы. Сухой, вечно недовольный управляющий нашел достаточно дел по хозяйству, где могла пригодиться варварская сила. Хотя он, со своими гордостью и упрямством, больше мешал и нарывался на новые наказания, чем помогал; а вечером его вели в ее покои. Она садилась и читала: спокойно и плавно, где-то по слогам и рвано, что-то недовольно бубнила под нос и вновь продолжала. А он стойко делал вид, что ее нет. Когда наскучило изучать убранство покоев, начинал закрывать глаза, пытаясь уснуть. Не получалось. Везде преследовал мелодичный, бархатно порыкивающий женский голос. Она приказала, и ему каждый вечер приносили яства, такие же как и на ее золотом подносе. Он не прикасался. Не только из-за упрямства, но и просто потому, что сладкие вина и разные плоды, орехи и сладости непонятного происхождения не внушали доверия. Он воин и такое есть — засмеют великие предки. Еда должна насыщать плоть, а не баловать. Она заметила, и ему стали приносить мясо и хлеб, ароматный и свежий. Он тоже не ел, незаметно глотая вязкую слюну. Она в принципе была очень внимательной. Хотя казалось, что за чтением она не замечает ничего вокруг, так увлекаясь и погружаясь в свои книжки и свитки. Он наблюдал, искосо, злясь на собственное любопытство к диковинной, глупой иностранке, которая непонятно чего от него хотела. На пол, где он сидел, постелили еще один мягкий, роскошный ковер. Он демонстративно отшвырнул его ногой, усаживаясь на привычно прохладный пол. Она бросила взгляд, тут же ныряя носом в страницы. На следующий день ковер лежал там же. Он вновь откинул его. И так продолжалось, пока на его место не постелили шкуру: мягкую и большую, принадлежавшую когда-то мохнатому медведю. В тот день его вновь бичевали. За дурно сделанную работу, за упрямство приказам. Его привели в ее покои, он, не глядя, сел на свое место, и пальцы ног мягко погрузились в длинный жесткий ворс. Нервы защекотало знакомое с детства чувство, перед помутневшим от боли и усталости взглядом заплясали блики огня на бревенчатой стене, и встала спина матери, что-то тихо напевавшей у котла. Он моргнул, сгоняя морок, и вновь мраморные холодные стены, пламя свечей и кровавые блики благородных тяжелых тканей, и она смотрит на него впервые мягко и молчаливо. Он моргнул еще раз, и вот она вновь что-то неразборчиво начитывает себе под нос. Надо бы встать, к Хель вышвырнуть эту шкуру, но он не мог: тело, тяжелое и податливое, будто тонуло в грубой шерсти, глаза слипались. Где-то на грани сна тихо пела чужестранка знакомую из детства легенду. Утром он видел, как текут рассветные тени по каменным стенам, и первые солнечные лучи блестят на медовой коже, золотятся в локонах волос, раскидавшихся по подушкам; как мерно вздымается девичья грудь, плавно, будто ладья в спокойных водах. Он думал, что сделать глупой пташке, так бесстрашно позволившей дикому зверю спать в ее покоях, почти у самой кровати. Но он смотрел, пока густые угольные ресницы не дернулись, и ясные глаза не взглянули в ответ. Никто не препятствовал их встречам. Так продолжалось день за днем. Его еще больше раздражала неясность происходящего. Глухая ярость копилась, когда подходил к концу новый день, а он не видел различия с предыдущим. Жить, подобно той большой черной кошке, поднабравшей жира от сытой и скучной жизни; утратить волю духа и силу тела, память о всем, чем дорожил. И только ее пение держало его на грани. — Да великий Один, как можно так уродовать такие слова! Они сидели снова вместе, за балконом над крышами разливался закат, и она вновь и вновь пыталась прочитать какое-то трудное и, видимо, новое для нее слово. Вглядывалась в строки, хмурила тонкие брови, а он держался, честно держался, но, видит Один, он может вынести любое унижение, самую ужасную боль, но искажение родного языка он больше терпеть не в силах. — Кто учил тебя так читать? Дай книгу сюда. Он махнул ладонью. Она, уставившись широкими глазами, смотрела будто впервые видит его в своей комнате — вот-вот завизжит от ужаса. Он протянул руку, и она отмерла, подскочила как лань, испугав своей резвостью, и, прыгнув к нему на шкуру, протянула книгу, улыбаясь радостно и несдержанно. Он уже успел пожалеть о своей минутной слабости, но вот она была тут, на расстоянии руки, наивная и доверчивая, счастливая от его грубого согласия. Гордость и нисхождение спорили долго, но он устал воевать с ребенком, глупым и ни в чем невиноватым перед ним. Варвар глубоко вздохнул и взял потрепанный томик, начиная читать. На черном небе, молчаливом и чистом, мерцали холодным блеском звезды, и в полумраке затухающих свечей он пел какую-то легенду больше по памяти, давно отложив книгу. Что-то забывал, комментировал, вспоминал; не ждал и не надеялся, что чужестранка понимает. А она слушала, и во мраке плясавших от огня теней сияли большие и живые, внимательные глаза.        ______________________________________________ Бичевание — относилось к мучительным наказаниям, в Риме ему подвергали за серьёзные преступления, но по большей части рабов и лиц без прав римского гражданина. Прокуратор — в Риме название управителя, исторически так называли слуг, управляющих господскими имениями.