Тысяча и одна ночь

Отец прислал письмо и дары. Снова извинялся за долгую поездку, писал как красивы на юге цветущие берега моря. Просил быть терпеливой, и вскоре она сможет лично увидеть беломраморные стены дворца и лицезреть прекрасный лик императора. Мия равнодушно скользила взглядом по аккуратным строкам, выведенными уверенной рукой отцовского писаря. Отцу удобно думать, что выйти в свет — это наивысшая мечта юной благородной девушки, тем проще обещать ей за послушание эту награду и не думать, что маленькая ложь давно не впечатляет. Мия в такие моменты даже чувствовала свое небольшое превосходство над наивностью отца, или же они оба играли в общую уверенность, что когда-то ее отпустят. Все в доме знали, что Мию не представят ко двору. И дело не в возрасте, нет. Дело в том, что здесь она — главная драгоценность хозяина, который так и не смог смириться с утратой ее оригинала. Верная рабыня разбирала подарки, Мия к ним не притронулась. Прошло два месяца с неожиданного отъезда отца, и Мию раздирала тревога. Слуги шептались, что близиться новый поход и император созывает всех приближенных. Мия старалась быть спокойной, но внимательные грозовые глаза упрямо сверлили ее тонкую спину. В конце концов она не выдержала: — Что? Наглец даже и не думает прятать дерзкий взгляд. — Носишься как белка, забывшая свою нычку на зиму. Мия откладывает письмо, тихо вздыхает. Триша прислушивается к каждому слову в их разговоре, хотя определенно ничего не понимает. — Так и есть. Ей не очень хочется говорить с ним о своих тревогах, политике или еще о чем-то из той реальности, из которой ей так хотелось убежать. Мия натянула на губы улыбку и обернулась, собираясь предложить ему прогуляться вдвоем по саду, и поперхнулась, напоровшись на пронзительный взгляд чужих глаз. — Только не криви лицо, тебе это совсем не идет. Его никогда не получалось обмануть. Мия скользит в мягких сандалях по мраморному полу, как кошка. Подбирается к нему робко, садится рядом. Его взгляд теплеет, хотя выражение на лицо все такое же непроницаемое и суровое, но она научилась его читать. — Скоро праздник вина, люди будут танцевать и петь, — тонкие пальцы мнут шелк одеяния. — В этом году хороший урожай, ты обязан попробовать наше вино… — Твой сварливый нянь скорее перережет себе глотку, чем позволит мне даже каплю в рот взять из ваших бочек. Мия улыбается, ведь дикарь напуганным совсем не выглядит: сидит и самозабвенно щелкает сахарные орешки, поглядывая на пыхтящую от недовольства Тришу, принесшую угощения для хозяйки. — Брось, он будет слишком занят, гоняя голых пьяных рабынь по баням. На тебя у него сил совсем не останется. — Какая жалость, а я уже готовился к особому внимания в такой-то день. Триша показательно хлопает крышкой сундука, подходит и низко кланяется хозяйке. — Все вещи убраны, госпожа. Мия робко улыбается и просит: — Триша, оставь нас. Я скоро позову тебя, как соберусь в купальню. Рабыня, кажется, готова одним взглядом удушить мужчину напротив, но послушно кивает и уходит, прикрывая за собой двери. Мия с секунду борется с волнением, но все же спрашивает: — Помнишь, что ты обещал? Мужчина, увлеченно собирающий до ее вопроса башенку из персиков, вопросительно вздергивает густую бровь. — Что еще я успел пообещать тебе? Мия обиженно дует губы и крадет с башенки верхний персик. Великан что-то неразборчиво фыркает на северном диалекте и лезет в вазу за другим фруктом. Молчание длится всего пару минут, прерываемое лишь чириканьем птиц над их головами, но для Мии будто пролетает вечность, когда она наконец решается сказать: — Сходи со мной на праздник в город. Мужчина будто и не услышал ее: закусив губу, упорно пытался удержать плоды в ровной пирамидке. — Хорошо. Мия упрямо сверлит его фигуру взглядом. — И вернись со мной во дворец. Он молчит и не смотрит на нее, и девушка начинает злиться. — Дай слово! Слово воина, — его длинные пальцы вздрагивают и последний фрукт падает, глухо ударяясь сочным боком о пол, а в Мию упирается грозовой взгляд любимых глаз. — Упрямая девчонка, — он почти рычит, голос звучит глухо и раздосадовано. Мие стыдно, но она упрямо молчит, требуя от него унизительное и невозможное. — Ты обещал, — ее собственный голос кажется ей чужим, — обещал выполнить одну просьбу… Он ухмыляется, злобно и безжалостно, откидываясь сильными руками на резную спинку кресла и упираясь в девушку тяжелым взглядом. — Тогда зачем такие сложности с повторными клятвами? Они молчат, оба знают зачем. Мия знает, готова поклясться сердцем, что он сбежит. Оставит все, что было между ними в стенах этого каменного дворца, оставит ее — ненужную и постылую, капризную; вернется в северные края, к горам и полянам с вечно цветущими травами, а ей останется только сгнивать в золотых цепях, лелея в разбитом сердце тлеющие от времени воспоминания. Мия упрямо не желает возвращаться в реальность, использует самые жестокие приемы. Она знает, что клятву воина он не нарушит, ни за что не посмеет — ее воин не такой. Мия также упрямо желала верить, что хотя бы это она знает о нем точно. Она почти сдается, принимая поражение, когда мужчина тихо вздыхает и снисходительно соглашается. — Ладно, уговорила. Иди сюда, — он поднимается и приглашающе протягивает ей руку. Мия глупо хлопает глазами, гипнотизируя мозолистую ладонь, но тут же поспешно протягивает руку, всем телом ощущая дрожь от соприкосновения их рук. Он тянет ее ближе, кладет маленькую женскую ладошку поверх своей на крепкую грудь туда, где бьется его большое храброе сердце. Маленькое сердце Мии пропускает удар и взбалмошной птицей заходится вновь. — Я даю клятву воина, что исполню твою волю и схожу на праздник, и вернусь с тобой во дворец.

***

От изобилия ярких декораций и роскошных одеяний горожан пестрело в глазах. Люди шумели, кричали и пели, восхваляя богов урожая. На каждом углу лились лучшие вина с самых южных земель страны, а музыка и людской смех кружили голову. В лавках горой высились, сияя спелыми боками, фрукты и овощи. Мия озиралась по сторонам, не узнавая город. Буквально пару месяцев назад он был пыльным и вонючим, хоть колоритным, но совершенно не добрым, а сейчас молодая госпожа чувствовала, будто пред ней отворили свои чертоги боги и позволили заглянуть на самый яркий праздник небес. Шуты танцевали на площади и кричали какие–то памфлеты, раззадоривая публику. Дети, все обмазанные в нектаре первых в году фруктов, гоняли с визгами городских собак. Их матери рядом красовались в самых лучших своих нарядах, с удовольствием посматривая на счастливых и сытых отпрысков. — И чем тебе это все нравится? Все пьяные и отъевшиеся, никакой культуры, — ее дикарь шел рядом, надменно оглядываясь по сторонам. Мия рассмеялась в голос: — Будто тебе не нравится! Ты же не признаешь праздника без выпивки, не притворяйся. Мия видела, как мужчина усмехается, закатывая глаза. Девушка все никак не могла понять, она сама уже пьяна или в голове так шумно от счастья? Они шли вместе, не ловя на себе ни одного удивленного или осуждающего взгляда, чуть подальше за ними плелась охрана, но Мия давно привыкла не замечать свое сопровождение. В эти минуты она была счастлива. Вдалеке показалась площадь с приезжими музыкантами, и Мия схватила мужчину за руку, направляясь туда. Вокруг площади собрался народ, хлопая и подбадривая танцующих. Мия с детским восторгом смотрела как пляшут под звонкие переливы флейт городские девицы. Их одеяния, легкие и почти прозрачные, вздымались облаком над пыльным камнем площади, оголяя тонкие, как стебли цветов, ноги. Их улыбки на лицах сияли ярче ее самых роскошных драгоценностей. Уважаемые замужние женщины смотрели на них с легкий светлой завистью, наверное, вспоминая свои танцы в далеком прошлом, сейчас им оставалось только смотреть, держа мужа под руку. Мия чувствовала, как манит их радость присоединиться, как сердце откликается на зов чистого человеческого счастья и единения в этот миг. Было ли причиной этим чувствам выпитое недавно вино или что–то другое, но Мия почти физически ощущала боль от невозможности влиться в этот танец самой. Вдруг девушка почувствовала легкий толчок в бок. — Иди. — Что? Ее дикарь смотрел на нее, улыбаясь. Мия в ужасе покачала головой, давая понять, что ей не позволено вести себя так, как девушкам из города. Однако, дикарь вновь боднул ее плечом, насмешливо улыбаясь. — Иди, станцуй для меня, пташка. И я выполню для тебя еще одно желание. Люди ликовали, мелодия сменялась на другую, а Мия очнулась уже в круге, смеясь и вырисовывая бедрами такт. Она видела вокруг восхищенные и красивые от счастья лица: молодые и старые, они все улыбались и были самыми близкими для нее в этот момент. И среди них она видела сияющие, как самое жаркое пламя, глаза ее дикаря. «Ты так и не назвал мне свое имя.» Шаг и прыжок, ее ловят чьи–то заботливые женские руки и они вместе с незнакомой девой пускаются в пляс. «Ты так близко, но все еще не со мной.» С кем–то она столкнулась на повороте, смеясь и обнимаясь, они все равно продолжают танцевать, уводимые дальше музыкой. «Но сегодня я обязательно узнаю, я попытаюсь, опять.» Мелодия заканчивается, и народ аплодирует, пока Мия тяжело дышит, ища взглядом своего друга. И не находит. Сердце ухает вниз, обрывая вознесшие ее минуту назад крылья. В ушах стоит звон, а голоса толпы отдаляются. Мия стоит, широко озираясь остекленевшими глазами вокруг. — Это было хорошо, я бы даже сказал красиво. Она подскакивает, оборачиваясь и утыкаясь в крепкую грудь, так по–родному пахнущую маслами из ее покоев. — Что с твоим лицом? Ты будто зимнего демона увидела. Мия медленно поднимает голову и смотрит в настороженные глаза северянина, который смотрит на нее сейчас как–то по-особенному обеспокоено. Толпа остается далеко, где–то за пределами их маленького мира, где есть только его надежные большие руки на ее хрупких плечах и внимательный взгляд в ее душу. — Я же обещал тебе, — Мия молчит, запоминая его тепло на своей коже, — я не уйду. Сколько длится их единения, никто бы из них не ответил. Мия бы отдала все сокровища мира, чтобы он смотрел на нее так до смертного одра, но реальность врывается непрошено и разрушает миг чьим–то пьяным криком в толпе. Они отходят друг от друга на шаг, Мия потирает кисти. — Я знаю второе желание, скажи мне свое настоящее имя.

***

В спальню вместе с прохладой ночи проникала музыка праздника, доносившаяся с подножия возвышавшейся горы дворца. В самом доме было тихо. Наверное, все уже давно видели девятый пьяный сон. Они сидели на ковре близко друг к другу и переговаривались полушепотом. Он водил пальцем по старой карте в книге, рисуя незнакомые ей дороги. Мия почти не смотрела, впервые не испытывая интереса к далеким землям: все ее внимание было лишь на его смеющихся глазах. — Вот здесь должны быть водопады. Мы с братьями часто ходили к ним купаться в летний зной, — он кажется сегодня удивительно довольным и расслабленным, каким никогда не представал раньше перед ней. — Потом получали за это от матери, в лесах много волков, она все угрожала, что кого–то из нас точно они утащат. Мия подавила тихий смех. — И, конечно же, вы ее не слушали. — Конечно нет. Улыбка, секунду назад украшавшая его губы, померкла. Мия пыталась прочесть эмоции, мелькавшие тенью в глубоком взгляде. Сердце ее заныло. — Макс, хочешь еще вина? Там осталось, я принесу. Мия подорвалась с ковра, поспешно отходя к столу — его взгляд был почти ощутимым. Нужно было что–то делать, быстрее, пока он не… — Там красиво, Мия. Поля покрыты цветами почти круглый год, они пахнут медом и солнцем. Я видел, как горят на закате вершины гор, и как рождается на рассвете в тумане великое солнце. Она зажмурилась, стараясь дышать ровно и не позволять дрожи обхватить ее тело. — Я помню какими были леса у моей деревни, как охотился в них с братьями и сестрами, — голос его, спокойный и тихий, ранил сейчас девушку жестче раскаленного огнем меча. — Помню какими грубыми были руки отца, но я совсем не могу вспомнить лицо матери. Мия посмотрела на медный кубом в руке — все плыло перед глазами, боль в груди была почти невыносимой. — Вечерами мы собирались всей семьей у костра и делили ужин. Моя младшая сестра носила дитя, Мия, — он замолчал на секунду. — Я не знаю родила ли она. «Замолчи.» — Я хочу увидеть лицо своей матери, Мия. Я должен обнять ее снова. «Прошу тебя…» — Я тоскую. «Прекрати! Сейчас же замолчи!» — Я не должен быть здесь… — Хватит! Грохот упавшего на пол кубка омерзительно режет по ушам. Он катится по каменному полу, глухо звеня в тишине спальни. Мия не оборачивается. Она знает, что его взгляд разорвет ей сердце. Она проиграла, и это отчаяние низвергает ее в ад. — Отпусти меня. — Прошу тебя, не надо… — слезы душат ее, она икает и хватается руками за шею, — что я делаю не так? Я же была к тебе добра… Я все для тебя делала! Почему ты так поступаешь со мной? — Мия… Она оборачивается и нечто ужасное в ней вырывается со словами: — Я твоя хозяйка! Я тебя купила! Ты не имеешь прав требовать от меня что–то! «Боги, остановите меня, нет!» — Еще слово и ты вернешься назад в подвалы! Ты слышишь? Я приказываю тебе замолчать! Она была себя омерзительна, но так и не смогла заставить себя остановиться. Дикарь действительно замолчал. Они стояли так какое–то время, смотря друг на друга по–новому, а потом мужчина поднялся и спросил: — Я могу идти, госпожа? Мия не нашла в себе сил ему ответить. Когда за спиной закрылись тяжелые двери, девушка меланхолично посмотрела на разлитое у ног вино, взяла графин и, оставляя босыми ногами багряные следы от алой лужи, ушла к балкону — там, слушая далекую музыку и нестройный хор людских голосов, она пила и смотрела на звезды, представляя себе дикую охоту у подножия снежных гор.