Bless. This. Mess

                           В это сложно было поверить, но Тилиан, сам Тилиан Пирсон — живой экземпляр словарного определения законченного сердцееда, объект массового слюноистекания и главный увлажнитель фанатских вагин только что кончил от его члена в заднице.             Вау. Просто вау.       Мэсс неверяще пялился на раскинувшееся перед ним тело совокалиста, позабыв на время о собственных нуждах — а именно о пульсирующем, перетянутом резинкой члене, крепко стиснутым чужим анальным отверстием.       Ошибки быть не могло, все факты налицо: Пирсон вскрикнул, содрогнувшись всем телом — и вот оно, неопровержимое доказательство его гипотезы брызнуло вверх, каскадом брызг расплескавшись по несколько недель небритой груди.       Он трахнул — стоило отметить, успешно! — Тилиана Пирсона собственной персоной, а кроме как «вау» больше ничего и выдавить не мог.       Он… Мэсс, точно очнувшись, ускорился, понимая, что расслабленным и довольным Пирсон пробудет, скорее всего, недолго, но, к счастью, долго возиться не пришлось — сокращающееся колечко мышц, со всех сторон массирующее член, управилось почти само, добросив его до оргазма за три глубоких толчка.       Закончив не вытаскивая, он рухнул сверху, вовремя успев выставить руки по обеим сторонам размякшего тела.             — Только… — не разлепляя век, сипло пригрозил Пирсон, понемногу возвращающийся к пост-оргазменной реальности, — только попробуй кому-нибудь… проболтаться.             — Я могила, чел. — Джон, бесстыдно капая потом на чужой живот, только и мог, что пообещать. — Я, блять, могила…

×××

      Произошло всё весьма неожиданно, если не сказать совершенно спонтанно.       День тогда выдался, мягко говоря, душным. А говоря откровенно, душным прям пиздецки. Это был тот самый тип душных дней, когда тебе душно настолько, что единственным твоим желанием представляется найти себе тенёчек для уединения и, свернувшись старой больной собакой, просто отбросить коньки и никогда, никогда-ни-ког-дашеньки больше на эту адскую сковородину под названием Невада не возвращаться.       Ты даже не думаешь, что уже меньше чем через неделю жары не будет, и вспомнить о ней никто не вспомнит, но в момент удушающей духоты тебе как-то похер — тебе просто хочется, настрадавшись, помереть.       Этот особенный день — по-особенному душный и концентрированно наполненный неожиданностями — приключился в самый пик августовской жары, на фестивале. И ничего, казалось бы, не могло быть лучше, чем застрять в пустыне в тридцати-с-чем-там-градусную жару со строжайшим лимитом на водные процедуры и воду в принципе.       Радовало разве что то, что париться и валиться в обморок под палящим солнышком на сцене предстояло не Джону и его банде, хоть и радость в его состоянии была едва ли заметной. Давать концерты в первые дни коллективно отказались, аргументируя тем, что в этот раз приехали преимущественно отдыхать душой и релаксировать телом. И если это считалось отдыхом, то отдыхом Джон и занимался, прячась от общего веселья подальше и к тени поближе.       «Отдыхая» он отсиживался у дорожного трейлера, укрываясь под лавсановым козырьком, соединяющим бочину трейлера с расставленной палаткой, запахнутой на замок, и костерил такой концепт релаксации всем запасом непечатной брани. Кто и зачем в такую погоду прятался в ещё более душном месте Джона волновало мало.       Алюминиевый корпус пыхал полуденным жаром, хоть под открытые лучи тот не попадал с момента отключения двигателя. Джон чувствовал его всем телом, хоть от прямого контакта с раскалённой жестянкой на колёсах его разделял слой полосатой майки, спинка тряпичной раскладушки и дистанция в добрые футов пять.       Возвращаться внутрь до полуночи грозило букетом отнюдь не прельщающих последствий: от удушья, ожога лёгких и полной отключки, до комбинации первого со вторым и другие прелести, рассуждать о которых заблаговременно тоже не очень-то хотелось. Закрытые пространства на такой жаре — аналог смертного приговора, обрекать себя на который по доброй воле не тянуло никого.       Ночью жара спадала градусов на пять, но ни песок, ни воздух за это время остыть не успевали, потому о полноценном отдыхе не могло идти и речи. Сомкнуть глаза удавалось на часок-другой — не более, охладить собственную тушку, обтереться влажными салфетками (ведь если тратить их днём, запасы кончатся ещё до наступления сумерек), отдышаться, да и в общем-то… всё. Как отшучивался на злободневную тему Уилл — «не охлаждаться сюда пёрлись, неженки!».       Свон, к слову, и был тем самым знатоком на всю компанию, кому доводилось бывать на Бёрненмэне уже не в первый раз. Именно он предупредил о погоде заранее и притащил в тесный трейлер дополнительный холодильник, забитый исключительно водой, пивом и пакетами дроблёного льда, масштабов которых Джону до этого момента встречать не доводилось.       «Необходимость» — сказал. И не соврал ведь, без запасов охладительно-прохладительного они бы точно и дня не протянули… Мэсс послал в никуда своё мысленное спасибо, вновь присосавшись к порядком отогревшейся в руках бутылке минералки.       Мочевой пузырь болезненно потягивало, но путешествие до сортира в ближайшем из трёх конвойных трейлеров он оттягивал как мог. Количество ранее выкуренного приглушало зов физиологии, но заткнуть его, к величайшему сожалению, было не в состоянии.       Песок за пределами треугольничка, сформированного углом трейлера и краем растянутой палатки, дымился похлеще раскалённой обшивки за его спиной, а потому от одной только мысли о том, что для справления нужд ему придётся пробираться через поле из триллиарда песчаных мин, по лбу катились новые капли, подгоняемые предвкушением неминуемой прогулки по девятому Кругу Ада.       И всё же за пределами оазиса спасительной тени кипела жизнь — счастливые, пьяные от довольства и неограниченного количества спиртного бёрнеры-отдыхающие, раздетые почти до трусов, обвешанные остатками костюмов и украшений и обмазанные кремом с ног до головы, словно клоны шрековского Носферату, слонялись по пустыне, прикрывая максимум макушки от неизбежного в таких условиях теплового удара.       В глазах затроилось от одной только мысли о том, чтобы по собственной воле скакать по песку и радоваться летнему денёчку. Джон стиснул бутылку, вливая в себя последний глоток.       Развлечений имелось предостаточно — за сутки пустыня обросла объектами массового энтертеймента, самопальными архитектурными свершениями, фудкортами на топливе из чистой филантропии и даже единственным и неповторимым, слепленным из говна и палок, бассейном, к которому подходить было почти так же опасно, как и к точкам раздачи пропитания — на третий день вода нагревалась до состояния подостывшего супа, да и визуально от него отличалась немногим. Первая сотня человек, успевшая занырнуть в прохладную водицу, за полдня оставила в ней кучу грязи и полный артхаус под стать мероприятию — от всплывших экскрементов до пластика и кусочков декораций.       И если в первый день бороться с желанием искупнуться было тяжеловато, то на третьи сутки настрой отвалился как-то сам собой.       Неподалёку от бассейна громыхали басы, со сцены голосили какие-то ноунеймы, не первые и не последние, чьи имена Мэсс не запомнил и после нн-го прочтения брошюры. Он и остальные Гэвины по сценарию выступали на четвёртый день, а пока что ребята всем составом имели полное право вволю напитаться духом первобытного отрыва.       Приехали они компанией человек в десять-тринадцать, Джон не был уверен в точном количестве, ведь сам он тусовался исключительно в одном фургоне, не интересуясь соседями по остальным.       Уилл с его новой девчонкой, Мэтт с его сестрицей, Тим, Серж, Дрю и Тилиан — последние в единичных экземплярах — были тем самым минимумом участников, с именами и численностью которых Джон был ознакомлён, с остальными же он как-то даже и не пересёкся, ведь остальные, да и знакомые тоже, практически двадцать четыре часа резвились на открытом воздухе. А он как последний кайфолом отсиживался в тени, уповая на минус в прогнозе погоды, посмотреть который с одной мигающей полоской интернета было в той же степени проблематично, как и добраться до толчка, не приплавив к ступням подошву кедов.       Минуты на циферблате медленно подползали к половине пятого, а это значило только одно — до наступления темноты осталось всего ничего, а по темноте, если её дождаться, можно и приключений на отсиженную за день задницу поискать…       Замок на палатке, смеясь женским голосом, со свистом съехал вниз, а вслед за голосом высунулся голый, доселе незнакомый Джону парнишка на десяток-другой моложе положенного. Махнув рукой в знак приветствия, мальчишка тут же юркнул обратно, сообразив, видимо, что вылез не с того хода. Женский голос разразился пошлым хихиканьем, быстро затихшим в суетливой возне.              «И кому вообще хочется трахаться в такую погоду? Ещё и в таком месте...»       Джон отмахнулся от поспешного вывода, возвращаясь к созерцанию цифр на часах, мысленно оттягивая прогулку до сортира и притягивая наступление темноты, вяло размазывая пыль по потухшему дисплею и постепенно проваливаясь в поверхностный сон.       Если он приехал отдохнуть душой, то почему бы и не вздремнуть, если других расслабляющих альтернатив на ближайшие часы не предвидится?..

×××

      От шлепка по коленям веки распахнулись сами собой, а сердце пинпонговым шариком зашлось не столько от испуга, сколько от спонтанности нежданного пробуждения.             — Че-ел! Ну ты даёшь, ну-у-у ты капе-ец!.. — Тим, склабящийся во все тридцать два, по всей видимости, должен был представлять собой альтернативу здоровому сну в нездоровой атмосфере.       Джон поморщился, пытаясь проморгаться, но Фирик с его ошалелым оскалом так никуда и не делся.             — Подъём-подъём, проснись и пой!       За здоровым отдыхом окружение приятно преобразилось — духота заметно спала, небо перекрасилось в мутно-чернильный, песок перестал дымить… Разве что мочевой теперь походил на тикающую бомбу, времени на обезвреживание которой отвели до фатальной катастрофы мало.             — Ты же не спать приехал, ну! — На колени вновь обрушились два поочерёдных шлепка, Тим навалился на него всем своим скромным весом, ясно давая понять, что огоньки за стёклами очков разожглись не иначе как творениями химической промышленности.             — Мы с Энди отпадное место нарыли, ща… Я тебя щас отведу, там классно, и ребята там классные!       Джон собрал фразу буквально по кусочкам, не переставая подслеповато морщиться на каждом слове.             — Пошли, пошли давай!..       Ещё один удар колени выдержали с трудом, а раскладушка жалобно скрипнула под натиском экстазийного энтузиазма. Будь у Мэсса белый флаг, он бы непременно им помахал, но флага не нашлось, потому в воздух взлетели руки:             — Да подожди ты… дай отлить хоть!..       Ожидание Фирику явно далось с трудом, но пара минут пробуждения и быстрого облегчения на Мэссе сказалась положительно, если не убедив тащиться на другой конец пустыни, то как минимум заинтересовав, но на детальный рассказ Тим распинаться не собирался — Джона просто дёрнули за руку и ткнули в сторону дальней вывески с кабаньей головой, сложенной из светодиодных трубок всех цветов радуги.       По дороге расспросить тоже особо не удалось, потому Джон постарался разузнать как можно больше на остановке у одного из фудкортов, подобрав две бесплатные кесадильи и прохладный зелёный чай.             — Там курят травку и играют на желания! — Тим, глотая ужин практически не жуя, жестикулировал куда экспрессивнее привычного.       Покурить Джон против не был, а вот от того, что связано было с компанией и желаниями старался обычно обособиться. Играть накуренным, правда, было почти безопасно — в таких условиях что оригинальность, что адекватность сводилась к нулю, потому бояться было нечего. Терять, в принципе, тоже — по этой самой причине он и не стал перечить.       Или это было какое-то сверх меры обострившееся чутьё на приключения, жажда которых ожидаемо активизировалась к вечеру?..       До кабаньей головы пробирались минут пятнадцать, заправившись ещё и турецкими сладостями по пути. Жить и развлекаться без необходимости платить было как никогда легко и приятно!       Тим на детальный рассказ так и не созрел, но основных деталей Мэссу вполне хватило, чтобы определиться, чем он будет развлекать себя остаток вечера.       Кабаньей головой, других опознавательных знаков по периметру которой так и не обнаружилось, оказался ещё один фургон с импровизированным вторым этажом, слепленным из балок и клеенчатых штор, да и в общем и целом место походило скорее на транспорт, чем на самостоятельную развлекательную площадку. Сразу видно, кто решил не оригинальничать.       Главным источником света снаружи служила неоновая голова, а о том, что творилось внутри, Джон мог только гадать.             — Эй-оу, сто-оп, стоп, стоп! — в полуметре от входа «вышибала» ростом с жирафа, толщиной немногим больше жирафьей шеи, выставил расписанные каракулями руки, преграждая путь. — Сначала надо тебя пометить!       Джон боковым зрением зыркнул на Тима, за которым увязался второй контроллёр, образ которого с «вышибальным» тоже вязался не шибко, и, удостоверившись, что всё идёт по плану, кивнул жирафу, протягивая руку.             — Правила, — прогоготал тот, выуживая из набедренной сумки малярную кисть и выверенным движением макая её в один из сегментов палитры, зажатой в свободной руке, — В темноте видно только марки, лица не помнит ни-и-и-икто…       По щеке, игнорируя протянутую руку, мазнуло что-то тёплое. Вышибала панибратски обдал свежую марку пивным дыханием, подсушивая краску.             — Готов! Ты сегодня — синий круг. Держи в голове.       Джон не успел и отшутиться, как Фирик подтолкнул его под лопатки.             — Я — зелёный клевер.       Джон и сам успел заметить — Тима обмазали по трафарету, влепив четырёхлистный клевер прямо на лоб.             — Что за херь, это всё зачем?..             — Я же говорил! — Тим хлопнул его по плечу, отворяя дверь, — Там весело!             — Ты говорил только про курево и азартные игры.             — А это всё туда же!       Стоило двери захлопнуться за спиной, как Мэсса с ног до головы окутал дым. Вязкий, спёртый, марихуановый.       Тесный, слабо освещённый коридор вёл к секции, скрытой за плотной портьерой. Вокруг было удивительно тихо — ощущалось присутствие людей, негромко гудела музыка, но ни источника звуков, ни других играющих не наблюдалось.       Фирик уверенно потопал вперёд, заманивая Джона в недра фургона своим светоотражающим самураем на спине футболки.             «Зелёный клевер…»       На крайняк, если станет совсем уж не по себе, он всегда сможет найти зелёный клевер на знакомом лбу. Если, конечно, там каждого второго так не расписывают…       Тим отодвинул портьеру нарочито медленно, скрипя ржавыми люверсами — видно, для привлечения внимания, и даже не напрягая глаз, Мэсс убедился, что света в основном помещении не было.       Как только штора вернулась в своё исходное положение, взявшийся из ниоткуда луч фонарика указал новоприбывшим на два пустующих места в плотном кругу человеческих силуэтов, посветив так, чтобы лица сидящих оставались в загадочной тени.       Сидящие тут же зашевелились, уступая дорогу. Джон уселся на подсвеченную фонариком подушку, по-турецки подогнув колени.             — Выглядит по-сектантски. — шепнул он Тиму, устроившемуся по левую сторону.       Тот ответил смешком, всем телом вытянувшись к одному из стоявших в центре круга бонгов.             — Какие правила?.. — не поднимая голоса, полюбопытствовал Джон.             — Курево на всех. Бутылку, — Тим глубоко затянулся, кивнув головой на ещё один загадочный предмет, окружённый бастионом из человеческих коленей, — крутят первый раз, когда выбирают загадывающего, второй — когда исполняющих. Загадывает один, выполняют двое. Тот, на кого укажет первый раз… — Он снова затянулся, ещё в процессе передавая бонг соседу по левую сторону, — думает, пока бутылка крутится во второй раз. Остальные сидят и не вмешиваются… — остаток инструктажа прошелестел куда-то в щёку. — Просто так встать и уйти нельзя, только отлить разве что, и то тогда, когда не твоя очередь крутить или выполнять… Понял?             — Примерно.             — Пойдёт. Мы готовы. — Тим махнул рукой, давая старт.       Продолговатый предмет, оказавшийся никакой не бутылкой, а палкой из фотолюминесцентного пластика, светящейся, как и всё остальное, раскружила одна из безликих рук.             — Синий ромб. — прозвучало из темноты.       Палка закружилась снова, пока Джон искал кого-то с синим ромбом на лице.       За короткий промежуток вычисления двух счастливчиков, отданных на растерзание «ромбу», Мэсс успел разглядеть остальных.       Всевозможные геометрические фигуры, серпы-полумесяцы, тучки, сердечки, кружочки, собачьи лапки, мазки в форме ленточных червей, спиральки и кривые камабоко — всё, на что хватало воображения вышибал с их забитыми до непроходимости творческими жилами.       Идентичных меток Джон, к своему удивлению, не насчитал. Повторялись формы, но цвета и расположение на лицах не совпадали ни у кого.             — Белый круг, зелёное сердце. — голос из толпы звучал неподобающе серьёзно — настолько, что пробивало на смех, но никто не издал ни звука.             — Круг и сердце. Кру-у-уг… — на это раз голос прозвучал совсем неподалёку. Говорил Ромб. Ромб без видимого лица и тела, но сидящий, по примерным подсчётам, через восемь пар коленей. — Круг — будешь петь. Сердце — задавать бит. А петь ты будешь… — напряжённая тишина подхватила задумчивое бульканье бонга. — Петь ты будешь «Girls just wanna have fun», Синди Лопер. С зажатым носом, на высоких нотах… Заржёшь — проиграл.       Инструктаж завершился на том, что Ромб сам решит, когда тормозить ансамбль.

×××

      За очередью глубоких затяжек прошло ещё пять «испытаний». Влиться в поток оказалось совсем нетрудно, а смеяться над происходящим — особенно легко под каннабисовым дымком и подбадривающими возгласами со всех сторон…       Прошлые участники имитировали светскую беседу двух британских аристократок, играли в палка-ножик-банка-пива, что-то импровизированное на мотив камень-ножницы-бумага, общались на разных языках — слово за слово, кто что знает, но не дальше «привет», «доброй ночи» и «где тут найти банкомат?», глушили жидкости всех оттенков ополаскивателей для рта и многое другое — всё на слабо, не задаваясь вопросами.       Доверие в кругу неразличимых в полумраке лиц было до жуткого абсолютным, а время в такой компании летело совсем незаметно.       Рыжий след собачьей лапы, коему выпала ведущая роль, с испытанием определялся особенно долго. Судя по сосредоточенным вдохам-выдохам и нерешительной подаче, лапкой была девчонка.             — Синий круг… — под несмело-незлобивым тоном «бутылка» притормозила, совершив лишь пару оборотов.       И вот ведь совпадение, один из концов смотрел в аккурат Джону на колени.             — И-и… Жёлтый треугольник…       Взгляд, зацепившись за «бутылку», пересёк игровую площадку, добравшись до коленей второго везунчика.       Напарника по клоунаде, подумалось Мэссу.       Его оппонент, какого бы пола тот ни был, сидел почти напротив, и тоже безошибочно попадал под прицел противоположного конца «жезла правосудия».             — Вы-ы… Хм-м, вы-ы-ы-ы… — Лапка зацокала языком, вороша в своём котелке самые остроумные шутки и самые потаённые фантазии.       Джон шумно прикурил от бонга, словно набираясь смелости перед решающим рывком.       Никто из сидящих не пытался ускорить процесс. Время словно остановило свой ход. Все сидели тихо, почти не дыша — в коллективном сосредоточении.             — Круг, — в конце концов, чеканя слово за слово, изрекла «инквизиторша», — соблазни Треугольника. Соблазнишь успешно — целуй!       Вот тут-то Джон и не сдержал смешка.       Оппонент заёрзал на месте, не выдавая нервозности, нет, как раз наоборот — покорно придвигаясь поближе к центру, спихнув прочь с дороги злосчастную «бутылочку».       Широкая ладонь, засветившаяся в красноватых отсветах, не оставила и тени сомнения — пол оппонента совпадал с его собственным.       Дело запахло жареным…       Круто? Не круто.       Но куда деваться.

×××

      По лбу заскользила горячая капля. Запетляла, огибая контур брови, заползая в паутинку прищуренных век, и, щекотливо задержавшись, сорвалась вниз по щеке.       Следом за первой по проложенной влагой тропе спешила вторая и уже собиралась третья, замерев на стартовой позиции.       Капля за каплей.       Удар за ударом.       Пульс гулом отдавался в висках, пока Джон из последних сил пытался слепить подкат из говна и палок, в настоящий момент отождествляющих содержимое его черепной коробки.             — Я… мк-кхм, куплю тебе выпить, — прочистив горло, он даже не дал себе подготовиться, вознамерившись поскорее со всем покончить, — я куплю тебе выпить сколько захочешь, а ты… ну, дашь мне свой… номер.       Говорить приходилось громче тональности уровня «сексуально», но марихуановая хрипотца задавала неумелому пик-апу нужный оттенок.       Фигура напротив выжидающе помалкивала. Хотя бы не ржёт — и то ладно.             «Прости, мужик, я тоже не кайфую…»       Мэсс придвинулся ближе, пока до смешного мокрые ладошки не упёрлись в чужие колени. Чуть ниже шортов, кожа в кожу… Теперь-то невезучий аноним точно знает, что Мэссу не по себе — от «просто так» ладошки не потеют. Уж точно не у нормальных людей, уж точно не до такой степени.             — Это будет справедливая сделка за внимание… такого… красавчика…             «Джо-он, ёбаный стыд! Неужели ничего лучше не?..»             — Согла-асен, — подал голос оппонент, по всей видимости, не в силах выносить пытку заученными слово в слово строчками из самоучителя по провальному флирту, — но зачем тебе мой номер, если я здесь прямо сейчас?..       От звучания сипловатого голоса, вдруг раздавшегося прямо над ухом, Джона обсыпало мурашками с ног до головы. Реплика попала в цель — уши запылали позорным румянцем.       За три, без пяти четыре прожитых десятка Мэсс ещё никогда не пытался пикапить мужчину. И никогда не давал мужчине повода пикапить себя, но вот это… Это выходило на беспрецедентно новый уровень неловких ситуаций. Прямо напрашивалось возглавить пьедестал неловкости с медалью за первое место.             — Акх-кмх, я… — связный ответ разлетелся по ветру, стоило незнакомой ладони пройтись по липкому плечу, очерчивая бицепс нажатием пальца. — Я… г-ну… номер мне нужен был дл… для…             Вверх. Вниз… И вверх…       Как тут можно хоть что-то соображать?!             Вверх… Вниз…       Мурашки бежали следом, поспевая за движением руки, точно мелкими градинками осыпая кожу, и выдавая его, застывшего в необъяснимом удовольствии, с потрохами.       Переступая пальцами, ладонь подбиралась к шее, к насквозь вымокшему затылку, начисто выбивая его из колеи пространного резонёрства.             — Мой номер уже у тебя в кармане… — оппонент, без возражения давая пропустить ход, по меркам дешёвого околобабского кокетства справлялся неоправданно достойно. — Ты меня заинтриговал… Думаю, мы можем познакомиться… поближе…       «Поближе» опустилось до шёпота, накаляя обстановку так, что огонь занялся уже на щеках. Чужие губы подлетели непозволительно близко…       Мэсс не успел и шарахнуться, как его, ошарашенного и обезоруженного, щипком ухватили за подбородок и в этот же миг втянули в самый мокрый, самый киношно-порнушный на его памяти поцелуй…       Когда же он вновь смог дышать собственным носом, в висках барабанила кровь, голова остаточно звенела, а щёки… На щеках теперь можно было без труда приготовить барбекю любой степени прожарки!       К ушам, вот-вот готовым выпустить по столпу дыма из каждой раковины, руки потянулись сами собой, пытаясь прикрыть хоть что-то, только вот уши не были главной проблемой. Было бы даже лучше, переключись всеобщее внимание на гейзер из ушей.       Главной проблемой стал внеплановый стояк, нарисовавшийся быстрее, чем Собачья Лапка озвучила на исполнение свои влажные фантазии.       Джон в панике отпрянул — подальше от стыда, подальше от центра, подальше от чёртовой бутылки!..       Присутствующие улюлюкали, хлопая в ладоши — хлеба и зрелищ хватило на всех… Внезапная смена направления пришлась по вкусу, казалось, каждому.             «Боже. Боже-боже-боже, какая тупость!..»       Мэсс, ничерташеньки не соображая, отполз обратно, отталкиваясь от пола и руками, и ногами — в позе переломанной каракатицы из лучших бодихоррорных кинолент. Никто даже и не заметил его трусливого побега — до чего эффектным произвёлся фурор!             — Отпадный номер, ребята!             — Парни, супер! — безликая толпа как могла выражала своё довольство.       И никого не волновало, что он не справился. Никого — даже его самого.       Он бы в жизни не полез целоваться — уж точно не так. И не при таких обстоятельствах!       Овации не утихали ещё некоторое время, пока он в смятённых чувствах ретировался вглубь разомкнувшегося ряда. Пара ладоней одобрительно хлопнула по плечам, чей-то далёкий голос не постеснялся поздравить вербально, на что в голове зародилось желание возразить — поздравлять не с чем, он ведь почти провалил задание. Не он поцеловал, нет, он не справился, это его поцеловали!..       Ещё одна рука потрясла за плечо, как вдруг до него снизошло — осознание точно водой окатило: это что же, Треугольник его, получается…             Спас?..

×××

      Бутылочка, не задерживаясь дольше положенного, продолжила вращение в центре круга, но Джону было уже не до этого. Он невидящими глазами пялился перед собой — туда, где отсиживался его недавний оппонент, теперь известный как спаситель-вызволитель, силуэт которого вдруг принял пугающе знакомые очертания…       Не может быть.       Так не бывает — сознание шутит какие-то шутки…       В горле клокотала одышка, скулы так и продолжал клеймить предательский румянец, а руки, даже лёжа на на коленях, тряслись, точно у паркинсониста, придя, казалось, в абсолютную неработоспособность.       Наилучшим доступным в сию секунду решением показалась очередная глубокая затяжка до звёздочек над головой. Ему нужно было переключиться, отвлечься, забыться — сделать хоть что-то. Занять руки, ноги, голову. Ещё лучше, если всё сразу.       Звучно чиркнула зажигалка.       Булькнул заполненный резервуар.       И заправленный бонг одобрительно заурчал под касаниями мокрых пальцев.       Джон затянулся одним неразрывным вдохом — так, что распёрло лёгкие; так, что рёбра ощутились стальной решеткой, тесной-претесной клеткой. Затянулся ещё. И ещё… Пока не почувствовал, как комнату вокруг него медленно затягивает в воронку.       К горлу подобрался тошнотный ком. Находиться в кругу таких же укуренных лудоманов сделалось до рвотных позывов тяжело. Духота, нервозность и непроглядный марихуановый саван лишали посиделки тех скудных остатков удовольствия, в изначально имевшейся природе которых Мэсс уже не мог не сомневаться.       Пихнув Тима локтем и бросив в его направлении нескладное оправдание, Джон задним ходом — отклячившись, на четвереньках — выполз из круга, пока очередная пара обречённых своим же азартом страдальцев на заказ развлекала собравшихся новым номером.       Никакое правило он не нарушал, а потому и по тихому слиться ему никто не воспрепятствовал.       Оказавшись на безопасной дистанции, он со вздохом подпёр лбом ближайшую стену, переводя всё ещё не утихомирившееся дыхание.       Духота понемногу ослабляла хватку, и уже через пару глубоких вдохов он успокоился окончательно, запечатав вердикт всей развлекаловки уверенным «да пошло оно всё!».       Глупо париться из-за какого-то… Какой-то… Да что б его!       Он даже обозвать это приключение не мог. Стоило попытаться, как в голову тут же лезли чужие губы и собственный так и не улёгшийся стояк, на каждое отрицание противоречиво подёргивающийся в удушливой темнице уже пропитавшегося потом белья.             «Ну и хер с ним! Ну встал на мужика. Ну встал и встал, с кем не бывает?..»       Подпирая стену лбом, донельзя увлечённый телепатической дискуссией с собственным членом, Мэсс канул куда-то в астрал. Да настолько, что разница атмосферного давления между реальностью и застрявшей в астрале башкой заложила уши — ведь как иначе мог бы кто-нибудь объяснить, что шаги за своей спиной он не то что не почуял, не услышал даже!       Ладонь схватила за плечо, рывком, без тени сомнения целенаправленно, отлепив от стены.             — Ты-ч чего себе?..       Он приготовился было к конфронтации с кем-то укуренным, незнакомым и буйным, последнюю характеристику тотчас, подобно хамелеону, переняв на себя, но злоба задержалась ненадолго, а точнее сменилась паникой чуть ли не сразу.       Сменилась не при виде агрессора-укурыша, не от кулака размером с фрисби, а, к вящему удивлению, при виде Тилиана — человека, встреча с которым в этот самый миг в этом самом месте даже в фантазии ожидалась меньше всего.       Сам же Пирсон, не удосужившись ни словом его поприветствовать, ни рта раскрыть не дав, кротко кивнул в сторону двери, и тут же, не дожидаясь возражений, потянул в обозначенном направлении — так, что ноги в петлю переплелись, и как в ускоренной перемотке понеслось всё остальное:       Дверь захлопнулась.       Щёлкнул выключатель.       Джон мог только рассеянно щуриться в полумраке единственной полудохлой лампочки под потолком. Ни окон, ни света. Из какой-никакой меблировки только раковина, хлипкий столик да толчок в уголке… и Пирсон с хрен пойми чем на уме.             — Может, объяснишь?..       Тилиан, с первых секунд нежданной встречи ведущий себя страннее некуда, пару раз едва ли не бегом метнулся от двери, проверяя щеколду, к столику, всем весом надавливая на край, отстраняясь, и снова давя.       — Ведёшь себя как невменяемый. Хочешь поболтать — давай где-нибудь… не здесь… — объяснять нарастающую тревогу ему не хотелось ни себе, ни Тилу, который так и продолжал тестировать на прочность единственный предмет мебели.       Вечер и без Пирсона выдался сумасшедшим! Джон, сытый по самое горло, рассерженно дёрнул за ручку разок-другой, до того, как сиплое «Эй!..» окликнуло его со спины.             — Ну чего ещё, чел?!       Разозлённую физиономию встретила дичайшая картина: Тилиан… Тилиан, мать его, Пирсон как последняя шлюха раскинулся на столе, сигналя стояком, точно регулировщик на магистрали.       В какой момент тот лишился футболки и шортов Джон не знал, зато прекрасно понимал, в какой пропал его собственный дар речи.             — Чел, ты… Ты совсем обдолбался, да?..             — Я думал, тебе хотелось продолжения. — Пирсон будто бы равнодушно передёрнул плечами, позы при этом не меняя.             — Чего?..             — Продолжения.             — Мне?..             — И не только.             — Че… чего?             — Повторяешься.             — Ты, блять… Я не по—… какого хрена?!             — Своё «чего?» ты уже задавал. Давай что-нибудь поновее. — не в его положении было бы насмехаться, но именно этим Пирсон и занимался, вперившись в Джона на удивление трезвым взглядом чуть подёрнутых марихуановой розоватостью глаз.       Мэсс по-киношному шумно сглотнул и размашисто моргнул, в надежде наладить по всем меркам разорванный контакт со слухом, зрением и всем, что могло было так или иначе отказать, загнав его в тупик сложившейся конъюнктуры.             — Шанса лучше не представится, — методично продолжил Пирсон, глаз с него не сводя, — да и ждать не то чтобы хочется. Я, по правде сказать, уже давно об этом подумывал. Фантазировал даже, если можно это так… преподнести…       Джон, взятый оторопью до состояния частичного паралича, сделал первый шаг навстречу, не прекращая недоверчиво щуриться.             — Ты. Я. Где-нибудь быстренько, пока никто не видит…       Чем ближе Джон подходил, тем суше делалось в горле, тяжелее в штанах, а в голове, уже почти примирившейся с мыслью о собственном помешательстве, разрасталась, зияя, всепоглощающая чёрная дыра.       С каждым шагом верить в происходящее становилось проще, ведь с каждым шагом он всё сильнее уверовал в то, что голый Пирсон в непонятном сортире — плод его укуренного воображения, наркоманская фата-моргана, какой-то хитровывернутый глюк в системе, что, безусловно, тянуло за собой вопросы, но на момент насущный больше утешало, чем тревожило.             — Так что?.. — не заставил себя ждать очередной вопрос, — Если нет, то, ладно, забудем… Я накурился. Ты накурился… Поиграли, полизались, да и хватит. Я, может, и правда тебя не так понял.       Тон, несмотря на то, как менялось сказанное, оставался всё таким же: Провокативным. Соблазнительным. Да что там, откровенно сексуа-…             — Ты предлагаешь… — к этому моменту Джон подобрался к столу уже на расстояние без одного шага вплотную. — Ты предлагаешь… что?             — А на что похоже?..       Улыбка расцвела пуще прежнего, будто этого вопроса и ждала.       На расстоянии руки Джон мог разглядеть всё и даже больше: играющие искорками глаза, расползшиеся почти за пределы радужки зрачки, слегка раскрытые губы, подёргивающуюся головку члена, окольцованную крайней плотью и манящую проступившей у отверстия уретры капелькой смазки…       Организм всё решил за него, перенаправив поток крови от вялосоображающей головы к паху, заключив, видимо, что кровоснабжение мозга, когда перед тобой такая экспозиция — дело не первой важности.             — Впечатляет?       От вопроса Мэсс дёрнулся, словно усаженный на электрический стул, что пробило Пирсона на похабный смешок.             — Ты не стесняйся, потрогай. Зачем изучать глазами, когда можно всё прощупать более… детально.       Теперь, убедившись в работоспособности зрительного аппарата и непосредственной материальности Пирсона, Джон ухватился за куда менее приятную, в разы более параноидальную мысль: над ним решили пошутить.       Всё… это — чья-то нездоровая, извращённая шутка. Пранк, который явно должен был, но всё ещё не вышел из-под контроля.       Не успел он толком сформулировать ни причины, ни следствия своих подозрений, как Тилиан вновь ухватился за него, на этот раз потянув не за собой, а на себя, вынуждая по-телекинезистски выставить раскрытую ладонь в попытках удержать равновесие.       Красота. Теперь Джон, заслоняя спиной единственный источник света, нависал над ним, одной рукой упираясь в стену прямо Пирсону над головой, а второй, стиснутой крепкой хваткой и этой же хваткой ведомой, двигался вниз по рельефному животу.       Тилиан, продолжая управлять его безвольной кистью, смотрел снизу вверх, смотрел с особым запалом — вызывающе, приглашающе, до чёртиков развязно. От такого взгляда Джону жуть как хотелось зажмуриться и растереть глаза — настолько всё казалось сюрреальным.       Да, они оба были не в себе.       Это же очевидно.       Пранк то или что похуже, Тилиану стоило отдать должное — уж шибко натурально (сатира так и плещет!) тот держался. Под таким взглядом Джон и правда ощущал себя… желанным?       Пальцы, по чужой наводке опускавшиеся всё ниже, огладили вздувшиеся венки, словно лозой оплетающие ствол, после чего хватка разжалась, высвобождая запястье и возвращая Джону контроль над собственными движениями.       Подушечка пальца мазнула по головке, собирая на себя скопившуюся смазку и тут же одним круговым движением растирая ту по уздечке.       Пирсон шумно выдохнул.       Мэсс судорожно вдохнул.       Точно по очереди, не обменявшись ни звуком, ни взглядом.       В конце концов, если это пранк — ничего не мешает ему подыграть… Разве нет?       Стало быть, раз Тилиан решился на такие выходки, то терять тому тоже нечего.       Кулак, не сходя с уже проложенного пути, сомкнулся на головке, стиснув упругую плоть, и, вовлекаясь в ряд возвратно-поступательных движений, вышел на уверенный темп.       Тилиан, не распрямляя коленей, лишь шире раскинул ноги, предоставляя Мэссу, вполне авторитетно перенявшему бразды правления, достаточное пространство.       Джон, не теряя основного фокуса, наблюдал за тем, как тот, шумно дыша, закусывал губу, выгибая шею так, что затылок ударялся о стену; исподлобья созерцал, как широкая ладонь смахивает со лба рассыпавшиеся пряди, то и дело с силой оттягивая те назад и выгибаясь уже всем телом.             — Нравится, да?..       Он совершенно не планировал комментировать, но собственное возбуждение заговорило его голосом.       В ответ Пирсон лишь замычал, оставляя ответ открытым для интерпретации.             — Кто бы мог подумать… — рука, осмелев, нырнула под колено, приподняв ногу так, чтобы та без особых усилий разместилась у Джона на плече.       «Уж сам-то точно не мог»             — …что ты окажешься такой сучкой…       «Бог. Ты. Мой»       Внутренний голос, диссоциируясь от эха голоса, звучащего в ушах, пораженно охнул, когда горячая ладонь накрыла его промежность, жадно сжимая пальцы на уже окаменевшем стояке.       И с этого момента как в тумане: одежда вместе с сомнениями и неловкостью срывается вниз — шорты с бельём бесформенной горкой сползают на кеды, майка летит куда-то за спину, а на ладони оказывается вложенный чужой рукой конвертик презерватива.       Пальцы уже не дрожат, когда раскатывают маслянистый латекс по члену и выжимают сверху щедрую полоску лубриканта, дрожат лишь колени — и то ненадолго — когда налитая кровью головка упирается в приглашающе расслабленное отверстие.       Ни туман в голове, ни тонкий слой резинки не мешает прочувствовать опоясывающий, прошибающий от ушей до поджатых пальцев на ногах жар, когда Джон проникает на добрую половину, подталкиваемый нетерпеливо скулящим Пирсоном. Обилие смазки делает движение плавным, естественным — от переизбытка ощущений буквально звенит в ушах.       Они встречаются взглядами — и Джон не узнаёт глаза напротив: дикие, голодные, безумные… Он боится представить, как выглядит сам.       Бёдра, абстрагируясь от всего остального, набирают темп, и вот от начальной осторожности не остаётся и воспоминания — он вколачивается в податливое тело так, словно это его последний секс на этой земле; будто в затылок вот-вот влетит пуля, будто таймер вот-вот отсчитает последние секунды.       Но нет ни пули, ни таймера — есть только ощущение безграничного, концентрированного, липкого как смола, обжимающего член со всех сторон тепла; есть только губы, шепчущие в никуда любую похабщину, какую только можно вообразить; только его пальцы на выступающих уголках тазовых костей; только давление перекрещенных голеней на пояснице — почти болезненное, но недостаточно отрезвляющее, чтобы менять положение тела.       Подошва скользит по полу, и Джон, рыча от недовольства и довольства одновременно, нетерпеливо переставляет ноги, взваливая колено прямо на столешницу и забрасывая длинные ноги Пирсона себе на плечи — так, чтобы основной вес оказался прямо на нём.       Тот поддерживает инициативу гортанным мычанием, поводит бёдрами, укладываясь поудобнее, покорно распластывается по столу и, возвращая зрительный контакт, открыто ублажает себя рукой, то и дело задевая пальцами то границу резинки, то шлёпающую по ягодицам мошонку — до чего выходит дотянуться.       Джон переводит взгляд с лица на напряжённую грудь, блестящую от непросыхающей влаги даже при слабом освещении, на перекатывающиеся под кожей волокна мышц, на собирающуюся в ложбинке пресса бусинку пота и ниже — на стиснутый кулак, поплавком дергающийся то вверх, то вниз, на свой собственный член, с нечеловеческой, как кажется перегретому мозгу, скоростью исчезающий в чужом теле, и с трудом сдерживается, чтобы не застонать — от картины, словно сошедшей с вэб-страниц чёрно-рыжего цвета, мутнеет в глазах, от ощущений (вкупе с выкуренным ранее) пересыхает в горле.       Рывок, и он впивается в чужие губы, выпуская в приоткрытый рот накопившийся стон. Сталкивается с обнажёнными зубами, переплетается языком с языком, охотно идущим навстречу. Поцелуй не похож на поцелуй, не похож на амальгаму нежности и страсти, этот поцелуй — всеобъемлющая животная похоть, переполняющая всё его естество; совершенная противоположность целомудрию — зенит маниакального, затмевающего рассудок желания обладать.       Ритмичные толчки вышибают из Пирсона новые междометия, наслаиваясь на какофонию звуков агрессивного секса: сбитого дыхания, шлепков кожи о кожу, надрывного скрипа зажатого между стенкой и Джоном стола, и, как мерещится Мэссу — стука чьих-то настойчивых кулаков по запертой дверце сортира.       Пирсон бормочет что-то несвязное, цепляясь свободной рукой за отросшие пряди на затылке, тянет до проступающей под трепещущими веками белизны белков, до хрипа, с трудом пробивающегося через стиснутые в предоргазменном оскале зубы. Джону не нужно вслушиваться в слова, чтобы понять, чего от него хотят.       Он из последних сил наваливается на стол, обеими руками впиваясь в раскинувшуюся под ним задницу, сгибая Пирсона, точно пуховую подушку, почти напополам, дёргает бедрами в режиме автоматной очереди — так быстро, насколько физически возможно, игнорируя распирающую икры судорогу, свистящие изнеможением выдохи и застилающий глаза пот; раздвигает ягодицы, плавя кожу подушечками пальцев, размечая краснеющими полумесяцами впивающихся ногтей.       Ноги прогибаются, разъезжаясь по полу, оставляя равновесием полагаться на скованные слоем одежды лодыжки, стол неминуемо кренится под весом двух переплетённых тел, баланс происходящего доживает свои последние мгновения…       Рывок, ещё рывок — тело под ним в исступлении дёргается с прерывистым стоном, и обмякает, посекундно расслабляясь всё больше и больше. Джон с трудом держится на ногах, разглядывая оросившие грудь белёсые подтёки, троящиеся в глазах.             «Вау… Просто вау…»       Кто бы мог подумать?       Пульс барабанит в висках, от духоты окружение плывёт мыльными разводами, а за пределами поля зрения сгущается тёмная дымка.             Сумасшествие…       Точно приклеенный к груди, сияющей помесью сразу нескольких физиологических жидкостей, Джон не может заставить себя заглянуть в лицо всего на пару сантиметров выше. Сознание постепенно обретает голос, наперекор пульсирующему члену вторя что-то там о неправильности и дикости…       Так и не ставший размытым плодом воображения Тилиан, по-прежнему зажатый между Джоном и столом, всё ещё переводит дух с обсыхающей на груди спермой — тоже весьма материальной на вид и на запах. Запахи, замечать присутствие которых Джон начинает только сейчас, тоже ощущаются неподдельными.       Подозрительно, но камер всё также не обнаружилось, не звенел закадровый смех пранкстеров-зачинщиков, если те и прятались где-то за углом… Ничего, кроме сбитого дыхания и теплоты, по-прежнему обнимающей его зачехлённый член, на который падает взгляд, сползший по заляпанной груди.       Со лба срывается уже не первая капля пота, с характерным звуком приземляясь рядом с расплёсканным семенем, и Джон ловит себя на мысли извиниться. За то, что он такой мокрый и тяжёлый… И за свой член, застрявший в заднице на, наверное, чуть… дольше приличного?       Тоже что-то из разряда «сумасшедшее»… О таком ведь не говорят, верно?..       С губ слетает рваный смешок, прежде чем он возобновляет движения, не желая упускать момент.

×××

      Тилиан, потихоньку приходящий в чувства, вяленько шевелится, сводя затёкшие лопатки и растирая шею — даёт понять, что живой или пытается сбежать от неловких обсуждений?       Джон, по-прежнему пребывая между раздвинутых коленей, наконец вытаскивает, особенно бережно стягивает душившую невесть сколько резинку, запечатывая содержимое на узел — учинять ещё больший беспорядок не тянет — и, наткнувшись взглядом на выпавший в порыве страсти телефон, под предлогом уклоняется от дальнейших разговоров.       Под столом не видно ни зардевших щёк, ни взмокшего лба — под столом вообще, если верить фантазии, можно раствориться без следа… На поверку же оказалось — нельзя. Тилиан, сползший медленно, как ещё отходящий от наркоза с операционного стола, пересел на корточки рядом, с созревшим вопросом на губах:             — Порядок?       На исчерпывающий вопрос — исчерпывающий ответ.             — Порядок. — и жест из двух сомкнутых в окружность пальцев.       Телефон в руках приветственно мигнул дисплеем со свеженьким окошком текста:             — Охереть… — Мэсс, уже и не помня о недавней неловкости, прыснул со смеху, смахивая с экрана оповещение, — «Ваша норма двигательной активности выполнена. Продолжайте в том же духе»… Эт… Это он, что, по пульсу вычислил?       Встроенный фитнес-трекер, как оказалось, может и лёд растопить, представься ситуация: Джон, хохотнув, уже без стыда нашёл сощуренные в отзеркаленной на него улыбке глаза.             — Скажи спасибо, что не через камеру…       И оба заливисто смеются уже во весь голос, продолжая сидеть в чём мать родила на полу какой-то грязной каморки в самом сердце жаркой пустыни.