Изменить всё

pov Гоголь       — Изгиб гитары жёлтой…       Начиналась новая песня. Они играются и поются уже который час подряд, так что никто не помнит, какая эта по счёту. Честно, меня вообще удивляло то, что кто-то всё ещё в состоянии что-либо помнить, учитывая количество выпитого алкоголя.       — Качнётся купол неба…        Большой и звёздно-снежный…       Я посмотрел в окно. На небосводе ни одной звезды видно не было. Луна пыталась пробиться сквозь облака, но выходило довольно плохо. Редкие фонари сонно подмигивали, освещая мокрую дорогу. Автомобили по ней проезжали с частотой две-три машины в час, что слегка намекало на близость утра. Тогда я перевёл взгляд на часы. Четыре утра. Ровно.       — И всё же с болью в горле…       Поглядев на ребят стало ясно: насильно укладывать спать сегодня никто никого не будет. Было слышно, что струны дребезжали, выдавая усталость пальцев гитариста. Если раньше голоса приятно сливались, то сейчас они звучали вразнобой, похрипывая и посипывая. Да, эта песня точно на сегодня была последней. Грех в такой ситуации следующему куплету не подпеть.       — Изгиб гитары жёлтой        Ты обнимаешь нежно.        Струна осколком эха        Пронзит тугую высь.        Качнётся купол неба        Большой и звёздно-снежный.        Как здорово, что всё мы здесь        Сегодня собрались.        Качнётся купол неба        Большой и звёздно-снежный.        Как здорово,        что все мы здесь             сегодня собрались!       Последний удар по струнам. Гитара кладётся в чехол. Время присоединиться к царству недотерпевших до конца. Я краду подушку из-под чьей-то головы (не думаю, что в таком состоянии она сильно ему необходима) и меняю положение, чтобы конечности не онемели за оставшиеся до будильника часы. Сон настигает довольно быстро и я, не сопротивляясь, принимаю его объятья.

***

pov Дазай

      Утро добрым не бывает. А особенно отвратительным оно кажется, когда просыпаешься с безумной головной болью, вопросом «Что же вчера такое было?» и скачущим по черепной коробке звоном от криков пока ещё непонятно кого, но в ближайшем будущем узнаётся Куникида, стоящий в дверном проёме. Вокруг суета: одна половина людей судорожно прячет или выкидывает пачки и бутылки, другая избавляется от запахов и ещё некоторых пережитков весёлой ночи. Скоро Фукудзава заберёт отсюда вспылившего математика, а затейники начнут собирать вещи к отъезду.       — Скоро ты свою задницу поднимешь, алкаш? — голос звучал устало и наигранно раздражённо, но второе существовало в речи Чуи практически по умолчанию, так что и к упоминанию было лишним.       — Сам-то лучше… Вчера вливал в себя мешанину всего, до чего рукой дотянешься.       — Я, вообще-то…       — Прав, мне тоже пора бы встать, — перервал воспламеняющегося гневом Накахару Дазай. Распри начинать было ни к чему: не было ни времени, ни желания. А когда каждый звук бьёт по голове с силой отбойного молотка, на громкого одноклассника не хватало ещё и здоровья.       Дазай предпринял попытку хотя бы сползти с кровати, но та успехом не увенчалась. Спустя две минуты бесполезных шевелений, было принято решение позвать на помощь. Просить Чую, единственного находящегося рядом человека, было абсолютно неблагоразумно. Осаму уже планировал отчаяться, но с балкона вышел Брэм, что было сочтено необычайным везением и подарком небес.       — Брэм… — носитель имени обернулся и подошёл ближе, чтобы расслышать грядущие слова бессильного, чей голос был посажен многочасовым пением, сквозь шум диалогов, стука шкафов, шуршания одежды и прочего, — Помнишь, ты говорил, что я всегда могу попросить твоей помощи?       Вопрос прозвучал ещё ниже ожидаемого, чтобы до людей абсолютно точно не долетели сказанные слова. Стокер тем временем сменил несколько выражений лица. Сначала он нахмурился, вспоминая, говорил ли такое, и если да, то кому. Затем в глазах промелькнула искра удивления, сообщавшая: «Очень странно, что Дазай вообще такое сказал…» Быстро оглядев осамовское положение, Брэм понял, к чему собеседник ведёт. Тогда длинноволосый поднял уголок губы и кивнул.       — Сейчас как раз тот момент, когда мне таковая смертельно нужна. Проблема в том, что я не могу встать. Будь другом, помоги, пожалуйста.       Наверное, будь на месте Стокера кто-нибудь другой (тот же Чуя, скажем), то Дазаю выплюнули в лицо что-то вроде: «Насри кругом, блять» и наблюдали, как бедный корячится, приподнимаясь и падая обратно, но Брэм выполнил просьбу. Благодаря спасителю и стенам, Осаму смог добраться до ванной, которую к тому времени уже посетили все нуждающиеся. Выходя из душа уже живым (относительно вида до его принятия), обёрнутый в бинты и полотенце сообщил в народ: «Кажется, теперь я у кого-то в долгу!». Человек, которому предназначалось это смелое заявление, тенью улыбки и прикрытием глаз дал понять, что услышал. Дазай двинулся в сторону своих вещей, чтобы одеться и упаковать свои вещи, которые, похоже, единственные всё ещё валялись где не попадя. После наведения порядка самый непунктуальный крикнул: «Пора ехать, уважаемые, нас ждёт долгий путь домой!» Прозвучала смесь раздражённого фырканья и неразборчивых фраз, после которой цветастый поток медленно потёк в сторону двери. Выходные чересчур быстро подходили к концу.