wrong colleagues

Съёмки наконец были позади, и Лаура устало шла в свой кабинет с целью забрать все необходимые вещи и умчаться домой, отдохнуть и скинуть груз тяжёлого дня. Ручка легко поддалась, и деревянная дверь отворилась, пропуская полоску белого света в кабинет. Лукина прикрыла её, и двинулась в глубь сумрачной комнаты. Щелчок, и свет настольной лампы наполнил кабинет. — Черт! — прижимая руку к разбушевавшемуся сердцу, воскликнула Лаура. — Не угадала. Мария Третьякова, — блондинистая нахалка сидела в кресле директора, вальяжно закинув ногу на ногу. — В следующий раз, будь добра, включи хотя бы свет, если всё ещё хочешь видеть меня живой, — Лаура приподняла брови. Мария медленно водила тонким пальцем по линии подбородка, сохраняя серьёзное выражение лица. Лукина проигнорировала её пугающую задумчивость, собирая нужные бумаги на столе. — Я думала ты уехала, — прервала Лаура неловкую паузу. — Есть одно... незаконченное дело, — Лаура услышала как скрипнуло кресло, и приглушённый паркетом звук каблуков. Тяжесть чужих рук легла на уставшие плечи. Лаура задержала дыхание, позволяя крыльям бабочек трепетать в животе. Несравнимое ни с чем чувство, когда тебя касается тот самый человек. Третьякова опустила руку на руку Лауры, которая остановилась в сантиметре от карандаша на столе. Скользящими, дразнящими движениями Мария провела пальцами вверх, касаясь открытой кожи рук. На сгибе локтя осторожные касания были особо чувственными для Лукиной. Она безотчетно задержала дыхание, напрягаясь всем телом. — Догадываешься о чем я? — прошептала Мария, оставляя невесомый поцелуй за ухом женщины. О, ещё как. От слов блондинки по телу прошла мелкая дрожь, и в холодном кабинете стало неожиданно жарко. — Да, — Лукина резко развернулась, оказываясь в волнующей близости с лицом Марии, — и, надеюсь, ты слов на ветер не бросаешь. Лаура жадно смотрела на пухлые губы, закрашены розовой помадой. И не успела Мария ответить, как требовательный и алчный поцелуй застал её врасплох. Лаура притянула Третьякову за талию ещё ближе. Мария завела руки за спину директора, нащупывая застёжку платья. Когда ей это удалось, и она хотела потянуть замок вниз, Лукина отстранилась от неё. — Дверь, — выдохнула она в раскрытые губы, и Мария послушно отошла чтобы закрыть клятую дверь. Директор же сняла очки, оставляя их на столе, и потерла утомлённые глаза. Она вышла навстречу Марии, которая тут же продолжила прерванный поцелуй. Лаура углубила ласку, встречаясь языком с языком Третьяковой. Блондинка безуспешно пыталась завладеть властью в этот вечер, но Лукина всякий раз хватала её за волосы, усерднее терзая губы Марии. Белокурые пряди были гладкими и мягкими, ладонь легко скользила по ним, как по шелковой ткани. Лаура откинула их на одну сторону, открывая себе доступ к желанной шее. Женщина целовала уголок губ, подбородок, спускаясь к меловой коже ниже. Оставляя влажные поцелуи, Лаура позволила себе лёгкий укус, ответом на который стал тихий стон блондинки. Та тоже не теряла времени, растворяясь в умелых губах, и потянула застёжку на черной ткани вниз. По оголенной спине Лауры прошёл холодок из открытого окна, но теплые ладони коснулись, согревая. Лаура дрожащими пальцами принялась расстегивать пуговицы на рубашке Третьяковой, но это выходило не с первого раза, и она чертыхнулась, дёргая сильнее. — Спокойнее, дорогая, у нас предостаточно времени, — и блондинка помогла справиться с ненужным элементом одежды. — Не носи эту блузку, её чертовски неудобно снимать, — усмехнулась Лаура, вовлекая блондинку в новый сладострастный поцелуй. Третьякова потянула её за собой, толкая в грудь, заставляя сесть на мягкий диван. Лаура потемневшими глазами смотрела на женщину перед собой. Аккуратная грудь в белом кружеве, подтянутый живот с заметным рельефом мышц, красная от поцелуев шея. От такой картины сердце гнало кровь ещё быстрее, ладони потели, дышать становилось тяжело в тесном платье, а мысли в голове смешивались и менялись, и не было среди них ни одной приличной. Третьякова упёрлась коленом между ног Лукиной, заставляя ту развести их шире. Мария склонилась над ней, руками сжимая спинку дивана позади. Сладкий парфюм сплетался с ароматом разгоряченной кожи, создавая неповторимую симфонию. Тёмные глаза Третьяковой оказались совсем рядом, смотрели с вызовом и нескрываемой наглостью. — Тебе очень повезло, что я смилостивилась над тобой, и не отплатила той же монетой, — прорезавшаяся в голосе хрипотца вырвала из уст Лукиной тихий вздох,— так хотелось отыметь тебя в подобной ситуации, чтобы ты до боли сцепила зубы, лишь бы не застонать на потеху всем, пока мои пальцы будут в тебе, — заместитель директора смело нанизывала слова на тишину кабинета, и с каждым движением пухлых губ узел внизу живота Лауры затягивался всё туже. Так скоропостижно откинутая, идея Марии пришлась ей по вкусу. А может пришлась её возбуждению, ведь именно оно сейчас получило полную власть над брюнеткой. Было в их отношениях что-то дивное. Сначала ни одна не питала к другой и малейшей симпатии, а в конце концов, каждую заводил один лишь тон голоса другой. И может это всего лишь та самая страсть, о которой так часто можно услышать в фильмах или прочитать в соответствующей литературе, Лаура никогда не могла представить, что появится человек, который будет так властвовать над ее телом, его реакциями и движениями. Это сводило с ума, и заставляло сомневаться в том, что все происходящее — реальность, а не злая шутка воображения. — Я бы не позволила тебе этого, — холодно возразила Лукина. — Ты не можешь этого знать. — Правда? — усмешка злит Марию, и та совершает совершенно неожиданное для директора действо. Все происходит в один миг: холодные пальцы сжимаются на её шее, не с такой силой, чтобы мешать дыханию, но с достаточной чтобы сделать его дискомфортным. И Лукина машинально вздергивает руку вверх, но крепкая ладонь Третьяковой перехватывает ее в воздухе. Дыхание сопровождается хрипами и шумом, но Лаура постыдно признает самой себе, что ей нравится. Жестокость не присуща Марии даже в любовном ложе, но когда случается вывести женщину на эту эмоцию, это незабываемо. — Ты слишком много перечишь мне в последнее время, мне это не нравится, — томный голос обволакивает желания директора, подпитывает их своей властностью, и подталкивает сознание к грани отключения. Она готова сдаться в любимые руки, но свойственная упёртость не позволяла отпустить роль главной. И потому она метала грозные молнии глазами в женщину, не решаясь спорить, но и не спеша подчиниться. — Перестань это делать, и я позволю тебе получить свою долю эйфории, — и неожиданно сильная рука разжимается; Лаура жадно вдыхает воздух, и тягостное ощущение боли в горле не отпускает. Мария беззастенчиво усаживается на бёдра Лауры, прижимаясь грудью к вздымающейся груди директора. Лукина проводит языком по пересохшим губам, и пульсация между ног набирает неистовую силу. Третьякова одним движением руки освобождает себя от оков белья, и упругая грудь открывается для похотливого взгляда и влажных ладоней. Она наклоняется вперёд, желая получить новую порцию сладких поцелуев. Пшеничные локоны спадают на голую шею, отливая блеском в тусклом свете, и напоминая золотые мазки на белом полотне. Лаура хочет заполнить этот холст полностью. Красными губами, темнеющими синяками и розоватыми царапинами. Хочет владеть и забирать, хочет оставлять часть себя в бледности кожи, чтобы Мария помнила. Наглый язык Третьяковой спустился к шее Лауры, оставляя за собой блестящую дорожку. Лукина откинула голову назад, наслаждаясь чувственными ласками. Ее руки сжимали бедра, облаченные в крепкую ткань костюмных брюк, и воспоминания врезались в голову острыми шипами. Память услужливо и очень четко воспроизводила кассету прошедшего ужина. Тяжёлое дыхание Марии, её бархатистая кожа, влажность и мягкость стенок, туго сжимающих её пальцы. Вожделение перестало быть томным и покалывающим, превращаясь в болезненное и тягучее. — Ускорься, я не могу это терпеть, — голос Лукиной стал низким и с разжигающей хрипотцой. Блондинка оторвалась от поцелуев, оттянула темные пряди назад, принуждая Лукину смотреть прямо в глаза. — Прояви воспитанность и попроси. И тогда, может быть, я подумаю, — и в подтверждение своих слов, опустила руку на бедро, кончиками пальцев проникая под край платья, поднимаясь выше, и задевая чёрное кружево. Лаура до боли прикусывает губу и впивается аккуратными ногтями в ноги Третьяковой. — Я никогда не прошу. Я приказываю, — лёгкий смешок срывается с коралловых губ, прорезает раскалённый воздух, и тянет невидимый рычаг вниз. Властная хватка холёной руки на её горле вызывает напряжение в каждой клеточке тела. — Неправильный ответ, — выдыхает прямо в губы. Лукина чувствует касание голой груди сквозь ткань своего платья. Пальцы сжимаются сильнее, и в уголках глаз выступают слезы, но те странные, доставляющие мазохистское наслаждение, чувства, вызванные внезапной грубостью, перевешивают чашу весов. Лаура ёрзает под Марией, всячески демонстрируя свое нетерпение и недовольство канителью блондинки. Оставив шею в покое, Мария грубым движением спустила верх платья с плеч Лукиной, облизнулась, и с нескрываемой похотью разглядывая ее. Мягкие губы коснулись участка над грудью, пальцы опустили лямки белья. Лукина не осталась в стороне, накрывая грудь Третьяковой, сжимая мягкую плоть. Сорвавшийся стон блондинки опалил кожу, как горячая струя пара. Мария напоминала костёр. Медленно разгорающийся, потрескивающий сухими ветками, но постепенно поджигающий все, что попадается на пути. Тепло, еле уловимый дымок, которые согревали в кротчайшие сроки становились бурным пламенем, обжигающим. И как бы не было тебе горячо, она не отпустит. Выжмет все, выжжет до черного пепла, и лишь тогда ослабит влияние, позволит выйти на волю. Сгорать заживо в руках Третьяковой было азартной игрой, которой так неосторожно увлеклась директор. Мария провела ладонями по бёдрам, задирая платье всё выше и выше. Тонкие пальцы наконец пробираются под влажное чёрное белье, оказываясь на том месте, где они, по мнению Лауры, были нужнее всего. Два пальца с лёгкостью проникли внутрь, и тихий стон Лукиной вырвался наружу, растворяясь в порочной атмосфере кабинета. Третьякова с каждым движением задавала всё более быстрый ритм, погружаясь пальцами до упора, вторгаясь в чужое горячее тело грубо и резко. Лаура уцепилась в изящные плечи, ощущая как напрягаются мышцы руки, которая дарит развратное наслаждение. С каждым толчком внутри, она впивалась ногтями в плечи всё сильнее. Сдерживать хриплые стоны становились все сложнее, а когда большой палец оказался на сверхчувствительном нервном окончании, то Лукина и вовсе забыла о всех возведенных правилах и законах. Веки смыкались на каждом движении, и картина внешнего мира плыла и была нечёткой. Но Лаура, кажется, запечатлила навсегда лицо Марии в этот момент. Сосредоточенное, чуть напряжённое и даже грубое, но искры в глубине глаз смазывали границы красок, оставляя плавный переход. Она смотрела с вожделением, и смотрела так, словно доставить удовольствие Лукиной — единственное, что ей важно. Разрядка была близко, и приятная волна отзывалась где-то внизу живота. Ещё чуть-чуть и она была бы самым счастливым человеком на планете, но юркие пальцы остановились. Лукина попыталась вернуть прежнее трение, но Мария лишь усмехнулась и вынула пальцы почти полностью. — Почему ты... остановилась? — прерывисто спросила недовольная брюнетка. — Попроси меня, и я продолжу, — нагло усмехнулась Третьякова, заглядывая тёмными глазами в помутневший взгляд Лауры. Черт бы тебя побрал, Третьякова! Ей приказали затормозить перед самой финишной полосой, когда скорость уже молниеносная. Недовольно шикнув, Лаура все же позволяет Марии получить желанное: — Пожалуйста. — Это было не так сложно, согласись? — и она продолжает движение, рвано и остервенело, будто желая заполнить Лукину собой до предела. Укусы на мягкой коже, блуждающая по животу рука, запах похоти в раскалённом воздухе. Пахло фиалками, терпким кофе, влажной кожей и сладким шампунем от блондинистых волос. Все чувства обостряются, затачиваются, тело напоминает оголенный нерв. Лаура выгибает спину, выпуская из лёгких томный тягучий стон. Мария покрывает лицо хаотичными поцелуями, будто стараясь запечатлить каждую черту излюбленного лица на своих губах. Впитать каждый вздох, каждую неровность кожи и каждое сбивчивое «О, Маша», слетавшее с зацелованных губ. Красные ногти впиваются в спину с особой силой, оставляя полумесяцы на фарфоровой коже. Тепло вязкой негой растекается по всему телу, добирается до кончиков пальцев, расслабляя каждую мышцу. Спина выгнулась сильнее, мелкая дрожь пробежала по покрытому испариной телу. Гортанный стон стал последним аккордом, и Лаура обмякла в ухоженных руках, откидывая голову назад. Сердце гулко отбивало бешеный ритм, почти врезаясь в ребра. На смену тусклой и кислой усталости от работы и напряжённого съёмочного дня, пришла блаженная пряная расслабленность. Мария слезла с чужих коленей, пристраиваясь рядом с Лукиной. Робко, неуверенно опуская голову на влажное плечо, и так же трепетно, будто не эти же пальцы сжимали до боли горло, скрепила их руки в замок. Лукина ответно сжала руку, поворачиваясь к блондинке с мягкой улыбкой. И только хотела что-то сказать, поставить последнюю точку в этом романе, как ручка двери активно затряслась. Ошарашенные женщины одновременно уставились в сторону темной двери. — Лаура? Ты здесь? — негромкий голос Буше раздался по ту сторону. Как долго она там стоит? А если она что-то слышала? Паника накатывала, поднимаясь острым комком к горлу. Нужно бы что-то сказать, но побледневшая Лаура лишь потрясённо глядит на Третьякову. Та казалась совершенно спокойной и уверенно ответила, заметив растерянность Лукиной: — Мы здесь, одну минуту. И подорвалась с нагретого под горячими телами, дивана, подбирая с пола свои вещи. Туман рассеялся, и Лаура поправила верх платья, поднялась, опустила поднятый край одежды. На высоких каблуках, отбивая маняще-ужасающий ритм, подошла к высокому зеркалу. Пригладила выбившиеся пряди, и оценочно окинула взглядом с ног до головы. Губы казались смазаны ярким блеском, но на деле это лишь жгучие ласки Марии, которая уже поправляла пиджак. — Что происходит? Лаура там? Откройте дверь, — не унимались блондинка за дверью, ещё раз дёргая ручку, надеясь взломать механизм силой мысли. Лукина усмехнулась, наблюдая как на это действие Мария шепчет бранное слово. Третьякова перекидывает золотые кудри за спину, и открывает дверь нежеланной гостье. Мари с смехотворным недоверием поглядывает на стоящую напротив коллегу. Переводит взгляд на Лауру, которая смогла притопить эмоции, и вернула обличие Злой королевы. Молчанка троих затягивается, и картина перед наблюдающим открылась бы странная. Мария первая решается обрубить эту нить, и обращается к Лауре. — Лаура, вы идёте? — Секунду, лишь заберу вещи, — и Лукина отворачивается к столу дабы скрыть появившуюся на лице гримасу. Обхватывает ручки сумки, и идёт к стоящим у двери женщинам. — Мари, вы что-то хотели? — Я... — как сломанная детская игрушка, пролепетала Буше, моргая несколько раз будто прогоняя видения. — В любом случае, у меня уже нет времени. Оставьте все вопросы на завтрашний день. Хорошего вечера, — пресекает все попытки возражений. Лаура добавляет в интонацию льда, ведь прекрасно знает, что на некоторое время это выведет Мари из строя, и та не станет задавать вопросы. Лукина выходит из кабинета, и разница в температуре воздуха ощущается так же резко как вкус кайенского перца. Холодный и свежий он так разнился с духотой и зноем, оставленных за ее спиной. — Ах да, не советую садиться на диван. Пока что, — лукаво бросила Третьякова за ее спиной. Лаура резко обернулась, чтобы высказать все свое недовольство легкомыслием женщины, но Третьякова уже победно захлопнула дверь. — И зачем ты это сказала? — вздохнув, Лаура посмотрела на неё, как на безнадёжного ребенка. — Мне она не нравится, — беспечно отмахнулась та, и как ни в чем не бывало, словно она ежедневно это делает, взяла Лукину под локоть. Лаура закатила глаза, но не стала возмущаться, ведь школа была уже пуста, девушки явно проводили время хорошо в своих комнатах, о чем свидетельствовала громкая музыка. И ей не хочется думать о всех безумствах уходящего дня. Не хочется делить вещи на правильные и неправильные. Хочется лишь вдыхать парфюм Третьяковой и прижиматься к ней поближе, покидая стены, которые уже столько месяцев хранят их тайну.