Line Without a Hook

Казуичи Сода не умеет играть на скрипке. И не то, чтобы он так сильно желал этому научиться, просто он умел. Это не была зависть или что-то того рода, это было чистое восхищение в смеси с восторгом. Когда он сидит в аудитории, и смотрит как сильные руки, спрятанные в огромной толстовке, выводят утонченные ноты на хрупкой скрипке – этому не возможно не восхищаться. Гандам Танака также не умел многого, но скрипка была его призванием, не считая его способности к ухаживаниям за скотом, которое люди на самом деле не признавали(но не Сода, потому что умение Гандама общаться с животными было для него магией в чистом её проявлении). Казуичи уже не помнит как оказался в этой пустой аудитории, прослушивая оттенки нот исходящий от инструмента в руках скрипача, но вроде догадывается, что это было что-то на подобии третьего свидания, после того, как они случайно обкуренными трахнулись на вечеринке своей общей знакомой, вроде бы, Соня со сложной фамилией, в которую Сода, как придурок, был по уши влюблен в средней школе, она не очень хотела приглашать именно Соду, но пришлось из-за какого-то спора на косяк. Свидания? А как же человек, предназначенный ему самой судьбой? Если бы ты спросил это при Соде, он бы рассмеялся тебе в лицо, или же обматерил тебя, что более вероятно, только если он не симпатизировал тебе. Многие уже знали что он принадлежал дефектным. Всегда, если тебе исполняется больше 25, а ты все ещё не обзавелся соулмейтом, кричало о том, что твой суженный/суженная умерли, или ещё не родились(Мало вероятно, что Казуичи встречался бы с ребёнком, мысль об этом вызывала у него отвращение и смех). Казуичи позволял себе многое, совращение многих людей, без разбора, курение по несколько десятков сигарет в день, которые бы вызывали у второй половинки кашель вперемешку с лепестками вонючих цветов, и позволяя себе даже... – Как тебе? – Сказал Гандам после окончательной ноты, кладя скрипку в чехол. Сода был выбит из своих мыслей. Часто бывало такое, особенно в последнее время, последние несколько лет он начал посещать психолога по рекомендациям близких; кроме вывозки на него монологов о том, что недостоин жизни не помогали. Психолог был отстойным, потому что денег на более профессионального врача у Казуичи не было: –Отстойно как обычно, – Без доли вреда сказал он, и Гандам принял это как саркастический тон, поэтому издал смешок. – Чего смеёшься? – Ощетинившись, сказал Сода, поднимая свою куртку со стула поблизости. – Меня проникает твоя грубость, Казуичи, даже если мы оба знаем, что мои мелодии пронзают твою душу, – Гандам набросил чехол на своё плечо, и выдвинулся из музыкального зала его колледжа. – Что за бред?! – Слишком эмоционально высказался он, как будто правда позади него коснулась плеча. Гандам опять усмехнулся. Иногда Казуичи это раздражает, но в основном их отношения кажутся комфортными друг для друга. Казуичи сровнялся с Танакой и они одновременно вышли из учебного заведения. Он снова оглянулся на Гандама. Посмотрев на него, Казуичи бы никогда не догадался что он музыкант, в особенности скрипач; только если не солист/гитарист какой-то никому неизвестной хард-рок группы. Гандам был слишком пугающим, хоть и Казуичи находил это супер сексуальным, или типа того. Ему нравилась его эстетика, все эти серьги, массивная обувь, и разные толстовки, которые постоянно были на нем, с изображениями разных групп или рисунками, поверх которых постоянно был пурпурный шарф. Казуичи чувствует различие в их эстетиках, и он не понимает, нравится ли ему эта отдалённость или смущает. Глубоко внутри себя Сода осознает, что Гандам найдёт своего соулмейта и вскоре бросит его, и он уже смирился с этой мыслью, ведь разница в вашем возрасте составляет 5 лет. Зависть? Скорее не к Гандаму, а к его соулмейту. Казуичи остаётся только мечтать об отношениях с необычным парнем, который казался не от мира сего, этим и привлекая. Может быть, они и продолжат отношения, ведь Гандам уже много раз говорил, что ненавидит свою родственную душу. Говорит, что этот ублюдок никогда не думал его сохранности. Иногда, Казуичи замечал его нервно всхлипывающим над своей рукой, на которой уже засыхали бутоны фуксии, с плоскогубцами в руках, когда Сода просыпался в его доме слишком рано. Гандам говорил, что сначала он был очарован завораживающими цветами при проявлении первых ушибов своего соулмейта, но потом... Он явно устал от выходок второй половинки. Ему тоже нужна была помощь психолога. Они о чем-то разговаривали? Казуичи уже не помнит краткого диалога, когда понимает, что Гандам снова будит его от странных мыслей, когда берёт его за руку. Ладони и пальцы музыканта холодные, и Казуичи это нравится, поэтому он сжимает его руку в своей. Они мало когда скрывали свои отношения от посторонних, от части, потому Соду часто путали с девушкой, особенно в начале зимы, когда ему приходилось натягивать большой капюшон, давая вид только на неприлично розовые локоны(Миу предложила этот цвет, когда ему надоели свои чернильные волосы). –Ты выглядишь сконфуженным, – Говорит Гандам, слегка наклоняясь, чтобы заглянуть ему под капюшон. Казуичи немного думает перед ответом, замечая что улицы слегка пусты, а после, понимает что они гуляли целый день и уже глубокий вечер. Он ничего не помнит из этого дня. Ему просто хочется вернуться домой. –А... Все норм, задумался слегка, – Сода знает, о чём Гандам сейчас спросит, когда он открывает рот, но Казуичи перебивает его прежде, чем он вымолвит хоть слово: –Хочешь ко мне? – Говорит он, без доли намёка на что-то крупное; не в настроении. –Я вынужден принять твоё предложение, – Мягко улыбается Гандам; Сода осознаёт, что он понимает, что намёка в этом приглашении нет, вы просто часто устраиваете совместные ночёвки.

***

К ночи они уже добираются до однокомнатной квартиры Соды, полностью оплачиваемой им же; его отец ни гроша бы ему не дал, после огромной ссоры, после которой Казуичи пришлось скрывать оттекший глаз солнцезащитными очками, как придурок. Они снимают обувь, попутно говоря о каком-то абсолютно идиотском фильме(Сода, как и Гандам, считает этот фильм вершиной кинематографа и готовы пересматривать его каждый гребаный день; Хаджимэ и Миу считают его полностью отсосным, но ему абсолютно насрать. Волшебники в космосе круты, конец истории). Казуичи понимает, что Гандам стесняется(потому что во время секса он предпочитает раздеваться не до конца) цветов на своих руках, поэтому не предлагает ему переодеться в что-то другое. Сода даёт ему пару больших спортивных штанов, не полностью осознавая откуда они у него взялись. Ублюдок так постарался, что живого места на руках парня не оставил, перешёл на ноги. Хоть у Соды были аналогичные проблемы, он бы ни за что в жизни не позволил бы своему соулмейту превратиться в гребанный кустарник, если бы он существовал. После нескольких разговоров в темноте, Сода слышит, что Гандам задремал. Его сопение было почти что успокаивающим, и Казуичи бы уже заснул, если бы не его постоянная бессонница. Выходом в данной ситуации оказались бы таблетки, но врачи запретили ему их выдавать, после нескольких передозов; Миу в тот момент испугалась до усрачки, думая, что потеряла Соду, рыдая Хаджимэ в трубку. Без таблеток он чувствовал себя подавленно. Просто ужасно. Казуичи чуть ближе придвинулся к человеку, который носил звание "возлюбленный" в личных списках отношений. Никак не вторая половинка. Сода начал выводить рисунки на его широкой груди, выговаривая проклятья у себя в голове, слыша шелест ненавистных фуксий. Сода начал размышлять о том, почему к нему пришла мысль того, что Гандам не его соулмейт. Естественно. Он видел несколько раз, как животные царапали или кусали его. Бывало до крови, но на Казуичи ни одного намёка на зелёную живность. Он был неправильным. Или этот мир являлся таковым? Казуичи начал слегка дрожать от этих мыслей. Не желая будить парня, который был достоин большего, нежели быть букетом мизантропии омерзительного для его глаз розовому цвету, Казуичи вылез из постели. Он хотел бы покурить, но Гандам не выносит запах табачного дыма от него и в его квартире. От части из-за того, что он не курил, и от части из-за того, что это напоминало ему о соулмейте, поэтому он никогда не курил при его присутствие поблизости. Таблетки. Казуичи начал копаться в кухонных шкафчиках, в поисках медикаментов, которые смогли бы успокоить мысли об отвращении к этой неправильной вселенной и омерзения к самому себе. Он начинает слегка шмыгать носом. Ещё одно напоминание о отце, который ненавидел слабость своего сына и эти постоянные слёзы. Нахуй твоего отца, он знает к чему приводят такие мысли. Это неизбежно, думает Казуичи, садясь на корточки посреди кухни и вбирая рукавом кофты солёную жидкость из глаз. Ему нужно выпустить пар.

***

Казуичи всегда был брезглив, если это касалось чего-то, помимо работы с машинным маслом. Он уже давно забросил своё увлечение машинами. Не здоровое психическое состояние в некотором смысле сказалось на его работоспособности. Поэтому, когда он узнал что ножи для самоповреждения оказались далеко не самой лучшей идей, из-за того, что они могут вызвать заражение крови, а в последствии рак, он быстро перешёл на лезвия. Казуичи никогда не желал умереть вот так. Он все ещё боялся операций и врачей. Хотелось как-то по тихому умереть, может быть, в кровати, но не от сранной старости, это скучно. Возможно, сделать совместное самоубийство вместе с Гандамом... Нет, чёрт тебя побрал! Сидя на бортике ванны, Казуичи, с лезвием в руке снова содрогнулся. Новый ручей слёз начал скатываться по его щекам, а после, на кафель. Он подумал о том, насколько эгоистичным мудилой он оказывается. Казуичи всегда желал для Гандама всего самого лучшего, даже если не всегда показывая это прямым способом. Казуичи подумает о суициде только после того, как Гандам найдёт предназначенного для него человека и забудет о нем с концами. Единственное, что могло успокоить его в таком состоянии – лезвие в его руке. Сосредоточенность на собственной руке прекращает порыв слёз. Глаза красные и опухшие, даже болят немного, Сода немного жмурит глаза, чтобы вышла последняя влага и прижимает лезвие к собственной руке. Остроты не ощущается, потому что лезвие тупое. Приходится в мясо расцарапывать свои руки, чтобы дойти до той точки, которой он желает. Рука покрыта шрамами. Живого места не осталось, но Сода не прочь сделать раны поверх старых рубцов. Размашисто проводит лезвием по руке, делая порез все длиннее и глубже. Это напоминает ему... Гандама. Не в те моменты, когда он убитый горем, плоскогубцами или ножницами отрывает фуксии от своего тела, а тогда, когда он играет на скрипке. Он выглядит так... Одухотворенно. Как-будто забыв, что его собственный соулмейт сделал из него клумбу. Забыв, что его вторая половинка не думает о том, что по ночам он бьётся в агонии, вырывая уже тошнотворные ему цветы. Он рассказывал о том, что хотел бы вскрыться на глазах у своей родственной души, может быть, ему на зло. Чтобы увидеть на запястьях мазохиста венки из грехов. Показать, что он являлся мучеником его собственных деяний. Гандам хотел быть человеком, а не букетом. Они не часто разговаривали на подобные темы, не хотели углублять собственную боль, прибавляя переживания друг друга. По всему запястью текла кровь. Казуичи потерял счёт времени, когда заметил, что сверлил уже другую часть руки. Все это время он пялился в пол, глаза уже сухие, но чувство в груди не стихает. Сода пытается не поддаваться новому приливу слёз, когда случайно провёл лезвием по щеке, вытирая её. Было почти не больно. Слегка порезался. Не собираясь останавливаться, Казуичи закатил рукав ещё дальше, когда заметил, звук скрипучей двери... Сердце начало вырываться из груди, когда он увидел Гандама в дверном проёме с такими же стеклянными глазами. Он никогда не видел Гандама таким... Растерянным? Злым? Таким, будто ответы на все вопросы в этом мире были раскрыты. Казуичи чувствовал себя голым и уязвимым в таком положении. Прискорбно то, что человек в которого он так сильно любил видел его в таком припадочном состоянии. Глаза было некуда девать, он опустил взгляд ниже... Фуксии... На щеке парня на против виднелись свежие цветы. Кажется, Гандам догадался быстрее Соды, поэтому смотрел на производителя флоры на его же теле так, как будто видел призрака. –Казуичи... – Выдохнул он, как будто кто-то ударил его под дых. Чувство было такое же. Как будто кто-то сделал из его органов коктейль и выпил через тонкую трубочку. Он быстро подходит к парню, отчего Сода дергается, как будто думал, что тот собирался его ударить. Гандам сел рядом на бортик, сжав его запястье с лезвием рукой, сильнее, чем требовалось. Кровь осознанной второй половинки пачкала руку Гандама, та стекала вниз, перемешиваясь слезами. Казуичи роняет лезвие на плитку, то ли из-за дрожащей руки, то ли из-за боязни того, что кто-то из них воспользуется им. Холодное осознание, как сама рука жнеца, полностью оплетает разум Соды и он облокачивается на Гандама, с рёвом рыдая ему в ключицу. Гандам тоже дрожит, тихо всхлипывает на ухо Соде. Оказывается, Казуичи не был с дефектом. Гандам являлся с ошибкой. Отклонение, которое являлось если родная душа оказывается младше. Все они слышали про это в школе, но считали это бредом. Все родственные души, чаще всего, являлись одногодками, либо же с небольшой разницей в возрасте. Это было редким явлением. –Почем... почему мы... – Задыхаясь, пробормотал Казуичи, пытаясь осмыслить своё существование, или существование его родственной души. Почему они? Гандам не мог ответить. Он сильнее сжал Казуичи, не в силах понять, что ему надо чувствовать при таком раскладе. Это было неосознанно. Вы оба ненавидите тех, кем вы являетесь, ненавидите эту систему, ненавидите слёзы друг друга, ненавидите цвет фуксий, ненавидите вонючие цветы, ненавидите эту вселенную. Пока что они не могут помочь друг другу. Помочь обреченным версиям их существования, но по-крайней мере, они нашли друг друга.