Father and Flame || Отец и Пламя

      — Не думаю, что мы справимся. Не в этот раз…       Призрак смиренно и печально смотрит на брата, осознав свою судьбу. Сутулые плечи и тени на лице говорят о том, что это конец.       — Если… Если ты справишься, а я нет, позаботишься о Гримми вместо меня?       Полый осторожно касается макушки Призрака, торжественно кивает.       — Обязательно, кроха, обязательно. Даже если это будет последнее, что я сделаю. Обещаю.       — Если вы двое закончили драматизировать, — раздаётся голос их похитителя и мастера пыток, — может, вернёмся к уроку?       Полый тихо вздыхает и шумно садится на стул, слишком маленький для его высокого долговязого тела. Призрак наклоняет голову и громко ударяется ею о стол, за которым они сидят. Хорнет стоит перед ними, скрестив руки и нетерпеливо притопывая ногой в ожидании, пока двое снова обратят на неё внимание.       — Как я уже говорила, это жест «пить», — изогнув правую ладонь в виде полумесяца, она подносит её к лицу. Она повторяет этот жест несколько раз, сначала медленно, затем быстро. — Чтобы было легче запомнить, представьте, что ладонь — это чашка, — объясняет Хорнет, затем кивает. — Попробуйте.       Полый решает быть первым. Он повторяет движение сестры точь-в-точь, немного неуверенно и скованно, но он понимает, как делать этот жест правильно.       — Не спускай глаз с того, с кем разговариваешь, — напоминает Хорнет. Она протягивает руку и осторожно поправляет Полого, изменив положение его пальцев так, чтобы они оказались на одной линии. Жестом велит ему продолжить. — Держи большой палец отдельно от остальных. Да, вот так, молодец.       Глаза Полого сужаются от восторга и похвалы. Он делает жест ещё несколько раз. Хорнет остаётся довольна его успехом; она кивает и поворачивается к Призраку.       — Теперь ты, — подсказывает и вновь напоминает жест.       Призрак повторяет за сестрой. Или, по крайней мере, пытается. Успешное выполнение под вопросом.       — Н-нет, Призрак, — Хорнет, кажется, пытается одновременно сдержать смех и раздражённый вздох. — Ты только что сказал, что хочешь выпить… ну, довольно крепкий напиток.       «Зачем мне есть призрака? — показывает Призрак жестами, кивнув на Хорнет. Но он не даёт ей ответить, продолжив быстро двигать руками. — Ладно, однажды я случайно поглотил того призрака с кладбища, но только потому, что не понимал, как работает Гвоздь Грёз. Да и он был ужасен на вкус! Как грязь и грусть. И старые носки».       Полый и Хорнет в недоумении смотрят на своего младшего брата. Молчание затягивается на минуту, две. Призрак нервно ёрзает на месте. Он наклоняет голову набок и поднимает руки ладонями вверх.       «Что?»       — Нет, я… — Хорнет качает головой, хватает Призрака за руки, не позволяя ему продолжить. — Неважно. Достаточно на сегодня. Может, мне самой нужно выпить чего-нибудь.       — Я всё ещё не понимаю, что это значит! — ворчит Призрак на пустотном.       — Я позже тебе объясню, — успокаивает его Полый, поднимая младшего брата и усаживая себе на плечи. — Но до тех пор, я думаю, тебе нужно больше практиковаться. Если, конечно, ты не передумал посетить дополнительные уроки Квиррела.       Одним коротким жестом, посланным в ответ, Призрак говорит, мол, нет, он определённо не хочет посетить его уроки, и Полый может заняться своими делами, спасибо-тебе-большое.       — Школа — отстой! — раздаётся за окном пронзительный, немного хриплый голосок. — Школа — отстой!       Гриммчайлд лежит на подоконнике. Из уголков его пасти клубится дым, крылья нетерпеливо стучат о стену, и он всем своим телом извивается, совсем как гусеничка. Хорнет любит напоминать ему, что он «очень похож на гусеничку». По мнению Полого, он «вполне способен сам о себе позаботиться», а Призрак может лишь добавить, что «он может делать всё, что хочет».       — Возвращение блудного сына, — торжественно объявляет Хорнет. Из кармана своей накидки она достаёт небольшую кучку пепла, протянув ладонь с нею в сторону малыша. Тело ребёнка превращается в чёрно-вишнёвое пятно, он на большой скорости пролетает всю комнату. Малыш щебечет, нья-кает, слизывая с протянутой ладони любимое лакомство.       — И тебе привет, Гриммчайлд, — произносит Хорнет и проводит пальцем между его рогов. — Судя по отсутствию дыма и криков, ты не устроил поджог, пока мы отвлеклись, я верно понимаю?       — Гори! — восклицает ребёнок, иногда отвлекаясь от пепла. — Гори!       — Обнадёживающе, как и всегда, — вздыхает Хорнет.       Когда малыш заканчивает кушать, Хорнет отправляет его в полёт взмахом руки. Легко вспорхнув, он опускается на голову Призрака, а тот, в свою очередь, усаживается между рогов Полого. Для троих это уже обыденность. Хотя Хорнет и остальные жители Грязьмута до сих пор гадают, как Полый не заработал себе хроническую боль в шее и плечах.       А Полого, на самом деле, маленькие пассажиры совсем не беспокоят. Низкий дверной проём — вот его настоящая головная боль. Пускай Хорнет и выбрала самый большой дом из всех заброшенных, он оказался недостаточно большим; Полый стукается рогами о проём каждый раз, когда заходит в дом или выходит. И неважно, насколько сильно он наклоняет голову, это всё равно не помогает. Стукнувшись в очередной раз, Полый шипит; по бледной руде, скрепляющей его оболочку, словно пробегает разряд тока.       — Если Починжук не придёт и не расширит дверной проём, как и обещал, — ворчит Хорнет, — то я выслежу его и пришпилю за крылья к стене.       «Не надо, — показывает Полый жестами, поспешив оказаться перед сестрой, чтобы привлечь к себе внимание. Он знает: Хорнет говорит серьёзно и сделает всё так, как и сказала, даже если получатель этого не заслуживает. — Пожалуйста».       — Если эта мошка сдержит слово, то не буду, — отвечает ему Хорнет, легонько похлопав по руке Полого. — Идём, а то опоздаем. Старейшина ждёт нас к обеду, помнишь? Я не хочу обидеть пожилого джентльмена долгим ожиданием.       Призрак и Полый тихо разговаривают между собой на пути к Старейшине, а Гриммчайлд развлекается, покусывая рога Полого. Он старается делать это аккуратно, чтобы не причинить боли, но высокий сосуд всё равно иногда вздрагивает от укусов нетерпеливых клычков.       — Знаешь, — начинает Призрак, отбивая ритм по голове Полого, — я могу расширить дверной проём, если хочешь. Не так уж много я могу разрезать своим чистым гвоздем. Только… не говори Кузнецу, что я использую его не по назначению.       — Я ценю твоё предложение, но, боюсь, вынужден отказаться, — Полый останавливается, чтобы быстро поприветствовать взмахом руки нескольких жуков, составлявших карту у станции рогача. — Не хотелось бы ставить под сомнения твои добрые намерения, но в прошлый раз подобным образом ты чуть не обрушил на нас половину Глубинного Гнезда.       — В миллионный раз говорю, я пытался найти короткий путь! Та старая поддерживающая колона из ниоткуда появилась!       — Ах, горе всему Халлоунесту, — смеётся Полый, — его призрак и наследник никогда не станут хорошими строителями!       После этого Призрак стал отбивать ритм по его голове более агрессивно, но Полый продолжает тихо смеяться.

***

      Его сны неспокойны, полны пламени и давней печали.       Всё реже Полый спал хорошо. Он часто будил Призрака и остальных своим затруднённым дыханием, вызванным ночными кошмарами, поэтому стал расправлять свою постель подальше. Хорнет предлагала приготовить снотворное, а Призрак убеждал, что Полый нисколько их не беспокоит. Несмотря ни на что, Полый отказался, и со временем остальные уважили его желание спать в одиночестве.       Сосуды могут спать когда захотят, но сны видят редко. Может, виной тому капля Пустоты. Когда спят обычные жуки, меж их тела и души никого и ничего нет, но оболочка и тень сосуда никогда не остаются наедине.       С тех пор, как его заключили в Храме Чёрного Яйца… Во время той крошечной вечности, когда Лучезарность оказалась запечатана в нём, Полый видел много снов. Лучезарность оставила ему три проклятья, прежде чем была убита: яростная боль, которую не способен выдержать ни один сосуд; голос, разрывающий глотку, пока с языка капает кровь; грёзы, полные света, голода и воспоминаний.       В эту — очередную — ночь Полый бродит по белым мраморным залам. Серебряная позолота на оконных рамах, балюстрадах, люстрах. Вечно цветущие, вечно живые бледные цветы, лозы, корни. Толпы слуг, одетых в белое, кланяются, проходя мимо, и все они безлики. В просторных залах сияет бледный божественный свет.       Величественно, великолепно, холодно. Белый Дворец именно такой, и большую часть жизни Полый только его и знал.       Тихий звук шагов эхом отдаётся в коридорах, покрытых туманом. На плечах доспехи, тяжёлые и блестящие. Длинный гвоздь, на удивление, не тронут временем и всё так же покоится в ножнах.       Ноги сами несут его, как и всегда в этом кошмаре. Он знает: сейчас он поднимется по лестнице вверх, затем вниз, в пустой зал. Он знает, что ждёт его в конце. Но страх, как кислота, скапливается в желудке. Руки становятся мертвецки холодными. Хуже всего лишь чувство вины, сжимающее ему горло, пока он не начнёт задыхаться.       Хочется бежать. Бежать, бежать, бежать, пока он не покинет треклятущие залы, пока не скроется от поселившихся здесь призраков прошлого. Но Полый не в силах сбежать от самого себя, от своих неудач и грехов.       Вскоре он обнаруживает себя перед дверьми, ведущими в тронный зал. Они открываются сами собой. Яркий свет ослепляет, едва Полый входит внутрь. Белая плитка тихо отзывается на его шаги, а над головой высокого сосуда сияет печать Халлоунеста. По обе стороны от трона стоят четыре жвала, изогнутые и отполированные до блеска.       И там, на троне, восседает высокий и величественный, его отец и господин — Бледный Король.       Двое молчат; Полый опускается на колени. Лицом практически касается пола. Спина болит. Гвоздь неприятно лязгает по плитке; Полый дрожит. Он чувствует, как отец прожигает его взглядом, клеймя за неудачу.       Слабый.       Любая жертва ради цели.       Ошибка.       Любая жертва ради цели.       Отброс.       Любая жертва ради цели.       Нечистый.       Мантра, что он мысленно повторяет каждую ночь, но слова всё равно ранят, как если бы король избивал его лично. Полый прячет лицо в ладонях, когтями больно впиваясь в оболочку. Он раскачивается взад-вперёд, сидя на полу, и шепчет что-то в бесполезной попытке заглушить чужой голос.       Его сон — кошмар — всегда так происходит. Полый сидит на полу, пока отец осуждает его за все грехи. Полый молит о прощении. Он молит о конце. Так продолжается до тех пор, пока этот кошмар не сменит другой, или пока он не проснётся.       Интересно, что будет дальше? Может, воспоминание с Её призраком, и она снова будет кричать и вопить о разрушении и гибели всего живого? Или это будет кошмар о Бездне, из которой Полый выбрался, но в которой оставил Призрака? А может, он будет гнить в Храме целую вечность?       — Тебя здесь нет, — хрипит Полый, и его голос кажется и не его вовсе. — Ты не настоящий. Ты просто воспоминание. Тебя здесь нет…       Однако этой ночью всё меняется. В эту ночь заговорил Король.       — Ах, но даже воспоминания могу ранить, не так ли? А в тебе, мой друг, их полным-полно.       Полый медленно поднимает голову. От движения комната на секунду темнеет и расплывается. Затем — с потолка свисают красные языки пламени, похожие на цветы. На бордовой ткани, свисающей со стен, красуется тёмная геральдика. Тени пляшут на краю со светом, отбрасываемого канделябрами; темнота застенчиво заигрывает с огнём в камине.       Полый снова смотрит на трон — отца там уже нет. Вместо него — высокий жук, развалившийся поперёк трона. Серая накидка вспыхивает пурпуром, пока сквозняк играется с её рваными краями. Горящие глаза смотрят на него из-под белой маски. Два изогнутых рога исчезают в тени. Неровной и клыкастой улыбкой незнакомец сверкает в сторону Полого.       — Кто… Что ты? — Полый поднимается на ноги. Оковы кошмара сброшены, гвоздь снова сверкает лезвием в его руке. В этом ухмыляющемся лице незнакомца есть что-то до ужаса знакомое.       — Неужели ты не знаешь меня, дитя черва? — смеётся собеседник, поднимаясь с трона. — Что ж, по крайней мере, ты знаешь моего сына.       Он низко кланяется, взмахнув плащом. Мгновение — и он оказывается прямо перед Полым.       — Позволь мне представиться, как следует. Я брат-близнец Той, что была пленена, что ярко горела в твоей оболочке. Я — король этого царства, маэстро труппы, обречённой вечно бродить меж земель яви и грёз. Да, это всё я, но… — когтистая рука поднимается, гладит челюсть Полого, а затем крепко хватает его за подбородок. — Но ты, мой друг, можешь звать меня Гримм.