Каруззель

Баню топили с самого утра, ждали барина с турнира, угодить старались. Владимир ещё с коня слезть не успел да рта открыть, как Мише уже челом били да в баньку с другом приглашали. — Хорошие у тебя дворовые, расторопные, — одобрительно рассмеялся Нольде и позволил взять своего коня за поводья. — Может, и шампанского в холоде остудили? — Как не остудить? Два ящика около баньки стоят в снегу, — простодушно ответил Санько, что у Стрелицкого камердинером второй год был. Миша улыбнулся счастливо и гордо — мол, смотри, какие у меня дворовые молодцы. Но смотрел Нольде сейчас только на друга, да так, что в жар бросало, словно они уже в бане оказались. — Напоите коней, накормите да проверьте подковы, они у нас нынче победители. Нас с бароном не беспокойте, дальше мы сами. В предбаннике был накрыт стол, да такой, что двоим никак столько не съесть. И пироги с мясом, и утка с брусничным вареньем, и капуста квашеная, даже пудинг приготовили. Володя присвистнул, взял один пирожок, умял его в три укуса и опустился на лавку, покрытую одеялом. — Мы в этой бане неделю осаду держать можем, — сообщил он Михаилу, который начал раздеваться. — Даже две, если ещё пару ящиков шампанского поднесут. — От кого же осада, душа моя? Уж не от дядюшки ли твоего? Владимир поморщился и расстегнул верхние пуговицы камзола. — Не напоминай, прошу. Всю голову сломал, как бы обхитрить старика. — А чего тебе хитрить? Скажи — не готов, мол. Имение у тебя своё, ничего, кроме уважения, ты дядюшке не должен. — И то верно, Миша, просто давит он, будто плитой мраморной. — Не думай сейчас о дурном, лучше дай на себя поглядеть, я ведь так и не рассмотрел толком в палатке, да и в домике мы всё трогали больше друг друга. Владимир вскинул взгляд, немного напрягся, опасаясь нежданного визита, но тут же расслабился, подумав, что никто к ним не полезет, пока они сами не позовут. И не то чтобы гнева Михаила побоятся, скорее уважают барина да знают, что веселью мешать, только его, Нольде, гневить. Медленно встав, Володя расстегнул камзол и бросил его на соседнюю лавку. Миша уже был в одной рубахе и штанах, лишь сапоги не снял. И смотрел так жадно, так правильно. Славен был Владимир той красотой, которую порочной звали. Один взгляд бросишь — и пропал. Когда Володя стянул рубашку да распрямил плечи, являя Мише воплощённое совершенство, что можно было увидеть лишь у античных статуй, Стрелицкий обомлел. — Не дразни меня, тоже хочу тебя видеть, Миша. — Разве ж я дразню? — улыбнулся Стрелицкий и начал расстегивать рубаху. — Просто тобой любуюсь. Знал бы ты, каких сил мне стоило в руках себя держать, когда вместе купались или парились. Все руки стёр. Михаил стянул рубашку с плеч и опустил руки на пояс. Взгляд Владимира обжигал и обещал самое страстное наслаждение. — Зачем же так с руками, Миш? Негоже князю с мозолями не от оружия ходить, придётся мне теперь расплачиваться за твои страдания. Рассмеявшись, Владимир разделся до конца и выпрямился во весь рост, демонстрируя всё, что Миша хотел увидеть. — Тебя словно статую из мрамора лепили, но какое же счастье, что ты из плоти и крови! Оставив брюки в покое, Михаил подошёл ближе и положил руки на грудь любимому. Восхищение переплеталось внутри с желанием обладать и отдаться, с огнем, что больше не чах, а пылал жарче любого костра. Проведя пальцами по ключицам, Миша не удержался от соблазна и слегка потрогал затвердевшие от ласки Володины соски. — Я словно пьян, душа моя. Смотрю и не верю, что теперь это всё моё. Так страшно и так хорошо, что боюсь проснуться. — Ничего не бойся, смелее тебя я в жизни не видывал, что ж мы, поручики, да с любовью не справимся? Как хотел бы с тобой прямо здесь начать, только в первую очередь отхожу тебя веником берёзовым, а уже после всё, о чём мечталось, сделаю. Миша улыбнулся и согласно кивнул, а затем не сдержался и припал к желанным губам, всю свою страсть выплескивая в поцелуе. Остановиться никакой мочи не было, и они целовались, словно и правда хотели всё наверстать за годы молчания. Однако у Володи выдержка посильнее была. Он и Мишу до конца раздел, и дверь в парилку отворил, откуда клубы пара сразу вырвались. — Ох и натопили, черти, как в аду, — рассмеялся он и первым в баньку зашёл. — Попаримся, Мишенька? — Всё, как я люблю, а с тобой и вовсе как в раю. Так что не ад здесь, Володенька, а рай. Наш, личный. Отойти от Нольде даже здесь мочи не было, и Миша сел совсем рядом, касаясь его бедра своим и вдыхая горячий, пропитанный смолами воздух. — Хорошо! Сейчас семь потов сойдёт, а на восьмом и веничком можно. Целоваться в такой жаре было не с руки, но они не отказали себе в удовольствии отмыть друг друга, касаясь так, как Мише и не мечталось. В этот раз он мог позволить себе любое прикосновение, а Володя, словно желая проверить его на прочность, манил своей открытостью и выставленным напоказ желанием. Миша не мог отказать себе в праве провести ладонью по крепко стоящему достоинству и, прижавшись на мгновение лбом ко лбу Володи, шепнуть: — Ты и в этом безупречен, с ума по тебе схожу. Вместо ответа Владимир толкнулся в ладонь и полез целоваться. У них впереди несколько часов наедине, и он сделает многое, чтобы Стрелицкому было хорошо с ним. Нацеловавшись вволю, друзья решили всё же уделить внимание мытью. Миша взбил пену, не жалея привезённого из Англии душистого мыла, и, уложив Володю на лавку, начал намыливать его, оглаживая руками разгоряченную паром кожу. — Эдак ты меня разморишь, Мишенька. Давай веничком как следует? Чтобы ломило всё от довольства. Улыбнувшись и заставив себя оторваться от ласки — не убежит чай Володя, Миша взялся за вымоченный в бочке веник. — Держись теперь, душа моя. Париться они оба любили и делали это всегда шумно и весело. Володя просил не жалеть его и задорно кричал, получая по спине и упругой заднице. В снег они выбежали в чём мать родила и с разбегу бросились в специально подготовленный сугроб, чтобы тут же вернуться в парную. — Хорошо-то как! Володя, я таким счастливым лет с десяти не был. Тогда мне отец солдатиков привёз оловянных из Франции, до сих пор храню. А теперь вот — настоящее, живое, и совсем рядом. Миша не стал сдерживаться и снова крепко поцеловал Нольде, на в силах отпустить. — А не уехать ли нам во Францию, Мишель? — задумчиво произнес Владимир, подливая воды на раскалённые камни. — А потом в Англию? Я был там в детстве, но помню всё как-то смутно и нечётко. Маменька часто болела и ей предписали сменить климат на морской, жаль, что это её уже не спасло. Я бы освежил детскую память и попутешествовал. Как ты на это смотришь? — С тобой хоть на край света, мон шер, только вот службу я оставить пока никак не могу. Его высочество отдых мне дал, но как его адъютант я не имею права на праздность. Впрочем, Александр и сам любитель путешествий, и подбить его на новую авантюру, которую он и сам не прочь совершить, не так сложно. — У вас весьма доверительные отношения. — Владимир изогнул бровь. — Он действительно даёт тебе много воли и одаривает милостью. — Уж не ревнивые ли нотки слышу я в твоём голосе? — Михаил удивился и поднял взгляд на друга. — Полноте меня дразнить, Володя. Нет в его милости и капли того, что есть между тобой и мной. Сердце моё обмирает каждый раз, как подумаю, что было бы, если бы я не отчаялся. Так бы и страдал, глядя на тебя, не смея сказать о чувствах. Так странно, что, рискуя жизнью, я не боялся умереть от пули или ножа, а о чувствах сказать страшился до дрожи в руках. Запретные чувства, я понимаю… — Ты слишком серьёзен, любовь моя, — приобнял его Владимир и отвёл мокрые волосы со лба. — Я и сам страдал, не зная, как заговорить об этом, как рассказать, что чувствую. Но я ни о чём не жалею. Мы с тобой ближе всех друг другу, мы одно целое и знаем цену любви. — Ты прав, прости мне мою глупую меланхолию. Идём перекусим немного. Старались же нам угодить. — И угодили, давно я так не ужинал, да и дома не был давно. Передай своим благодарность, хотя я лично выражу, может быть, ещё что им перепадёт. Володя отодвинул тарелку, на которой ещё недавно были разносолы из тех, что Мишины дворовые лучше всего готовили. Объедаться Володя не стал, но попробовал многое: утку под ягодами, пудинг, да пирог с капустой его особо впечатлили. После еды захотелось снова целоваться, и Миша не упустил такой возможности. — Нужно подготовиться, — прошептал Нольде между поцелуями. — Масло будет кстати. А потом я разложу тебя прямо на кровати и не отпущу, пока силы не покинут. Нас обоих. У Миши ноги подкосились от таких обещаний, и спорить не хотелось, доказывать что-то да за позиции бороться. С Володей всего хотелось — и лечь под него не казалось стыдным или неправильным. — Ты ведь помнишь, какой я выносливый? До утра не покину, слишком долго мы ждали. До дома было рукой подать, оба насухо вытерлись, обулись и накинули тулупы, что припасли слуги аккурат около входа. На улице уже царила ночь, и со смехом, пару раз упав на тропинке, господа добрались до дома. Было тихо, в канделябрах горели свечи, в спальне уютно трещали поленья в камине. Гостю, естественно, приготовили комнату, но Миша с Володей туда не пошли. Быть может, под утро, чтобы не будить любопытство слуг, Володя и переберётся туда, но пока он смотрел, как Миша скидывает тулуп на пол и наклоняется, чтобы снять сапоги. Стрелицкий стоял к нему спиной, словно нарочно демонстрируя всё великолепие своего тела и рождая срамные желания, от которых им никогда больше не избавиться. Нольде разделся быстрее, его сжигало желание обладать, сделать наконец-то своим такого любимого, родного и нужного как глоток воздуха Мишу. Лёгкая скованность, взявшая Мишу уже возле кровати, мгновенно слетела, смятенная крепкими объятиями Володи. А от его шёпота волоски на загривке стали дыбом. — Как я мечтал о тебе, Мишенька, представлял себе такое, о чём и думать стыдно, а теперь сделаю всё это и ещё такое, что мы только на гравюрах запретных видели. Подтолкнув друга к кровати, Володя опустился подле неё на колени и коснулся губами члена Миши, возвращая испытанное в Царском селе наслаждение. Стрелицкий стойко терпел несколько минут, но не выдержал и застонал, прерывая весьма пикантные звуки, с которыми Владимир жадно сосал ему. Желание пульсировало на кончиках пальцев, и Миша запустил их в густые волосы, не владея самим собой. Хотелось кричать. Громко, бездумно, счастливо, но крупицы разума удерживали его, и он только сочно стонал, вызывая у Володи ответную реакцию. Ревнивые мысли о том, где его Володя научился такому, окончательно покинули голову, когда Нольде вздёрнул Мишу за бёдра и, выпустив изо рта член, припал губами к бесстыдно выставленному на обозрение анусу. — Ты что делаешь?! Жар затопил от макушки до пят, но от касания к чувствительному месту было так хорошо, что Миша быстро прекратил метаться. Он и не думал раньше о таком. Не представлял, что его можно касаться так развратно и сладко. Володя сводил его с ума, заставлял принять и это — мучительно-томную смесь похоти и стыда. И Миша с радостью отпускал себя, раскрывался и просил большего. Когда горячий и настойчивый язык ввинтился в его тугой вход, Мише пришлось пережать свой член у основания, чтобы не излиться тотчас на собственный живот. — Володя, Володенька, — шептал он словно в горячке и ласкал самого себя, прося о большем. Отвечал Володя только лаской — успокаивающими поглаживаниями да такими движениями, что и подумать было раньше стыдно. Когда внутрь по вылизанному, раскрасневшемуся и влажному входу скользнул палец, Миша и звука не издал, только выдохнул резко. — Масло на столике, там… — махнув рукой, Миша откинулся на постель и сильнее развёл ноги, показывая, что готов на всё. Вид такого доступного и расхристанного друга будил в Нольде голодного и охочего до секса зверя. Володя быстро смазал себя маслом и пальцами приласкал дырочку, проник в неё одним и вполне свободно покрутил. Ждать больше сил не осталось, и Володя приставил член ко входу и надавил головкой. Вцепившись в одеяло, Миша закусил губу, чтобы не вскрикнуть и не напугать друга. В фантазиях всё было иначе, здесь же, ощутив, как распирает, раздвигает мышцы головка, Миша только успевал хватать ртом воздух и молиться, чтобы Володя скорее закончил пытку, и они перешли к чему-то более сладостному. Видя, что его действия не очень приятны, Нольде остановился и вынул головку, вновь сменив её пальцами, давая Мише возможность отдышаться и расслабиться. — Если тебе не нравится, — начал он, но тут же осекся, увидев глаза Стрелицкого. — Понял, не смотри так, Мишенька. Володя накрыл любовника своим телом и припал к губам, стараясь изгнать явно болезненные ощущения. От поцелуя Миша снова расслабился и уже сам обхватил Володю ногами, крепко сжимая, будто бока норовистого жеребца. И в этот раз, когда Нольде, вглядываясь Мише в лицо при каждом маленьком движении вперёд, осторожно проник внутрь, обжигающей боли уже не было. Только терпимый дискомфорт и гораздо более яркий восторг. — Давай, душа моя, ещё немножко, — шептал Миша и целовал везде, куда мог дотянуться. — Я хочу этого, как и ты, люби меня, Володенька. Нольде не мог ответить, голос его совсем не слушался, да и дыхание давно сбилось. Вместо этого он медленно погружался в узкое нутро и старался не испортить такое желанное соитие. Миша сам подавался бёдрами навстречу, впуская Володю до конца и замирая, глядя ему в шалые и полные любви глаза. — Никогда не отпускай меня, держи крепко. — Не отпущу, Мишенька, только сейчас, на секунду. И Володя вышел почти до конца, чтобы снова войти. Это было приятно — боль напополам с нарастающим наслаждением. Миша полностью доверился и расслабился, отдаваясь тому, кого любил и желал столько лет. Движения, сначала неуверенные и робкие, становились напористыми и сильными. Миша стонал, чувствуя, что меняется не только он сам, но и мир вокруг. Всё станет другим, как и они с Володей. Изменится их общее будущее, в котором они будут вместе. Пусть не на людях, но наедине. Переплетая пальцы с Володей и глядя ему в глаза, ловя губами чужие стоны, Миша немного повернулся и тут же ощутил ярчайшую вспышку острого наслаждения. От удивления он даже замер, но уже через мгновение снова двинулся навстречу, чувствуя, как от удовольствия дрожат ноги. Володя, поняв, что смог сделать Мише приятно, уже не останавливался и двигался смелее, резче и полностью себя отпустив. Это совсем уже ни на что не походило, но внутри закручивался такой вихрь наслаждения, что у Стрелицкого замелькали грозовые вспышки перед глазами, и он, едва прикоснувшись к себе, излился, сжимая внутри себя Володю. Нольде, кажется, сам удивился силе оргазма, накрывшего его от сокращения мышц Миши. Мелко двигаясь в нём и чувствуя, как друг сжимает его и тут же немного отпускает, Володя чувствовал себя выжатым и совершенно счастливым. Они загнанно дышали, лёжа на широкой кровати и глядя, как пляшут тени от камина на стенах и потолке. Дико хотелось пить и петь от счастья. — Как ты? — хрипло спросил Володя. — Не знаю, вроде живой, но такое ощущение, что не весь, — Миша рассмеялся и повернулся на бок. — Думаю, есть смысл вернуться в баню и захватить оттуда хотя бы один ящик шампанского. Моё мировоззрение только что очень круто изменилось. Счастливо рассмеявшись, Нольде поцеловал Мишу в плечо рядом с родинкой, которую только приметил. — Каким бы оно ни стало, я знаю одно — теперь мы оба гораздо счастливее. А как первый ящик уговорим, нас и вовсе нечем будет шокировать. Идём, Мишенька, у меня ещё на тебя большие планы.