Изменить всё

      — Вам действительно повезло, что знаю я вас не первый год, — эти слова классного руководителя услышали ученики вместо утреннего приветствия, — Было бы иначе — добирались бы до города пешком, — Фукудзава продолжал ещё что-то бубнеть, но большинство учеников уже не вслушивались.       — Как всегда: виноват Дазай — влетает всем, — тяжело вздохнул рыжик.       — Чуя, все ждали от тебя большей эмоциональности.       — Блять, Дос, я просто констатирую ебучий факт, отъеби.       — Да, Фёдор, дай малышу отдохнуть, он просто устал, — за высказывание было получено два свирепых взгляда, один удар в живот и предложение сыграть в покер, — Пусть долгий путь будет разбавлен азартной игрой!       Достоевский отошёл, раздумывая, насколько его устраивает такое принятие вызова. Чуя бросил последний взгляд в сторону не слишком благоприятно приземлившегося и двинулся к компании одноклассников. В это же время на развернувшуюся ситуацию было обращено ещё кое-чьё внимание.       — А ты долго ещё планируешь на земле валяться? — голос другой, гораздо приятнее и милее предыдущих, в нём нет ни усмешки, ни фальши. Наверное, стоит ответить не в своей манере, а более человеческой.       — Не то, чтобы мне тут плохо лежится, но я осмелюсь попросить Вашей руки поддержки, — человека не вышло. Поворачивая голову, Осаму видит перед собой Гин, протянувшую ему руку. Он хватается за неё, что ускоряет возвращение на ноги в разы, — Благодарю от самых сокровенных уголков моей души!       — Отойдёшь на секунду, а твоя сестра уже выручает самого Дазая, — это прилагательное прекрасно и честно уведомляло о неравнодушном отношении Рюноске к неудачливому-суициднику-жизни-которого-я-рад, и сколько его взгляд не пытались перевесть на Ацуши, делавшему «тёмному» комплименты каждый чёртов день, старший Акутагава продолжал любить мумию с нарисованной улыбкой на лице. Но нельзя было также и не заметить, как искры детской влюблённости менялись на форму уважения, что уже радовало беспокоящихся за счастье любителя водолазок.       Следующие несколько минут они обсуждали будничные дела. Гин рассказывала о неуклюжести брата, тот потирал ладони, боясь, чтобы эти откровенности не повлияли на отношение к нему окружающих. Где-то рядом завертелся Накаджима, тоже вливаясь в разговор. Слегка запачкавший пальто вежливо слушал, не находя места для своего острого языка.       — Ну и что вы тут зависли? Кто-то поранился? — а этого голоса уже стоило сторониться. Начало беды не предвещает, но только ты решишь ответить «да» — вся школа воскликнет: «Помянем!» Такую ошибку совершил Танидзаки в начале средней школы. Он оказался первооткрывателем способов лечения нового учителя биологии. Персонажам, вроде Осаму и Чуи, известна эта зачудесная история от первого лица. Слухи поползли со сверхзвуковой скоростью, и теперь Акико Йосано — это живая легенда.       — Всё в полном порядке, мы уже идём! — Гин заулыбалась и направилась в сторону автобуса. Здесь стоит отметить суперспособность девушки быстро и ясно мыслить в экстренных ситуациях. Рюноске запнулся бы на половине фразы, а Дазаю, сверху донизу обмотанному бинтами, верить с этой стороны, вероятно, противопоказано. Лучшим вариантом здесь, конечно, был бы их одноклассник — Сигма, ведь он — само воплощение честности в определённых кругах. Хотя, как не иронично, врёт он донельзя искусно. Особенно хорошо это известно Гоголю, чуть ли не отговорённому классе в седьмом по ощущениям народа от смертной казни. Почему же Сигма не хочет учиться на адвоката…       Занырнув в свои размышления, Осаму не особенно замечал меняющуюся действительность вокруг. В отличии от Рюноске, который уже открыто нервничал по поводу того, что все одноклассники находились в автобусе. Кроме него и Дазая.       — Ещё чуть-чуть, и они точно уедут без нас, стоит прибавить шагу… — сначала черноволосый надеялся на то, что тело, физически находящееся рядом, но мысленно плавающее где-то вдали, всплывёт и выйдет на сушу, но этого не происходило. Тогда пришлось рассчитать силу, с которой можно схватить человека за запястье, если он периодически занимается селфхармом. Примерный ответ задачки был получен и Акутагава потащил своего друга в сторону парковки.       Вдруг на лице Осаму проскочила настоящая эмоция. Правдивая, реальная. Такая, которую можно увидеть раз в год в наилучшем наихудшем случае. Этот момент мимолётен, невидимый для незнакомца. И самое главное: если Дазай позволил разглядеть истинного себя, то всё ужасно плохо. Это как крик помощи, который никто не слышит. Но Рюноске услышал.       — Всё нормально? — вопрос тупой. Наитупейший. Естественно, блять, у него всё отлично. Иного ответа и быть не могло. Просто необходимо было запомнить этот момент и дать понять сейчас, к чему пристанут с вопросами потом.       — Конечно. Заходи уже, — Акутагаву подтолкнули и тот ступил на ступеньку. Улыбка вернулась на лицо Осаму и даже стала ещё шире, чем обычно, но это только выдавало больше сведений о паршивом состоянии человека в бежевом пальто.       Фальшивый залез в салон через минуту. Только он собирался зевнуть, его окликнули:       — Ты чего это такой счастливый, копуша? — ширь улыбки таки заметил, но догадаться мог бы и сам, умён учёный… Фёдор даже не позаботился извернуть вопрос и обращение в своей манере… В полном здравии, он бы про такое не забыл…       — Я безумно рад возможности снова сесть с тобой за игровой стол, дорогой! — Осаму сел напротив соперника, — Так приятно видеть твоё испуганное проигрышем лицо! — Достоевский действительно часто проигрывал. Он любил неоправданные риски и… себя. Тот самый человек, в котором уверенности глубокий колодец, печально, что невозможно оттуда подчерпнуть и забрать себе.       — Ещё посмотрим, з-золотце, — последне слово выдавлено с остервенело протянутым «з». Игра умов началась.

***

      Ехали они уже около трёх часов. Ставки принимал Сигма (и усмехался видному только ему раскладу). Гоголь отрешённо смотрел в окно. Фукудзава и Доппо активно обсуждали какую-то теорему из геометрии. Йосано спала. Остальные наблюдали за игрой, которая шла уже довольно вяло. Брэм заметно часто оглядывался на Фёдора, смотря с каким-то прищуром.       — Ацуши, — после долговременного напряжённого молчания обращение показалось маленьким взрывом, — Сколько осталось до конца пути?       — Эээ, ну… мы уже въехали в город, так что… минут 40, включая пробки.       — Спасибо.       — Тебе что, слинять бы побыстрее?! Будешь тянуть игру, чтобы не выйти из неё опозоренным?!       — Я её и так долго тяну, надеясь, что ты вразумишься.       — Что?.. — до Фёдора всё не допирает, а Осаму вздыхает и делает последний ход.       — Ты проиграл. Снова, — победитель некоторое время наблюдает за соперником, ошалело осматривающим карты. Один раз. Второй. Третий… — Довольно! Можешь не доверять мне, как человеку, но играю я всегда по правилам, — встряхивая волосы, Дазай покидает игорную зону.       Остался лишь один вопрос, который ёрзал в его голове всю дорогу. И Осаму уже направляется к человеку, способному всё разъяснить.       — Разрешишь?       — Прости, но спать мне хочется сильнее.       — Мне причин для бессонницы хватает с лишком, ты просто этим облегчаешь мои ночи. И дни тоже.       Стокер шумно выдыхает и чуть ждёт, надеясь, что начинать такой тяжёлый разговор сейчас не придётся. Да, он уже понял, о чём должен поведать Дазаю, который не мог приметить странностей в поведении предмета пристального наблюдения Брэма.       — Хоть бы на чай пригласил, а там и сказы нажитых веков мои польются.       — Всё обстоит сложнее, чем кажется?       — Отчасти. Ты же хочешь не чёткократколоканично, а полную картину.       — Пожалуй… ладно. Моя нужда — твои условия. Всё честно.       Послышались голоса преподавателей, сообщающих о скором прибытии. Видимо, пробок не было.