Серебро в волосах

— Купите куклу, господин! Дочке купите, недорого!.. — Нет у меня дочки, не путайся под ногами, мальчик.       Отчеканенный шаг. Военная выправка. Издалека можно сразу заприметить в тебе офицера иностранного легиона. Король Англии не гнушается использовать наемников в составе войск Антанты. Поговаривают о скорой войне. Да вот только когда она начнется?       Мальчишка не отстаёт. Вцепился в твою шинель и все твердит «купите», «купите», «купите»… Боковым зрением угадываешь — он тоже не из местных. Слишком загорелая кожа для туманного Альбиона, да волосы черны, что смола — непокрытые шапкой. На ногах ботинки из грубой кожи давно просят каши, а нагие ладошки вот-вот покроются коркой льда.       Впрочем, какое тебе дело до этого оборванца? Тебе бы со своей жизнью справиться. — Пошел вон, — грубо толкаешь мальчонку, а тот падает наземь и так прикладывается спиной, что не сразу встает, обиженно шипя себе под нос.       Окинув его строгим взглядом, шагаешь прочь, быстро покидая шумную толпу на рождественском базаре.       Тридцать лет. Ни семьи, ни дома, ни — как тебе кажется — будущего. Из всех этих лет — двенадцать ты провел в военных гарнизонах. Даже когда не было войны — тебе казалось, что она все ещё идёт в твоей голове.       Штабные сегодня на диво немногословны. С полчаса выслушав их распоряжения, совершаешь обратный путь. Опять он. На том же месте.       На улице заметно стемнело. И похолодало — воздух столбом валит из едва приоткрытых губ. Торговцы успели поразойтись, а этот маленький бездельник все ошивается на рыночной площади. Пока идешь по хрустящему под ногами снегу, замечаешь, как мальчишку берут под свой надзор два толстопузых полицейских. Они уже тащат упирающегося пацана куда-то за угол, как ты, сам не понимая своих мотивов, спешишь оказаться за их спиной. — В чем дело, господа? — вежливо, но строго обращаешься ты к ним.       Один из пузанов поворачивает к тебе свою сытую физиономию: — Да вот воришку поймали, сэр, хотим проучить паршивца. — Неправда! Лжёте вы все! — брыкается мальчик. — Что я украл?! — И правда, сержант, что он украл? — Да вы только гляньте на него сэр, а потом на эту куклу фарфоровую. Где у такой голыдьбы деньги на дорогую игрушку? Ещё и для девочек. Конечно же украл у каких-нибудь зазевавшихся дам на Рождественском базаре.       Недолго думая, скажешь прямо и твердо: — Я подарил. Это для его сестры. А мальчик — мой племянник. — Хах, увольте сэр, ей-богу насмешили! Разве у такого господина может быть такой оборванец родственник? — встрянет в разговор второй полицейский. — У вас есть основание не доверять словам офицера-легионера? Да ещё и старшего вас по званию? — Нет, сэр… — оба мужчины разом меняются в лице. — Тогда, у вас наверняка полно работы, господа. Не смеем больше задерживать.       Помаячив друг другу взглядами, полицейские отпускают не перестающего держать открытым рот мальчика и оставляют вас вдвоем.       Он так и стоит с опущенной головой, крепко сжимая замерзающей ладошкой белолицую красавицу в роскошном бальном одеянии. — Где ты взял эту куклу?       Слышится сопение и хрипы простуженной груди, а затем мальчик начинает шевелить стынущими губами: — Это мамы нашей кукла… Она умерла. А если не продам ее — и сестра умрёт. Денег-то на лекарства — ни шиллинга. — Сколько тебе лет? — Двенадцать. — А сестре? — Пятнадцать. — Где отец ваш? Мальчик пожимает плечами. — Ясно, — хмуришься, поеживаясь на ветру, а посмотришь на эту босоту — ещё холоднее становится. — Так вы с сестрой живёте вдвоём? — Да…       Ты знаешь: в этой стране ситуация из рядовых. Сироты часто попадают здесь в работные дома, а до этих двоих, вернее всего, просто проныры местные ещё не добрались. Но это вопрос времени. — Где? — В Ист-Энде. — Да уж понял, что не на Уайтхолл. Где именно? Мальчишка называет квартал.       Рассадник нищеты, крыс и одинаково покалеченных судеб. — А как в Британию попал? Ты ведь нездешний? — Почему это? — через силу давит глупую лыбу ребенок. — Мама приехала сюда до моего рождения. Это Грэйс родилась не здесь. — Грэйс — это сестра? — Да. — А тебя как зовут? — Галф.       Мальчик, кажется, сейчас упадет в обморок. Неприветливо вздыхаешь, но продолжаешь задавать вопросы: — Голодный? На тебя таращат глаза — дикие сливы: — Н-нет. — Оно и видно, — довольно грубо хватаешь Галфа за руку. — Бог мой!.. Чистый лёд. Ты же окоченел совсем! — В полицию поведете?! Пустите! — вопят, пытаясь вырваться из твой хватки, но ты старше и сильнее голодного, замерзающего ребенка. — С чего бы мне время тратить?! Мог бы и тем двоим тебя отдать. — Пустите! — Пущу. Не сейчас.       Не обращая внимание на дальнейшие попытки вырваться, уводишь Галфа с заснеженной улицы.

*…*…*

— Ешь. И желательно молча.       В пабе шумно, тепло и несёт смесью спиртного и табачного дыма. Сидите в самом дальнем углу. Перед тобой — стакан пунша, перед Галфом — глубокая тарелка рассольника, варёный картофель с бараниной и кусок пудинга, щедро политый ягодным джемом. — Что? Первый раз еду увидел? Или ложку с вилкой? Хлеб отламывай и ешь. А не будешь — точно в участок отведу. Там баландой с помоями накормят. Хочешь? — Нет, — лепечет чуть согревшийся малыш. Смотришь на него и вдруг спрашиваешь: — Откуда у тебя такие удивительные глаза?       Галф явно смущен. Опустив голову, начинает переливать ложкой суповую жижу: — Мамины. — Хорошо… Давай, пошустрее ложкой работой. В армии бы с такой скоростью давно бы помер с голоду.       Галфа твои слова задевают. Проворчав что-то недосягаемо для твоих ушей, принимается уплетать еду за обе щеки. Ну на это и был расчет.       Когда окажетесь вновь на улице, снимешь с себя перчатки и шарф и все это теплое убранство сам наденешь на притихшего мальчика. А ещё вручишь ему пару крупных купюр и всю мелочь, что найдется в карманах. Вместе с бумажным пакетом, из которого на морозном воздухе доносится запах пудинга, свежеиспечённых булок и мясного пирога. Все для больной сестрёнки Галфа. Он вернет тебе половину денег: — Мне только для сестры на лекарство надо… Я бы и этого не взял, если бы не она.       Поджав губы, силой запихнешь купюры и монеты в карман ребенка: — Обувь себе нормальную купи. Подхватишь воспаление лёгких, кто тебе тогда лекарство достанет? И о сестре кто позаботится?       Ты видишь: глаза Галфа на мокром месте. Стыдно ему твою помощь принимать. Стыдно. А приходится. — Спасибо вам, господин… А я ведь даже имени вашего не знаю. — Пустое это, Галф. Ну, — потреплешь его по холодной впалой щечке, — беги домой. И ещё кое-что: куклу продавать не смей. Это же память о матери. — Хорошо, господин. Ещё раз — спасибо вам! Да благословит вас Господь! Счастливого Рождества! Усмехнешься: ах да, он же вырос на этой земле, в этих традициях воспитывался. — И тебе, Галф.

*…*…*

      Пятый день темноты. В висках все ещё гул разрывающихся мин. Крики. Стоны. Горячий от крови снег. И смерть. Смерть повсюду. Они с войной — родные сестры.       Повязка давит на глаза. Перетянутая марлей нога болит так, что хоть на стену лезь.       Они сказали: контузия, поправитесь. Но половине вашего батальона так говорили. И четверти уже нет в живых.       Госпиталь пропах смрадом гноящихся ран и заканчивающегося морфия. Совсем не Рождественские ароматы…       Пробуешь повернуться, но кто-то предусмотрительно останавливает тебя, бережно удерживая за плечи: — Нет-нет, вам пока ещё рано двигаться, господин. Полежите, пожалуйста. Или, может, вам в туалет нужно?       Голос взрослый, но юный. Чистый и добрый, как первый снег из пушистых хлопьев. — Кто вы?.. — Меня из санчасти прислали в помощь врачам. Рук в госпитале не хватает, линия фронта приближается. — Знаю. — Так что? Помочь вам? Где ты слышал этот голос? — Нет. Что там… Что там с ногой моей? Отрежут? — Нет, — а вот смех его подобен весенний капели. — Ничего вам не отрежут. Отек скоро спадет, рана затянется. И зрение к вам вернётся. Не волнуйтесь.       Неловкая пауза. Ты первым нарушаешь ее: — Какое сегодня число? — Сочельник. — А… Двадцать четвертое. Вас, наверное, родные дома ждут… Жена или невеста… А вы здесь гнилыми конечностями любуетесь, да солдатские задницы подтираете. Какая несправедливость, верно?       Черт тебя дёргает за язык выдать такое парню, которого ты, в прямом смысле слова, в глаза не видел. И от которого, пожалуй, зависит, получишь ты сегодня дозу хоть как-то усыпляющего боль морфия или нет.       Ожидаешь услышать звук стремительно удаляющихся шагов, но вместо этого матрац на твоей койке прогибается под давлением садящегося на его край человека. — Знаете, господин. Десять Сочельников тому назад один человек тоже провел этот вечер вдали от своей семьи, спасая маленького мальчика от холода и голода и помогая его сестре. Кажется, твое сердце пропускает удар. — Он ведь тогда мог пройти мимо и… не вернуться. Но он вернулся. Вернулся и подарил мне надежду.       Гулко сглатываешь скопившуюся в горле слюну, кашляешь и тянешь ладонь в неизвестную темноту: — Не было у него семьи, Галф… Не было, да так и не появилось. И вряд ли уже появится. Ладонь твою укрывает ласковое тепло: — Все у вас будет, господин Суппасит. Вот увидите. Господь не оставит вас за вашу доброту. — Наконец-то знаешь мое имя, — твой натянутый смех горчит, а не радует. — Ах да, в документах же есть… Я правда привык к другому. Мью. И перестань меня господином звать. — Как скажете, — твою ладонь несильно сжимает другая. — Ты теперь совсем взрослый, Галф… Хотел бы я тебя увидеть. Каким ты стал.       Он поднимает твою руку и подносит ее к своему лицу. Ведёт ее ото лба к щекам, носу, губам… — Красивый… — выдыхаешь, вновь закашляв. — Вы тоже. И серебро в волосах… вы как будто из сказки, — его пальцы касаются края твоих волос у лба. — Седина это, Галф. А не серебро.       Слышишь его вздох. Затем он поднимается на ноги: — Отдыхайте. Я пойду к другим раненым. Если что понадобится — зовите, не стесняйтесь.       До ночи он так и не появляется. Ужин тебе приносит какая-то воняющая мочой девица. Почти ничего не съев, отставляшь тарелки и укладываешься обратно на противно скрипящую ржавыми пружинами койку.       Наверное, уже совсем ночь. И тебя вдруг одолевает такое отчаяние!.. Кажется, все так и останется прежним: беспросветное одиночество длиною в жизнь.       Галф так ничего и не сказал о себе, но, конечно же, женат или есть красавица-невеста. А тебе сорок, Мью. И никого рядом.       Не соображая, что творишь, шаришь рукою по стоящей рядом грубо сколоченной тумбе и находишь там пустой стеклянный стакан. Прислушиваешься: твои соседи спят. Тогда ты, накрыв стакан одеялом, ударяешь его о железо у изголовья. Долго собираешься с духом, но все же подносишь осколок к шее.       Всего один резкий замах. И все. Все закончится. И эта боль. И это одиночество.       Ты уже чувствуешь, как зазубренные края стекла царапают кожу, но над твоей кроватью раздается вполголоса: — Сонная артерия с другой стороны. Если в нее метите.       Замираешь, а голос извне начинает звучать надрывным шепотом: — Что же ты делаешь, Мью? Зачем?       Рядом вновь садятся, как днём, и вынимают из твоей дрожащей руки осколок. — Дай мне уйти, Галф… Умоляю тебя. Я устал, не могу больше так… Я же знаю, что все это обман, что я больше не буду видеть, что без ноги останусь. И раньше никому не был нужен, а теперь? Кому я сгожусь?       Слышишь всхлип. Не успеваешь сообразить, как тебя порывисто обнимают и начинают гладить по спине и беспорядочно покрывать мелкими поцелуями все твое лицо: — Мне, Мью, — губы касаются прохладного виска, — мне ты нужен! Я десять лет тебя забыть не мог! А сейчас, что думаешь? Отпущу тебя? Нет, не отпущу… И ты больше не будешь один, я буду рядом. Со слепым ли, безногим… Буду с тобой. — Галф, — обнимаешь его в ответ, а юноша начинает укачивать тебя, не переставая целовать. — Ну куда тебе со мной… Ты красавец, наверное, глаз не оторвать. А я что? — А ты — со мной. Навсегда. Понял?       Для верности его поцелуй приходится на губы. В них он и шепчет: — На небе зажглась первая звезда. С Рождеством, Мью.       И хоть ты, в отличие от него, так и не принял Христианство, все равно вторишь ему: — С Рождеством, Галф… Так ты соврал мне, да? Просто успокоить тогда хотел насчёт ноги и глаз? Только правду скажи, прошу тебя.       Галф прижимает твою голову к груди и зарывается носом в отросшие за эти дни волосы: — Все с тобой будет в порядке, Мью. Обещаю.       Молча киваешь — спорить нет сил. Ещё и пустой желудок предательски урчит. — Мне сказали, что ты не поел совсем с вечера. Так что сейчас у нас с тобой будет праздничный ужин. — Что ещё ты там выдумал? — А вот что! У меня есть большой сладкий пирог и горячий чай в термосе. Не съешь все — утром соседей угостишь. Они сейчас все равно как убитые спят от морфия.       С первым кусочком ты понимаешь: это лучшая трапеза в твоей жизни.

*…*…*

      Через две недели на твоей постели свернут матрац. Соседи только тяжко вздохнут: ещё одного себе жениха старуха с косой забрала.       А внутри битком наполненного вагона, в углу, будут сидеть двое: ты, со справкой «комиссован», и обнимающий тебя за плечи Галф.       Теперь ты своими глазами видишь, какой он, и не можешь налюбоваться на своего ангела, подарившего тебе долгожданную надежду. Потому что нельзя жить без надежды.