Несколько трудных дней из жизни страуса

А сейчас я выражу свой гнев с помощью этого пианино! (Хеталия, Австрия)

Не-не-не. Нет. Это полная чушь. Он просто напридумывал себе ерунды, а на самом деле облик меняется… ну, по какой угодно любой другой причине. Но не по этой. Не из-за Игён. Только Со Дончхону кажется, что чем больше он всё отрицает, тем хуже всё становится. Он судорожно проводит рукой по волосам и делает глубокий вдох. Главное не паниковать. Всё ведь решаемо. Правда. Даже когда кажется, что он вот-вот рухнет в бездну. Если обычно он возвращался в личину старика довольно быстро, уже через пару-тройку часов, а превращения случались часто, но не слишком, то с того случая… Сперва его перебросило из старого тела в молодое и обратно столько раз, что его укачало как от американских горок с мёртвыми петлями. А затем, после одного позднего вечера, когда на них с Игён внезапно снисходит вдохновение на идею для новой песни, на следующий день он уже изначально просыпается в теле Харипа, и теперь молодая версия держится уже почти неделю. Со Дончхон начинает по которому кругу думать обо всём этом и морщится от звенящих серебряными колокольчиками подозрений, из-за которых в эти примерно две недели голова с каждым днём болит всё больше. На пару мгновений ему удаётся вернуть спокойствие, и он тут же пытается найти во всём происходящем здравое зерно. Ну да, восемьдесят процентов времени он снова Харип. Ну и что? Это ровным счётом ничего не значит. Может, его подсознание считает, что зимовать лучше в (относительно) молодом теле — кровь горячее и всё такое, не замёрзнешь и не простудишься. На молодую горячую кровь Со Дончхон сваливает и то, что вместе с головной болью внутри растёт и какое-то назойливое, зудящее раздражение, не оставляющее его хоть на секунду. Раздражение направлено на себя, на бога и на ситуацию в целом, но в основном, безусловно, на бога — за непрекращающиеся испытания на прочность. Теперь-то Со Дончхон в чём виноват? Почему с ним опять творится непонятная чертовщина? Божественные сущности не наигрались с его жизнью? Отдалённый голос разума шепчет, что в этот раз происки небес совсем ни при чём, но на этот голос Со Дончхон тоже злится и потому поспешно затыкает его. Чёрт подери, ну а как ему ещё себя вести, если его предаёт собственное тело? Он ведь уже решил прожить остаток жизни Со Дончхоном, так почему ни с того ни с сего нарисовались какие-то другие планы? Так, а если (если) всё это действительно почему-то из-за Игён, то ему надо просто держаться от неё на расстоянии, и всё вернётся на круги своя. Правда живут они в одном здании, и «подальше» максимум означает всего лишь другой конец зала, но вдруг и так сработает. Конечно, можно было бы провести всё время у себя в комнате, но Игён наверняка начнёт задавать вопросы, и ситуация станет ещё хуже. С другой стороны, нынешняя тоже не фонтан. Других вариантов решения проблемы у него так и не появляется, и потому Дончхон всё-таки решает провести день не рядом со своей родственной душой. И большая его часть проходит вполне терпимо, только вот сам день, чтобы держаться подальше от Игён, он выбирает крайне неудачно. До обеда и даже немного после Дончхон проводит, гуляя по городу и пытаясь не поскользнуться на спрятавшемся под снегом льду — давно уже пора размять старые кости. Но потом, когда он возвращается домой, понимает, что кафе сегодня закрыто, и никого, кроме них двоих, в нём не будет. И всё-таки маленькие трудности не повод отступать, и потому он с мрачным лицом и с гитарой в руках садится в углу зала. Игён же, которая, как кажется Со Дончхону, за время их второго знакомства пришла в итоге к мысли не трогать его, когда у него случаются внезапные чудаковатости, занимается своими делами. Возможно, подобное безразличие иногда даже несколько обидно, но сейчас оно лишь играет ему на руку. Теперь Со Дончхон может пребывать в собственном мире и бренчать на гитаре сколько ему вздумается. Он пытается набросать — хоть игрой, хоть карандашом, — подходящую к возникшей идее мелодию, но один час сменяется другим, а все попытки оказываются тщетными. Царапающее нервы раздражение не только никуда не девается, но и становится сильнее. Особенно сильно захлёстывающие эмоции чувствуются на контрасте с Игён, которая безмятежно расправляется со стопкой документов, попутно попивая из огромной кружки цветочный чай. Так нечестно. Почему Со Дончхон не может тоже спокойно наслаждаться днём и не терзаться от шквала чувств? Почему музыка не может просто прийти к нему? Хорошо небось иметь возможность мирно заниматься своими делами, ни о чём не волнуясь. Он знает, что смотрит на Игён с лёгкой завистью, но иногда знание вовсе не сила, а бремя, усиливающее скопившиеся внутри неприятные переживания. Он резко ударяет по струнам, и пропитанный негодованием нестройный хор нот разносится по всему залу. Впервые за несколько часов Игён обращает на Со Дончхона внимание, но щедрости и заинтересованности ей хватает лишь на недоуменный взгляд. — Всё в порядке? — Угу. Лучше не бывает, — сварливо отзывается он, не особо утруждаясь придать голосу хотя бы подобие нейтральности. Игён ещё пару секунд с сомнением смотрит на него, но решает не наседать и продолжить свою работу. Вот и отлично. У него тоже есть работа и нет времени отвлекаться. С гитарой так ничего и не выходит, и ближе к вечеру Со Дончхон меняет её на пианино, но это едва ли как-то спасает положение — напротив, только больше его усугубляет. Обычно прохладные клавиши под пальцами приносили если не радость, то хотя бы успокоение. Сейчас же дисгармония в душе делает его руки бестолковыми, и Со Дончхон то и дело неосторожно цепляет ненужные ноты, на корню убивая зарождающуюся мысль. Это неожиданно и неприятно дезориентирует, потому что раньше ему удавалось избавиться через музыку от всего мешающего, но сегодня (и в последнюю пару недель) что-то идёт сильно не так. А разочарование и обида на себя и всё вокруг лишь растут. Со Дончхон вновь стирает написанные ноты, поёживаясь от скребущего звука при соприкосновении ластика с бумагой. Ему не понятно, что происходит — и это относится сразу ко всему. Он не вернулся в старый облик, хотя провёл весь день не рядом с Игён (да, в одном помещении, но не рядом). Пришедшая к ним тогда идея была классной, начавшийся строиться текст тоже был хорош, но мелодия, которую им вроде как удалось схватить за хвост, стала казаться откровенно глупой и неуместной. Со Дончхон со стуком бьёт заметно укоротившимся карандашом о пюпитр и утыкается лицом в ладони. — Бесполезно, — устало выдыхает он себе под нос. — Ничего не получается. Он вздрагивает, когда неожиданно получает ответ, потому что не планировал быть услышанным. — Ну так оставь до завтра, новый день — новые мысли. Напишется когда напишется, — отрешённо предлагает сидящая неподалёку Игён, погружённая в разложенные перед ней бумаги. Дончхон непроизвольно скрипит зубами. Он знает, что ей не плевать точно так же, как и ему, но прямо сейчас тон Игён чудится ему абсолютно равнодушным. А ещё, наверно, вполне естественно, что сгустившееся тёмными клубами, никуда не выплеснутое за день раздражение неизбежно начинает переливаться через край и задевать людей вокруг. И потому он резко поворачивается к Игён. — Тебе что, всё равно? Это, по-моему, и твоя песня тоже. Она удивлённо приподнимает брови. — Мне не всё равно. Со Дончхон сочно усмехается, тут же ненавидя то, как громко и издевательски это звучит. Но сегодня у поезда его сознания вряд ли получится поехать по дороге благоразумия. — Да неужели? Почему тогда я один этим занимаюсь? — он широко разводит руками, показывая на пианино и стоящую у стены гитару. — Мне больше всех надо? Знаешь, могла бы и помочь. Игён едва заметно хмурится и на мгновение отводит взгляд чуть в сторону. Сперва в её глазах мелькает обида, но не успевает Со Дончхон почувствовать себя виноватым (правда он и не собирался успевать), как она сменяется медленно загорающимся возмущением. И это совсем не то, чего он хотел своими претензиями добиться (Со Дончхон не в курсе, чего же именно он ими хотел добиться, но полученные результаты точно от этого далеки). — Ты тоже мог бы помочь, — парирует Игён, гордо поднимая подбородок. — Например, найти человека, который разбирался бы вот с этим, — она многозначительно приподнимает часть документов, — быстрее и лучше меня. Кафе я одна занимаюсь. — Потому что из нас двоих ты одна знаешь, как им заниматься, — и потому, что только чужих людей им тут не хватало, ага. Здорово же будет, когда кто-то ещё увидит эти его превращения. — А тебе-то что научиться мешает? — Игён явно хочется предположить, что конкретно ему мешает, но с самообладанием из них двоих у неё тоже куда лучше. По крайней мере, пока. Со Дончхон затихает — спор проигран изначально. Потому что так оно и есть, и противопоставить ему Игён пока нечего, а значит, злиться остаётся лишь на самого себя, пусть и хочется на кого-то другого. Настроение, однако, от этого точно не улучшается, но он не замечает, насколько сильно бьёт по клавишам, пока голос Игён не раздаётся вновь. — А, может, чем-нибудь другим займёшься? — будто бы невзначай любопытствует она. — А, может, не будешь отвлекать? — огрызается он, комкая очередной нотный лист и отшвыривая его в сторону. Смятая бумага тут же прилетает обратно, задевая по дороге его нос. За ней следует обманчиво ровный голос: — Греметь пианино и раскидывать повсюду мусор — дело, конечно, благородное, но всё-таки. Сходи лучше прогуляйся. Иначе я так ни с чем не закончу, — последнюю фразу Игён бормочет себе под нос, но Со Дончхону удаётся её расслышать, и он не может скрыть уязвленность. — Ну извини, не знал, что так тебе мешаю, — он собирает исписанные листы в неаккуратную стопку и демонстративно бросает их в лежащий у пианино чехол от гитары. Игён закатывает глаза (Со Дончхон не видит, но он чувствует) и всё ещё пытается оставаться, насколько хватает сил, самой спокойной из них двоих (что вовсе не означает действительно спокойной). — Я же совсем не это имела в виду. — Ну, значит, либо ты плохо понимаешь, что говоришь, либо проблемы с пониманием у меня, — отмахивается он, потому что в данный конкретный момент гораздо проще строить из себя жизнью обиженного и разгневанного, чем настроиться на их общую с Игён волну. В ответ Со Дончхон получает только раздражённый вздох и ещё более душную атмосферу, но почему-то это его не останавливает: — И вообще, очень удобно говорить, ничего не делая и наблюдая со стороны, — взгляд Игён всё более испепеляющий, но это не так уж страшно после года в пустыне. Наверно. — Конечно, критиковать всякий гора… Игён в конце концов не выдерживает и громко хлопает папкой с документами о стол. — Всё, что предложила я, ты уже забраковал! — она встаёт и пинает в его сторону лежащий на полу ещё один бумажный плод его неудач. — Так что лучше перенаправь своё переменчивое настроение с меня на песню. — Ох, и что бы я делал без твоих… — начинает он, отстранённо удивляясь своему повышенному тону. Однако Со Дончхон предложение не заканчивает, потому что входная дверь внезапно открывается. В кафе показывается голова Луки — естественно, как всегда счастливая. И всё же улыбка юнца сходит на нет, когда он оглядывает помещение и видит Со Дончхона в окружении комков бумаги и уже приготовившегося встать, и Игён, успевшую уйти в самый дальний конец зала. — Как у вас дела? — настороженно интересуется он, закрывая ногой дверь. В его руках два пакета: обычный бумажный, в каких отдают еду навынос, и довольно большой полиэтиленовый. Он пристраивает их на диванчик рядом и стягивает запорошенное снегом пальто. — Да вроде как гулять собираюсь, меня тут слишком много, — язвительно отвечает Со Дончхон, и Лука изумлённо округляет глаза. Ещё он явственно ощущает, как в нём будто дыру прожигают, но голову упрямо не поворачивает. Ему и без задето-осуждающего взгляда Игён, дотягивающегося до него через всё помещение, известно, что он ведёт себя по-идиотски. Но, может, это даже и к лучшему — ей захочется держаться от него как можно дальше (но не так чтобы очень далеко), и всё образуется. Лука смотрит на них с какой-то неуверенностью — весь его вид говорит о том, что он уже слегка жалеет о своём приходе. Ещё секунда, и он потянется обратно за пальто. Тягостное молчание затягивается, и Игён решает вмешаться. — Ты голоден? — миролюбиво спрашивает она у Луки, и тот уже вновь сияет. Вот бы и у Дончхона всё было так просто. — А то! Я же как раз хотел поесть с вами, — Лука показывает на принесённый им бумажный пакет, и Со Дончхон наконец замечает логотип итальянского ресторана с соседней улицы. У него теплеет на сердце. Паста. Его любимое. Может, вкусная еда и приятный вечер как раз то, что ему сейчас нужно. Они поскорее накрывают на стол, и Со Дончхон вдруг осознаёт, что за день он ничего особо и не ел. В его вящему удивлению (и ничем не убиваемому облегчению) Игён садится рядом, пусть даже и наверняка чисто в силу привычки. Хотя, как он замечает через пару секунд, она на сантиметр, миллиметр, волос дальше, чем обычно. Но он же того и хотел, верно? Поэтому у него нет никаких причин тонуть в дурном настроении, даже несмотря на то, что атмосфера так и остаётся если не напряжённой, то определённо некомфортной. Они начинают есть почти в полном в молчании, затем сбивчиво пытаются завести дежурный разговор, который сразу не клеится, и, видимо, с Луки первого хватит. Он смотрит на каждого из них и, отправляя себе в рот креветку, кивает в сторону горы бумаги на полу. — У вас что-то случилось? — аккуратно интересуется он. Дончхон чешет бровь и нехотя отвечает: — У нас идея для песни появилась, но дальше пока не идёт. — И поэтому он не в духе, — пожимает плечами Игён, и Со Дончхон со стуком кладёт вилку на тарелку и поворачивается к ней. — Я в полном порядке. — Ну конечно, — шепотом соглашается Игён, и хотя она не закатила глаза в этот раз, у Дончхона всё равно ощущение, что закатила. Она подчеркнуто не смотрит в его сторону, и Со Дончхон следует её примеру, сперва на пару секунд задержавшись на её профиле. Просто чтобы побуравить Игён взглядом. На Луку, кажется, их разговор сквозь зубы впечатления не производит, и он воодушевлённо заговаривает: — О, может, я вам помо… — Нет, — даже не дав ему договорить, отвечает Со Дончхон неожиданно для самого себя. Улыбка Луки едва заметно тускнеет. Краем глаза Дончхон видит, что тут Игён всё же поворачивается к нему и наконец-то смотрит прямо на него, но делает вид, что этого не замечает. Он не знает, почему так решительно отказался от помощи сына. Но затаившееся в душе иррациональное желание довести песню до ума с одной только Игён, которое ему не удаётся загубить на корню, шёпотом подсказывает ему ответ. Его начинает грызть вина перед Лукой, и он торопливо пытается сгладить свой отказ: — У тебя ведь и так много разных дел, а мы справимся. И разве праздничные выходные не закончились? Учёба там, наверно, началась? — Верно. Всё не так плохо, как кажется, — раздаётся голос Игён через мгновение, и Дончхон прилагает последние силы, чтобы не повернуться к ней. Лука по очереди смотрит на них и в итоге солнечно улыбается, как будто и не было никакой заминки из-за резкого ответа Со Дончхона. — Ладно. Меня просто сняли с части занятий из-за подготовки к фестивалю, — почти пропевает он. Может, у него выработался иммунитет или безразличие из-за того, что Со Дончхон в принципе часто разговаривает с ним, да и со всеми, как будто он всё не может встать с правильной ноги. — Но ребята из моей группы сегодня не могут репетировать, поэтому я пришёл к вам. — Паста была потрясающей, спасибо, — дарит ему ответную улыбку Игён и, поднявшись, собирает в стопку грязную посуду. Пока она на кухне, повисает слегка неловкое молчание, которое Лука решает нарушить тихим покашливанием. Со Дончхон вопросительно смотрит на него. — А… у вас с Игён… — начинает Лука и пытается подобрать слова. — …всё нормально? Со Дончхон как будто бы небрежно пожимает плечами. — Да. Почему спрашиваешь? — сын с готовностью открывает рот, и Дончхон, нахмурившись, тут же его перебивает. — Не отвечай. Лука не может не улыбнуться вновь. — Может, вам стоит поговорить? — Нет, — качает он головой. — Само как-нибудь… Его прерывает появление Игён, которая возвращается с двумя банками сидра. Со Дончхон уже протягивает руку, но Игён, вообще не глядя на него, отдаёт одну Луке и беззаботно говорит: — Держи. Я не знала, что ты захочешь, и взяла то же, что себе. Лицо Со Дончхона непроизвольно вытягивается, пальцы хватают воздух, и заметивший это Лука бросает на него нерешительный взгляд, но банку берёт. — Спасибо, — благодарит он и, несмотря ни на что, не оставляет попыток разрядить накалённую обстановку, но вряд ли у него выйдет сказать что-то такое, что отвлечёт сейчас Дончхона: — А, кстати! Я принёс подарки. Это отвлекает Со Дончхона. — Подарки? — с ноткой изумления переспрашивает он. — Да, я же забыл принести их на Рождество, — он лезет во второй пакет, достаёт большую коробку и протягивает её Игён. — Прости. Радостная Игён лишь отмахивается и принимается отлеплять скотч от подарочной упаковки. Со Дончхон почти ждёт, что она начнёт лепить ленту на его рубашку, но этого не происходит, и в сердце почему-то противно тянет. Пока она занята, Лука протягивает ему другую коробку. — Это тебе, — Со Дончхон несмело принимает подарок. — Но лучше открой его попозже, — шёпотом добавляет он. Эта коробка гораздо меньше и в серебряной бумаге. Он непонимающе хмурится, но Лука только ободряюще кивает ему, и Со Дончхон послушно отставляет подарок чуть в сторону, намереваясь разобраться с ним, когда останется один. Игён, наконец, заканчивает с разворачиванием и ахает, заставив их обоих посмотреть на неё. — Красота какая! — восхищается Игён, держа в руках покрашенное в голубой укулеле. Лука в который раз извиняется за то, что забыл презент в прошлый раз, но Игён быстро обнимает его и, больше не обращая ни на кого внимания, утаскивает укулеле на сцену и продолжает изучать инструмент, аккуратно перебирая струны и подкручивая колки. Со Дончхону очень хочется заставить себя отвести взгляд от её лучезарного лица, но это сейчас немного выше его сил. На неё просто невозможно не смотреть, когда она такая. Когда она любая. Он резко дёргается, отгоняя подальше эту абсурдную мысль, и слышит смех слева от себя. Повернувшись, он встречает весёлый взгляд сына, от которого не ждёт ничего хорошего. — Что такое? — хмурится Дончхон. Лука даже не пытается сдержать восторг. — Ну, я тебя уже несколько раз позвал, а ты не слышал. Ты так засмотре… Со Дончхон глядит на сына со всем возможным раздражением, и тот благоразумно предпочитает не договаривать предложение, хотя довольный вид с его лица не исчезает. Любой бы засмотрелся, ясно? Лука пусть лучше за собой следит. Он отворачивается, но боковым зрением всё-таки ловит слишком понимающий взгляд Луки. Вот только тут совершенно нечего понимать — Игён всегда привлекает всеобщее внимание, ничего удивительного, что он засмотрелся. Хотя вообще-то, если уж начистоту — ей обязательно, что ли, быть такой сияющей? Со Дончхон устало вздыхает. Головой он понимает, что уж Лука-то точно не причём, и это у него самого что-то внутри стало работать со сбоями. Внезапно раздаётся тихий сигнал, но экран у телефона Дончхона остаётся тёмным. — О, ребята из моей группы освободились и устраивают вечеринку! — восклицает Лука. — Пап, я пошёл. Игён, увидимся! — нараспев бросает он, молниеносно вскакивая со стула, и Дончхон, до сих пор не привыкший быть «папой», чуть не давится забранным у Луки сидром. Игён ещё раз говорит «спасибо» и машет рукой на прощание, а Дончхон едва успевает задавить в себе всякие нелепые сомнения и нагнать сына уже у самых дверей. — Извини за сегодня, я просто… — он не знает как объяснить, что у него в голове и сердце бардак, и его потихоньку сводит с ума незнание, как привести всё в порядок. — Всё хорошо, — улыбается ему Лука, но он так ответит, даже если всё будет плохо. Он, наверно, понимает, что никак Со Дончхона не убедил, и потому продолжает: — Я правда не обижаюсь. Но мне кажется, тебе всё-таки стоило бы поговорить с Игён. У Со Дончхона есть убедительный список причин, почему ему не надо говорить с Игён (да и не о чем!), но Лука лишь что-то с недовольным видом выговаривает ему на черногорском и выскальзывает за дверь до того, как он успевает ответить хоть что-то мало-мальски вразумительное и перечислить по крайней мере первую пару пунктов. Как в тумане, вымотанный до ужаса, он бредёт обратно к столу. Какой же тяжёлый день, мрачно размышляет Дончхон, запуская руку в волосы. Он решает посмотреть, что же подарил ему Лука, и тянется к коробке, а затем его ушей касается музыка. Дончхон замирает и медленно поворачивается к сцене. Игён, всё так же погружённая в собственный мир и вряд ли слышавшая хоть что-то вокруг, уже перестала колдовать с укулеле и теперь играла, и, может быть, она на самом деле уже давно начала, но Дончхон слышит мелодию только сейчас. Он слышит колыбельную. Всё раздражение как по волшебству (и ведь не исключено) исчезает, зато его моментально затопляет цунами из совсем других эмоций. Он готов взять Игён за руки и закружить, и этот совершенно клишированный порыв пугает не хуже горящих адским пламенем глаз дьявола. Тихо, как будто они сейчас не в кафе, а на лесной поляне, и Игён — переливающийся золотисто-серебряным единорог, которого ни в коем случае нельзя спугнуть, Дончхон, почти не отрывая от неё взгляда, осторожно приближается к пианино и садится, стараясь не издать ни скрипа ни стука, открывая крышку. Он чувствует, как его поглощают восторг и радость, наверняка отражающиеся в его глазах, и, дождавшись в играемой мелодии крошечной паузы, осторожно вступает вместе с колыбельной. Мелодия медленно течёт, и Дончхон видит перед глазами тетрадь и вырисовывающиеся в ней ноты, и всё кажется таким правильным и прекрасным, что его сознание полностью растворяется в музыке. Он закрывает глаза, потому что его руки наконец-то вспомнили, что им нужно делать, и пытается следовать за убаюкивающим голосом укулеле — не перебивая, но поддерживая, держась на крошечный шаг позади или стоя рядом, но не обгоняя и не стремясь перетащить внимание на себя. Дончхону кажется, что он нашёл оазис посреди пустыни, и покидать его совсем не хочется, и он старается прожить каждую секунду. Укулеле как будто вторит его мыслям и желанию не расставаться, но это колыбельная, и рано или поздно каждому нужно очнуться от чудесного сна. Со Дончхон доигрывает завершающие ноты — прощальные ноты, и видение перед глазами рассеивается, и только тогда его настигает понимание, что слышит он исключительно своё пианино, а укулеле, которое он ну честное слово слышал вот всего мгновение назад в голове, в реальности уже молчит. От Игён он так и не отвернулся, и потому Дончхон успевает поймать на её лице отражение собственных эмоций, пока она заворожённо и восхищённо смотрит на его руки, нажимающие последние клавиши. С тихим звоном исчезает последний звук, и вот именно тогда Игён замечает его взгляд. Только, наверно, Дончхон правда успел её достать, потому что она явно не замечает, как он на неё смотрит (да он бы и сам рад не отдавать себе в этом отчёт). Она чуть мотает головой, сбрасывая наваждение, а в глазах появляются резкость и, может быть, лёгкое удивление. Секунды тихо капают, и с языка Дончхона почти срывается полуоформленная мысль, но Игён уже прочищает горло и смотрит куда-то в пол: — Что ж, я спать, — коротко оповещает она, и от внезапно поднявшейся паники у него перехватывает дыхание. Игён проходит мимо, чуть задевая локтём его плечо, и у Дончхона есть всего пара секунд на размышления, только вот оказалось, что за запястье он схватил её ещё раньше. — Сыграй снова, — просит он неожиданно хриплым голосом. Она пытается вытянуть руку из кольца его пальцев, но он лихорадочно продолжает: — Пожалуйста! В этой мелодии точно что-то было. Ты же это тоже слышала? Игён, нахмурившись, смотрит на него, и Со Дончхон видит, как её разрывает между желанием уйти, потому что… ладно, следует признать — он был в этот день невыносим и удивительно, что она ещё не сбежала, и желанием остаться и продолжить — потому что Игён может отказаться от множества вещей, но музыка уж точно не из их числа. Эта слабость у них взаимная. Со Дончхон прикусывает изнутри щёку, потому что не знает, что сказать и как её уговорить, и да, она оставила попытки вытянуть руку, но недоверчивое выражение лица никуда не делось. Он знает, что даже если она уйдёт, то вряд ли забудет сочинённое, и, естественно, они могут закончить потом. Но его что-то гнетёт внутри, и эта тяжесть заставляет верить, что ему просто нельзя сейчас Игён отпускать. — Игён… Она замирает, приподняв бровь, и выглядит почти заинтересованной, что Дончхон воспринимает как луч надежды. — Прошу тебя, сыграй ещё раз, — едва не умоляет он, проводя большим пальцем по её запястью. — Это звучало очень хорошо. Ей не удаётся затушить разгоревшееся в глазах сияние. Со Дончхон тянет её за пальцы, усаживая на скамью рядом с собой, и разворачивается обратно к пианино. Игён устраивает укулеле на коленях, и, хотя она и согласилась на его просьбу, он чувствует исходящее от неё напряжение. Начать говорить ей это, впрочем, не мешает. — Я подумала, что мелодия должна быть нежной, как в балладе, но немного более… мягкой? — она бросает на него задумчивый взгляд и тут же отводит его. — И тоньше, — она проводит рукой по струнам, играя несколько нот. Дончхон зачарованно следит за её пальцами, и ему нужно сознательное усилие, чтобы мыслительный процесс не останавливался, но не выходит. Он честно пытается слушать (он же её ради этого остановил, верно?), но не может не смотреть на счастливое свечение вокруг Игён и то, как, несмотря на её чуть насупленный вид, радость всё больше просачивается в её голос, пока она рассказывает свои соображения. Дончхон ощущает, как её поза становится всё менее зажатой и как Игён неосознанно начинает прислоняться к нему. Его окутывает теплом, и фокусироваться становится ещё сложнее. — Ты слушаешь? — её лицо внезапно оказывается повёрнуто к нему и слишком близко. Каким-то чудом он остаётся там, где и был, и ему хватает сил только чтобы кивнуть, что, пожалуй, выходит не слишком убедительно, поскольку она смотрит на него с явным подозрением. Но, благослови её местный бог, она решает не заострять внимания на его поведении и снова наигрывает придуманную мелодию, и да. Это оно. Дончхон, наконец, может мыслить хоть немного ясно, и он точно знает: это определённо то, что им нужно, пусть пока и не в конечном виде. Игён подбирается к середине куплета, и Дончхон неожиданно и для самого себя жмёт на клавиши пианино. Она прерывается и удивлённо смотрит на него. Удивлённо и с ожиданием. Дончхон пытается объясниться, чтобы Игён как можно скорее начала играть снова. — Извини, мне просто кажется… — он снова исполняет то, что пришло ему в голову, и вопросительно смотрит на неё: — Так ведь получается плавнее? — Получается, — кивает Игён. Объятый вдохновением, Дончхон тянется переставить её пальцы на грифе, и ей приходится сильнее развернуться к нему. — И, я думаю, если начать вот так, то получится более пронизывающе, — он ждёт, но Игён не шевелится, и ему приходится чуть сжать её плечо. — Ты слушаешь? — Дончхон не может сдержать улыбку от зеркальности ситуации, когда Игён в ответ лишь смущённо кивает и играет ещё раз. — Так? Она снова глядит на него, ожидая ответа, но ей, судя по удовлетворённой улыбке, его ответ не особо-то и нужен. Игён не может не слышать, что мелодия стала звучать ещё душевнее, да и по его лицу стопроцентно всё понятно. Не в силах вынести её пристального немигающего взгляда, Дончхон отворачивается к пианино. — Дай, пожал… — но Игён уже протягивает ему лист и карандаш, и он надеется, что ей удалось прочитать только эту его мысль. — Сп… — Дончхон запинается — он пытается осознать, что именно заставляет его запнуться, но наверно это всё сразу: и вернувшееся вдохновение, и разлившаяся в воздухе музыка, и эмоциональная карусель этого дня, и просто сама Игён. Он берёт бумагу с карандашом, на секунду касаясь её обжигающих пальцев, и от Со Дончхона не укрывается, как Игён чуть вздрагивает, но через мгновение она уже с бесстрастным видом возвращается к укулеле, а он, наконец, договаривает: — Спасибо. Игён угукает в ответ, а он, мгновенно окунаясь с головой в записывание нот, понимает, что его тактика с избеганием обещала быть провальной с самого начала.