Line Without a Hook

Гандам Танака умел играть на скрипке. И не то, чтобы он гордился или дразнил других этим, просто ему это было дано. Иногда он чувствовал принуждение в нотах скрипки, что находилась у него в руках, но он не придавал этому значение, как и цветам на его руках, по большей части, конечно, пытаясь не придавать им значение. Гандам большой ценитель эстетики, да и культуры тоже, и он раньше думал что соулмейты и раны вместо цветов – это великолепно. Кто-то хоть раз в этом сомневался? Он вспоминает свою подругу Соню и её родную душу Чиаки, как будто в поисках ответа на этот вопрос. Конечно нет. Природа этого бытия романтична и восторженна. Мысль о соулмейте заставляет сердце упасть в пятки. Он никогда не был романтиком, а скорее мудрым философом, когда Гандам думает о том, как нежно Невермайнд проводит по руке Нанами, обводя цветок на плече пальцами, потому что девушка ударилась, Гандам думает о том, когда это все закончится. Раньше Гандам был бы рад за свою близкую подругу, но сейчас это чувство пропало, как и многие остальные, кроме чувства трепета сердца, когда Казуичи Сода наблюдает за ним через всю аудиторию, завороженно смотря на действия пальцев и предплечья. Он видит его взгляд. Может, он немного томный и усталый, но все такой же уютный. Был ли Казуичи Сода соулмейтом Гандама? О, нет. Конечно нет. Этот парень никогда бы не позволил его коже превратиться в грубые останки для произведения цветов. Он никогда не курил так много, думал Гандам. Казуичи был популярен в его кругах. Наверное, от части из-за того, что он являлся дефектным и его могли использовать как надувную игрушку, или же он мог поделиться дозой ксанакса, так как боялся задохнуться рвотой от передоза в одиночестве. Иногда он думает о том, что все люди помешаны на мысли о нахождении своего суженного человека, параноидально занимаясь их поиском, крича о том, что они хотят быть личностями, а не букетами их действий из личного побуждения. От этих мыслей рука содрогается и ритм игры на скрипке сбивается. Блять. Он молится на то, чтобы парень, сидящий на одном из стульев в пустой аудитории этого не заметил, так что быстро сворачивает скрипку в чехол. Какой придурок предложил закончить третье свидание таким образом? Точно, это же Гандам. Иногда игра на скрипке заставляла Гандама забыть о некоторых промежутках в его жизни, и он был бы рад заканчивать каждый свой день таким образом, выплеснув свои эмоции в игру или отдав всю любовь животным. Только так он мог оставить свой рассудок в стабильном состоянии; может, он ещё жил с мыслью о том, что его цель – убить себя на глазах родственной души, но иногда этого не признавал. – Как тебе? – Говорит Гандам, надеясь, что он не заметил его ошибку. Гандам видит, как все тело Казуичи дергается, как будто тот разбудил его после бессонницы: – Отстойно как обычно – мямлит он, Гандам закусывает губу и хмыкает, это максимум того, что он может выдать в качестве смеха. – Чего смеёшься? – Немного рычит Казуичи, показывая острые клыки, поднимая свою куртку со стула поблизости. – Меня проникает твоя грубость, Казуичи, даже если мы оба знаем, что мои мелодии пронзают твою душу, – по привычке, слегка самодовольно говорит Гандам, набрасывает чехол на своё плечо, выходя из музыкального зала его колледжа. – Что за бред?! – слишком эмоционально высказывается Казуичи, и скрипач находит это слегка завораживающим. Как будто Казуичи был чашей эмоций, которую когда-то забрали у Гандама. Не дожидаясь Казуичи, Гандам выходит из колледжа. Хоть и разница в возрасте у парней большая, не в пользу Гандама, он выше розоволосого на голову, ноги у Танаки длиннее, поэтому Соде часто приходиться догонять его. Когда тот сровнялся с его шагом, Гандам поворачивает голову в сторону спутника. Казуичи утомлен, но все ещё идёт рядом с ним. Взгляда его глаз не видно из-под капюшона. Гандам пытается что-то сказать, чтобы спровоцировать диалог, дабы не оставаться наедине с оглушающей, для него, не комфортной тишиной. Когда Казуичи игнорирует его, взгляд Гандама устремляется вперёд. Боковым зрением скрипач может видеть то, что Сода оглянулся на него, а после медленно отводит взгляд обратно в землю, где тонким слоем хрустел белый снег. Гандаму хочется согреть его. Он берет того за руку. Как иронично то, что и его руки холодные, такие же безжизненные и бледные. Но Гандам чувствует уверенность в своем выборе, после того, как Казуичи сплетает их пальцы. Решив, что сейчас безопасное время для начала диалога, Гандам, слегка обеспокоенно наклоняется, чтобы посмотреть под капюшон Казуичи: – Ты выглядишь сконфуженным, – говорит он. На несколько секунд взгляд Казуичи молча устремляется вперёд дороги, как будто ждёт, что та ответит за него. Затем он оборачивается, чтобы ещё раз взглянуть на Гандама, как если бы хотел убедиться, что он всё ещё ждёт ответа. Гандам смотрит ему в глаза, и тот позволяет их взглядам встретиться. – А... Все норм, задумался слегка... – Казуичи слегка морщится, и снова отводит усталый взгляд, как будто слегка монохромные глаза Гандама прожигают в нем дыру. Ещё одна особенность, которой разрешено обладать только Казуичи. Его глаза. Никто не признает, что второй глаз скрипача отдаёт зеленоватым оттенком. Они не так часто смотрят на них, как Казуичи. Гандам расслабляет челюсть, дабы ответить, может быть, даже слегка колкой фразой, но тот перебивает его: – Хочешь ко мне? – говорит Казуичи, и челюсти Гандама с силой вжимаются друг в друга. Гандам слишком хорошо его знает, чтобы понять то, что парень хочет избежать диалога о его ментальном и физическом состоянии. – Я вынужден принять твоё предложение, – мягко улыбается Гандам; Переночевать у кого-нибудь всегда была хорошей идей. После смерти некоторых домашних животных Гандама, он не может выдержать мысли о том, чтобы оставаться в своей квартире дольше, чем на несколько дней. Многое напоминало ему об их присутствии в прошлом. Он так и не смог выбросить клетки для хомяков. Мысль об этом ему тошна, но ношение шарфа по старой привычке останется навсегда, как будто шарф был неотъемлемой частью его тела, оплетая шею, будто виселица, сдавливая застрявшее в горле сердце.

***

К ночи они оба добираются к однокомнатной квартире Казуичи, оплачивая им же; Хоть район был довольно бедным, а ремонт скудным, в нем всегда было по-своему уютно. Может быть, это говорило о том, как Гандам ценил маленькие тёмные убежища, под стать его персонажу. Они оба снимают обувь, попутно говоря о каком-то абсолютно идиотском фильме; Гандам не считал его отличным, но и не называл отсосным. Сама концепция и сюжет цепляли Гандама, от части, потому что он считал волшебников в огромных балахонах крутыми. Он мог пересматривать каждый день, только из-за того, что он нравится Казуичи. Гандам бы думал, что это довольно иронично, но сейчас его мысли были заполненными чем-то другим. Парень молился на то, чтобы соулмейт ничего не вытворил, что могло бы опозорить Гандама перед... Казуичи. Веки Гандама тяжело трепещут. Виски подвергаются давлению, от чего звенит в голове. Как же он устал... Мягкая ткань флисовых штанов слишком сильно ощущается на ладонях, как будто отпечатываясь на подушечках пальцев. Гандам быстро переодевается в ванной, не желая смотреть на последствия концепции садизма на его ногах, и ложится на диван рядом с Казуичи. Из окна сочится уличное освещение, поэтому включать свет в комнате не требуется. Во время разговоров насчёт малых драм, что произошли в сериале, который они оба начали смотреть, Гандам вспоминает те моменты, когда Казуичи высказывался ему, беззвучно всхлипывая от своих же слов. Вспоминает, как тот говорит о том, что боится просыпаться, из-за параноидальной неуверенности, что личность, которая откроет глаза, будет им. Его голос затерян в море, поглощён клубами тьмы, скрывающимися в его же воображении. Он произносит "сводит с ума" с той же интонацией, с которой он мог бы пожелать "доброго утра". Трудно представить, что он относится к этому всерьёз. Взгляд пустой, почти копирующий Мона Лизу, и Гандам не боится смотреть в ту пропасть, неосознанно созданной им же. Высказывая своё мнение, Гандам начинает чувствовать потерю тревоги, язык становиться тяжелым, а глаза застилает пелена, он входит в коматозное состояние, из которого бы не хотелось выходить.

***

Гандам не видит сны. Видел их только в подростковом возрасте, когда считал соулмейтов не принуждением долей насмешки в примеси садизма с принуждением, а романтичным событием. Почему люди должны быть так на этом помешаны, думал он, когда не заметил первые фуксии на своем теле. Цветы оказались не в очень ожидаемом месте. Запястье, вдоль руки, поперёк руки. Впервые в жизни Гандаму хотелось поддержать кого-то, мол, «вот, посмотри, я рядом, я существую, с тобой все будет в порядке, поверь мне на слово». Однако, это чувство пропало, как и чувство дальнейшего переживания за судьбу своего соулмейта. Больше раздражение, чем жалости. Теперь его очередь говорить «посмотри, что ты наделал, прекрати вытворять такое со своим телом, дай мне быть человеком, я не хочу становиться букетом из-за твоего эгоизма, ублюдок. дай мне отдохнуть...». Он также молил родственную душу остановиться, при этом ножницами отрезая фуксии от своего тела. Было больнее, чем звучало. Особенно первый раз. Было чувство, что тебе ломают ноги, или вырывают ногти из пальцев, эта боль сравнима, но из-за частых самоповреждений парень привык к этому... Гандам просыпается в холодной постели. Казуичи нет. Разум парня начинает расшатываться от покалывающего чувства в руке. Блять. Только не сейчас. Зачем именно сегодня? Дай мне быть свободным. Останови это. Много мыслей крутится вокруг происходящего. Он, в холодном поту, садится на кровать, взъерошивает свои волосы, взбивая их в ореол, который на мгновение повисает в воздухе и поднимает свой рукав. Что и стоило ожидать. Вместе с белым соком от стручков фуксий, появляются и сами цветы. Гандам со стоном прижимает ладонь к своему лицу, сжимая веки глаз так сильно, что из них стекает влага. По привычке, из-за отсутствия ножниц, парень встаёт с кровати и делает пару шатких шагов вперёд, чтобы оказаться у ванной. В горле пересохло, а губы были обветренными, каждый вздох давался с трудом, но он оказывается у двери ванной комнаты, когда чувствует растительность на своем лице, прижимает пальцы к лицу, словно хотел удостовериться, что они не плод его воображения. Стоическое чувство, что он становиться клумбой, как будто так было нужно. Гандам прислоняется к стене, и с медленным скрипом открывает дверь. Нужно несколько секунд, а может и минут, чтобы осознать происходящее. Глаза бродят по Казуичи. Запястье, лезвие, кровь на щеке, а затем сами глаза Казуичи, который смотрит на него как олень при свете фар. Как будто осознает, что сейчас его собьет грузовик и размажет по асфальту. Фокус взгляда Казуичи теряется и его глаза на мгновение становится зеркальным. Гандам уверен, что мог видеть там своё отражение. –Казуичи... – Выдохнул он, как будто кто-то ударил его под дых. Чувство было такое же. Как будто кто-то сделал из его органов коктейль и выпил через тонкую трубочку. Он отталкивается от стены мучительным движением, словно тряпичная кукла, выкинув одну руку вперёд в тщетной попытке опереться обо что-нибудь, и садится на неудобный бортик ванны, вытянув одну ногу чтобы не упасть. Не видя реакции Казуичи, он сжимает его запястье рукой, и лезвие с громким звуком падает на кафель. От тишины в ушах звенит, но Гандам позволяет Казуичи рыдать в изгиб своего плеча, заполняя маленькое пространство эхом его всхлипов. Другой рукой он касается его головы, он и сам не в силах сдержать слёз от осознания несправедливости вселенной. Кто-то из них дрожит, и Гандам не может сказать точно кто именно, он лишь смотрит в пустоту. Все, что сейчас существует и имеет значение – Казуичи в его руках. –Почем... почему мы... – Задыхаясь, пробормотал Казуичи, пытаясь осмыслить своё существование, или существование его родственной души. Почему они? Гандам не мог ответить. Он сильнее сжал Казуичи, не в силах понять, что ему надо чувствовать при таком раскладе. Это было неосознанно. Вы оба ненавидите тех, кем вы являетесь, ненавидите эту систему, ненавидите слёзы друг друга, ненавидите цвет фуксий, ненавидите вонючие цветы, ненавидите эту вселенную. По-крайней мере они здесь, чтобы помочь друг другу, но не сейчас.