Father and Flame || Отец и Пламя

      — Ещё раз, сосуд.       Звук ударов гвоздей о доспехи разносится по всему залу для тренировок. Двое бойцов грациозно и опасно скользят взад-вперёд, поднимая в воздух песок. Фонари, висящие над ними, слегка покачиваются на цепях, и их свет отражается от металлических клинков.       Дрийя двигается с невероятной скоростью и наносит удары с такой жестокостью, что ей позавидовали бы даже войны из племени богомолов. Каждый удар, бьющий точно в цель, сотрясает оболочку Полого изнутри, будто гонг, и ему сильно достаётся, если он пропускает атаку. Дрийя — безжалостная воительница, но ещё она — суровая наставница. Неудивительно, что из всех Великих Рыцарей её боятся больше всех.       Парируй, блокируй, контратакуй. Парируй, блокируй, контратакуй. Легко, как порыв ветра, и остро, как жало. Никогда не подставляй врагу спину. Парируй, блокируй, контратакуй. Не думай. Не чувствуй. Ничего, никогда…       И снова лязг! скрещённых гвоздей разносится по залу. Вокруг двоих клубятся облака пыли и песка. Когда же пыль оседает, стальной гвоздь Полого оказывается прижат к горлу Дрийи.       Тишину нарушают тихие, медленные аплодисменты. Полый слегка поворачивает голову — звук донёсся с другого конца зала. Там стоит его отец.       Как и всегда, Бледный Король окутан слабым белым сиянием. Когда он ступает по камням и песку, то отбрасывает на них звёздный свет. Множество приближённых покорно следуют за ним, вторя королю вежливыми аплодисментами.       — Ваше величество, — приветствует Дрийя монарха, в два быстрых движения выпрямившись и поклонившись ему.       «Отец», — думает Полый, ведь он не имеет права произнести это вслух.       Полый кланяется так же, его гвоздь уже вставлен в ножны. Совсем немного времени минуло с тех пор, как закончилась его вторая линька, но он уже, даже будучи в поклоне, выше своего господина. Его голова больше не круглая, как у молодняка, но узкая и вытянутая, очень похожая на голову матери. К двум отросткам рогов добавился третий.       — Твоя работа, как всегда, хороша, Дрийя, — говорит король, вежливо кивнув в знак приветствия.       — Качество моей работы соответствует требованиям моих короля и королевы, — покорно отвечает она. — Создание вашего величества выполняет все указания на высшем уровне. Вскоре оно станет сильнее всех рыцарей нашего ордена.       Это было что-то наиболее близкое к похвале, что Полому когда-либо доводилось от неё слышать. Она никогда не могла — не должна была — воспринимать его как нечто большее, чем просто искусственно созданное существо, лишь немного отличающееся от каролингов, что служат при Бледном Дворе. Любые успехи Полого в её глазах — это успехи его господина и госпожи, а не его самого.       Однако он обнаруживает, что не держит на неё ту же обиду, что и на Лурьена. Пусть она и была, пожалуй, самой резкой из пяти Великих Рыцарей, Полый не питает к ней никакой неприязни, как и к остальным. Он искренне любил всех своих наставников: Могучего Хегемола, Свирепую Дрийю, Таинственную Зе’мэр, Добрую Изму и Преданного Огрима. Они научили Полого мудрости, навыкам и чести, смогли превратить сосуд в то совершенное оружие, о котором грезил его отец.       — Тем не менее, ты потакаешь своему королю, когда он хвалит тебя, как наставника, — тон монарха доброжелательный, но не терпящий возражений. Дрийя лишь ниже склоняет голову, прежде чем выпрямить спину. Полый повторяет за ней.       На мгновение он ловит взгляд отца. В нём Полый видит то, что король не может выразить словами в присутствии приближённых и рыцаря. Одобрение, даже гордость за своё творение, за то, как успешен он в обучении, план которого он составил.       Этот взгляд всегда напоминает ему о моменте, когда он вышел из тьмы и протянул руку свету. Он напоминает, чего ради он был создан, напоминает о пути, по которому ему предначертано было пройти. Он напоминает о том, что все сомнения, страхи и боль можно и нужно вытерпеть ради короля и земель ему подвластных.       Его отец нуждался в нём, ценил его. Разве Полый мог просить о чём-то ещё?       — Знаешь, ты мог бы попросить не говорить о тебе так, будто тебя здесь нет.       Знакомый аромат благовоний и кофе окутывает его прежде, чем он краем глаза замечает пурпурную вспышку. Гримм появляется в нише в стене зала. Лёжа на спине, он, кажется, внимательно всматривается в трещины на потолке. Меж пальцев он крутит один из тренировочных кинжалов, острое лезвие которого опасно касается его панциря.       — И даже не отрицай, — продолжает он, не двигаясь с места. — Я прекрасно знаю, как тебя это ранит. Ты хотел быть объектом — быть «полым» — и в то же время жаждал быть личностью. Досадное противоречие, не так ли? Досаднее этого лишь то, что ты хотел похвалы и за то, и за другое, но не осмеливался попросить об этом.       — Они ничего не знали, — возражает Полый. — Подробности моего создания скрыли ото всех, кроме моей госпожи и Грезящих. Мой господин и раньше создавал полых существ, оживлённых силой Пустоты. Разве кто-то мог догадаться, что я отличаюсь чем-то от них? Они не должны были нести ответственность за то, кто я есть.       Полый поворачивается лицом к Бледному Королю и Дрийе, которые, вместе с приближёнными монарха, уже исчезают из сна подобно туману. Появления Гримма в его снах уже столь же привычно, как и ветер в Грязьмуте. Даже удивительно, что с каждой последующей встречей он уже не ощущается, как враг, от которого нужно защищаться. Скорее, он воспринимается как бездельник, пришедший поиграть на чужих нервах.       — В тех существах души было не меньше, чем у тебя, и в манерах они знали толк. Уж об этом ты точно был осведомлён, — Гримм снова слегка поворачивает голову, искоса глядя на Полого. Лёгким движением руки он швыряет кинжал в его сторону. — Можешь защищать своего господина и рыцарей сколько угодно, но плохим манерам нет оправдания.       Полый пальцами ловит лезвие всего в нескольких сантиметрах от своего лица. Этот поступок напоминает об их первой встрече, разве что сейчас, по всей видимости, ни один из них не настроен убит другого. Полый расслабляет пальцы, и кинжал падает, по самую рукоять вонзившись в песок.       — Плохие манеры? Ты о том, как, ох, без предупреждения влезать в чужой сон и вести себя так, будто ты здесь хозяин? — замечает Полый, но в его голосе нет злобы.       — Туше, — Гримм пожимает плечами, садится и лениво потягивается. — Но, к слову, это относится только к нашей первой встрече. Все последующие проходили в соответствии с условиями нашей сделки. Именно поэтому сегодня я здесь.       Щелчок пальцев. Иное изображение, иной отрезок времени.       Они оказываются в светлой и просторной комнате, в которую ветер и искусственный свет проникают через открытые двери балкона. Зеркала вдоль стен отражают свет, создавая иллюзию, будто помещение больше, чем есть на самом деле. Полый узнаёт концертный зал, расположенный в противоположном крыле дворца.       — Я наслышан о том, что дети — не более, чем продолжение своих родителей, — замечает Гримм, подойдя и остановившись перед Полым, — но правда в том, что чаще всего дети — это наш опыт, дети — это те, кто учит нас и помогает нам расти. Поэтому я подумал, что куда более продуктивно будет этим вечером присмотреться к последнему.       Он кивает в сторону, и Полый, проследив за его взглядом, замечает двух жуков. Один из них — он сам, но лишь немного старше, чем он был в воспоминании с Дрийей. Другой жук, что рядом с ним — высокая, грациозная воительница, окутанная серой вуалью. Полый чувствует лёгкое трепетание в груди.       — Зе’мэр…       Его наставница из далёкого прошлого, сияющая и прекрасная, как и всегда, стоит рядом, а лёгкая ткань поверх доспехов струится, будто ртуть, и колышется от каждого лёгкого движения. Её четыре усика стоят гордо, ещё не сломленные горем. Перламутровые белёсые глаза, наполовину скрытые в тени вуали, смотрят на него. Её большой гвоздь стоит в углу, пока она протягивает руку младшему воплощению Полого.       — Ты должен помнить, ним’ученик, — говорит она сладким, мелодичным голосом, — о грации. Грациозен ты быть должен во всём. Ведь ты же принц, никак иначе. Грациозен в манерах, в движениях, в дела прочих. Обучу тебя, как желает того ним’Король.       Юный Полый кивает ей. Возможно, слишком быстро и слишком восторженно для того, кто должен быть пустым, бездушным сосудом. И всё же она улыбается в ответ, протянув другую руку.       — Начнём же, Хиль’мэр, — продолжает она, называя Полого ласковым прозвищем, которое она использовала только по отношению к нему. — Многочисленны и сложны шаги придворного танца. Можно всю жизнь учить и никогда не выучить всего. Шаги вальса проще, потому с них начнём мы.       Наконец, он берёт её за руку. Сначала Зе’мэр объясняет ему, как правильно принять исходную позицию, будучи ведущим и ведомым. Объясняет, что спину нужно держать ровно, а переходить с пяточки на носок нужно плавно. Объясняет, что важно поддерживать зрительный контакт с партнёром и стараться при этом не сбиться с ритма, не столкнуться с другой парой. Объясняет, как аккуратно закончить танец с одним партнёром и начать с другим.       — Быстро, быстро — и медленно… — отсчитывает она ритм, будучи ведомой в танце во время одного из занятий. — Следи за поступью своей, чтобы не навредить случайно партнёру. Да, вот так. Молодец, хорошо.       Из всех наставников она, пожалуй, была самой щедрой на похвалу. Зе’мэр всегда указывала на его ошибки, но при этом не забывала хвалить за успехи. Сильная, но грациозная, свирепая, но нежная, справедливая, но добрая. Не слишком много, не слишком мало, она — воплощение баланса и равновесия в лике насекомого. Все последующие годы Полый всегда стремился подражать этому — подражать ей — по-своему.       Вероятно, она ближе всех была к разгадке его истинной сущности, кроме, вероятно, его господина и госпожи. Однако Зе’мэр никогда и никому ни о чём не рассказывала, по крайней мере, насколько Полый знал. Она была благородной леди и доблестным рыцарем до мозга костей.       Ладно, возможно, он был в неё влюблён, самую капельку.       — Ах, ну что за чудеса. Она в самом деле разговаривает с тобой как с живым существом. Теперь я понимаю, почему она нравилась тебе больше остальных, — Гримм вежливо прикрывает рот кулаком, тщетно пытаясь сдержать смех. — Прежде я лишь шутил, но Сердце мне свидетель, ты действительно любил её.       — Прекрати, — бурчит Полый, прикрывая покрасневшее лицо руками. — Я не собираюсь снова это обсуждать.       — «Обсуждение» подразумевает, что здесь есть, что обсудить, — отвечает Гримм, с трудом сдерживая смех.       — В этом есть какой-то смысл… — спрашивает Полый чуть резко, — или тебе просто нравится наблюдать за моими страданиями?       — Смысл есть всегда, мой друг, и… — его клыкастая ухмылка становится поистине дьявольской, когда он складывает руки вместе, — …и да, мне очень нравится наблюдать за твоими страданиями. Если под «страданиями» подразумевается «тоска маленькой влюблённой личинки», — его улыбка смягчается, становясь самодовольной. — Лишь немного, конечно, но эти две вещи взаимосвязаны.       Вздохнув, Полый снова поднимает взгляд.       Сон снова меняется, но в этот раз только во времени, а не в пространстве. Они всё ещё стоят в концертном зале, наблюдая за одним из уроков Зе’мэр по осанке.       В этом воспоминании юный Полый переживал четвёртую линьку, его рога стали шире, выше, составляя практически треть его роста. Между рогов лежит книга, а на ней — небольшой каменный шар. Полый слегка морщится, когда юный рыцарь делает неуверенный шаг вперёд, пытаясь удержать на голове книгу и шар. Что ж, попытка была достойной, но шар с грохотом падает на пол. Потом падает ещё раз, и ещё, и ещё…       — Насколько я понимаю, она была твоим наставником по этикету, но… — Гримм наклоняет голову набок, слегка задев бок Полого, — …это не выглядит как обучение хорошим манерам, а похоже, скорее, на вводный урок хождения по канату. Объяснишь ли подробнее для непосвящённых?       — На самом деле, это был урок по восстановлению равновесия, — поясняет Полый. — Стыдно признаться, но во время той линьки я был очень… неустойчив. Тело было слишком маленьким по сравнению с головой, и я постоянно спотыкался или ударялся головой. Лестницы и потолки стали моими злейшими врагами, — он фыркает. — Поэтому Зе’мэр попыталась исправить ситуацию.       Пока он говорит, его юная версия в очередной, двести двадцать четвёртый раз роняет шар. Однако, когда он наклоняется, чтобы поднять его, тяжёлая книга тоже падает. Прямо ему на ногу. Из-за этого он отшатывается назад, другая нога оказывается чуть дальше и приземляется прямо на… на шар. И он падает на пол.       И Полый, и Гримм сочувственно морщатся, когда юный рыцарь на долю секунды оказывается в воздухе. Он приземляется на пол плашмя, пыль и длинная мотыльковая накидка поднимаются в воздух. Маска при столкновении с полом издаёт звук, похожий на удар фарфора о камень, а накидка полностью скрывает лицо. Полый думает, что это лучший способ скрыть собственный стыд перед любимым учителем.       — О, благослови тебя и эту святую чешуйницу…       — Не то слово. В ином случае я бы сломал себе шею до того, как закончил обучение, — Полый смеётся, однако в этом смехе нет ни грамма веселья. — Терпение Зе’мэр было легендарным. И оно было ей нужно, чтобы обучать кого-то вроде меня.       — Ну, она ведь и не жаловалась, верно? — Гримм постукивает Полого по плечу, чтобы он снова обратил внимание на происходящее.       Зе’мэр теперь стоит на коленях рядом с юным рыцарем. Она ловко поправляет его плащ, когда он неуклюже садится на колени. Она предлагает ему руку помощи, и он с благодарностью её принимает.       — Без травм обошлось, и смела попытка та. Ещё раз попробуем, — её голос звучит ласково, но слышно, как она старается не засмеяться, чтобы не смущать рыцаря ещё больше. — И всё же я молюсь, чтобы ты был добрее к себе, Хиль’мэр.       — И она не единственная, — говорит Гримм, многозначительно взглянув на Полого.       Он обнаруживает, что не может заставить себя отвести взгляд. Он вспоминает слова Мато, от которых у него сжимается сердце.

«Но если тебе больно, если ты страдаешь, не думаешь ли ты, что от бездействия нам так же больно?»

      Полый молча отворачивается от развернувшейся сцены и направляется к двери. При приближении она бесшумно распахивается, открыв его взору коридор. И так даже лучше, ведь он уже не обращает внимания на то, куда несут его собственные ноги.       За пределами концертного зала его должен был встретить белый зал, но он оказывается в коридоре из зеркал. Но они не отражают Полого; вместо этого они показывают ещё больше сцен из его юности.       Вот Изма ведёт его в Королевские Сады, рассказывая, что каждое растение, будь то цветок или сорняк, могут быть использованы и во вред, и во благо. Вот Огрим проводит урок по уклонению от (довольно вонючих) снарядов. Вот тренировка с Хегемолом, который хотел, чтобы Полый был твёрд и непоколебим, как скалы Древнего Котлована. Вот Дрийя показывает, как пригвоздить врага к стене, бросив в него кинжалы и не пролив ни капли крови. Вот Зе’мэр сопровождает его на первый официальный ужин при Бледном Дворе, и на её лице нежность и гордость за своего ученика.       Они все из панциря вон лезли, чтобы сделать Полого достойным оружием и защитником королевства. И всё напрасно.       Что-то горькое закипает в груди. Не агония мгновения, когда он видел, как в месте рождения сосудов его братья и сёстры падали с огромной высоты. Не тупое отчаянье от осознания, что знать и обычные граждане королевства никогда не узнают его настоящего и всегда буду считать лишь орудием, что принесли в жертву ради спасения. Нет, эта боль… это что-то другое.       — Нет-нет, ты не останешься наедине со своими мыслями, — мягко говорит Гримм. Его тёплые когти плавно скользят в чужую ладонь. Он не пытается остановить Полого, он просто идёт рядом. Когда рыцарь опускает взгляд, он видит, что бог смотрит на него в ответ, и в его глазах снова мелькает эта странная нежность.       — Скажи мне, о чём думаешь, — тихо и ласково говорит Гримм, — и освободи своё сердце от оков.       Но Полый снова чувствует невидимую удавку на шее, которая не позволяет ему и слова сказать. Он делает вдох-другой, затем глубокий вдох. Снова эта боль, однако теперь, взглянув на неё с другой стороны, он, наконец, понимает, что имя ей — стыд.       — Мои учителя… — начинает он, замедляя шаг, чтобы сосредоточиться на суматошных мыслях. — Они были величайшими рыцарями Халлоунеста. Лучшими в своём искусстве, одними из самых доверенных слуг моего господина. Они столько сил вложили в моё обучение, они так старались заточить то оружие, что создал их король. Рыцари научили меня всему, что знали, и в чём-то я даже их превзошёл. Но всё же, как бы я ни старался, как бы усердно ни работал… всегда существовала граница, которую я не мог пересечь, уровень, которого я не мог достичь. Мне всегда не хватало… совершенства, высшего мастерства, полного владения над своими телом и мыслями, которое помогло бы мне спасти королевства. Но вместо этого я опозорил всех своей слабостью, сломавшись в самый критически важный момент…       Дышать становится тяжело. Подойдя к мерцающей белым светом стене, Полый тяжело к ней прислоняется. Маской чувствуется холод стены, и он закрывает глаза в попытке заглушить свои воспоминания. Гримм ничего не говорит, и Полый, скорее всего, даже и не заметил бы его присутствия, если бы его тёплая рука не сжимала его собственную.       — Я… я так устал, — Полый медленно сползает на пол, чувствуя, что Гримм опускается следом. — Устал скрывать свои недостатки, устал работать на износ день за днём только для того, чтобы избавиться от этих недостатков. Если честно, я устал быть уставшим и устал ненавидеть себя за это, — он смеётся, дрожа. — Я до сих пор чувствую себя уставшим, Гримм.       — Тогда почему бы тебе не позволить тем, кто тебя любит, помочь?       Руки обхватывают его лицо с обеих сторон, нежно тянут. Полый приоткрывает глаза и видит, что Гримм притягивает его к себе. Его большая рогатая голова опускается на чужие колени. Тело, измученное и податливое, следует за ней.       Они оказываются на мягких подушках. Вокруг них мерцает слабый красный свет, и Полый смутно осознаёт, что находится в той самой палатке. Странно даже, что каждый их сеанс заканчивается здесь.       — Потому что я этого не заслуживаю, — сдавленно шепчет он. — Только не после того, как мой провал привёл к распространению Чумы и разрушению этого королевства. Почему я должен наслаждаться миром и комфортом, когда так много других были лишены всего этого?       Он сжимает руки в кулаки.       — Столько жуков погибло из-за моих недостатков. Мой народ, мои учителя, Грезящие, даже мой собственный господин… Призрак едва не заплатил ту же цену, чтобы спасти то, что осталось от того беспорядка, что я устроил. Я едва не потерял его во второй раз. И вопреки всему, мне был дарован второй шанс, чтобы искупить свою вину. Я могу построить мир, где все будут в безопасности и счастливы. Поэтому я и должен быть сильным, ради Призрака, ради Хорнет ради Гриммчайлда… ради всех.       — Глупый, глупый сосуд, — слышит он ответ Гримма, и тот даже не пытается скрыть упрёк в голосе. — И ты думаешь, что будешь хоть сколько-нибудь полезен, если продолжишь медленно убивать себя?       Полый молчит. У него нет ответа на этот вопрос.       Гримм слегка приподнимает его лицо за подбородок, вынуждая посмотреть себе в глаза. Его взгляд строг, непреклонен, и Полый чувствует себя провинившемся ребёнком. И всё же во взгляде бога нет ни разочарования, ни гнева, скорее раздражение и… волнение?       — Ты никогда не сможешь защитить свой дом и своих близких, если твой собственный фундамент рушится, — продолжает он. Гримм тихо шипит и ласково гладит Полого по щеке. — Ты образцовый принц и рыцарь, Полый, но и у тебя есть свои пределы. Даже лекарю бывает нужно исцеление, даже защитнику иногда нужна защита. Продолжай заставлять себя, выходи за рамки разумного и необходимого, сжигай все мосты, что ты выстроил, и от тебя ничего не останется. Или же… ты можешь позволить им помочь тебе. Можешь позволить их силе стать твоей собственной, можешь поверить, что вы сможете защищать друг друга. Ни один жук не должен делать всё в одиночку, даже если он дитя богов. Поэтому прими от них заботу и утешение и перестань сомневаться, заслуживаешь ли ты того, что тебе дают добровольно и с радостью.       — Я… — Полый с трудом сглатывает ком в горле. — Я не уверен, что смогу. Я даже не уверен, что знаю, как это сделать.       — Тебе не нужно знать, как, — Гримм шевелится под ним, ловко переместившись так, что теперь он лежит на спине в гнезде из подушек, а голова Полого покоится на его груди. — Позволь себе просто поверить им так же сильно, так ты любишь их. Остальное придёт само собой.       — Я ничего не могу обещать, — честно отвечает сосуд, снова закрыв глаза. — Но… но ради них… я попытаюсь.       — С этого и нужно начинать, и это всё, о чём я или кто-либо другой может тебя просить, — он крепко обнимает его за плечи, положив руки на чужой затылок. — Лишь попытайся.       Они оба замолкают. Полый ждёт, что Гримм снова погрузит его в безмятежную тьму. Но почему-то Гримм удерживает его в тёплой и уютной темноте палатки. Его голова поднимается и опускается в такт дыханию чужой груди, так уверенно и спокойно, будто медленные приливы Голубого Озера. Сон всё ещё ускользает прочь от Полого, и он решает озвучить одну мысль, что не даёт ему покоя.       — Гримм? — зовёт он спустя какое-то время.       — Хм? — когти, нежно гладившие его оболочку, на мгновение замирают.       — Ты ведь лидер целого сборища акробатов, артистов и поджигателей, но в моих грёзах ты всегда один, — Полый медленно трётся щекой о чужую грудь и приоткрывает глаз, чтобы взглянуть на бога. — Почему?       Гримм молчит так долго, что Полый думает, что ответа и вовсе не будет, а может он перешёл черту дозволенного и своим вопросом ранил чувства бога. Но тот лишь внезапно притягивает его ближе и продолжает ласково гладить по голове.       — Быть маэстро — значит, иметь свои… обязанности и привилегии, скажем так? Без одного не бывает другого. И поскольку эта власть более не принадлежит мне, но моему сыну, удовольствие от общения с моей труппой — это то, без чего я должен обходиться.       Это удивляет до того сильно, что Полый отвечает без раздумий:       — Получается, ты пожертвовал себя Ритуалу только для того, чтобы остаться и без сына, и без труппы? Что за жестокий и неблагодарный хозяин, это твоё Сердце.       Смех Гримма эхом отдаётся в его груди и вызывает странное покалывание в оболочке Полого.       — Ты можешь думать и так, да, но тебе не понять, каково это — наслаждаться Ритуалом. Аплодисменты, ревущая толпа, восторг от танца с достойным партнёром, эйфория от полного погружения в представление. А мой сын — надежда на будущее, уверенность в том, что шоу продолжится, даже когда моя роль в нём будет сыграна. И, в конце концов, как бы мне ни хотелось задержаться здесь подольше, этой награды для меня достаточно, — он вздыхает. — Я мало времени проведу здесь, но это лишь значит, что времени на сожаления у меня совсем не будет.       — Что ты имеешь ввиду?.. — спрашивает Полый, прежде чем пальцы прижимаются к его губам.       — Думаю, достаточно на сегодня вопросов, — говорит Гримм, пресекая на корню любые попытки Полого возобновить эту тему. — Тебе следует отдохнуть. Твои родные очень обеспокоены твоей бессонницей.       — Нет, — Полый и сам не до конца понимает, что заставило его заговорить и обнять Гримма за талию, не позволяя тому уйти. То ли это была внезапно появившаяся жалость к нему, то ли собственное эгоистичное желание не оставаться в одиночестве. — Нет. Просто… останься со мной ещё на немного, пожалуйста.       — Хм-м. Хорошо, — мурлычет он. Через мгновение Гримм тихонько усмехается. — Если бы я не знал тебя лучше, я бы заподозрил, что ты начинаешь испытывать ко мне симпатию, мой друг.       — Ни за что на свете, самодовольное ты создание, — Полый зевает, ещё глубже зарываясь в подушки. — Ни за что… на свете…