Не смотри

Собственное отражение по ту сторону зеркала смотрело на него пристально, изредка моргая, будто удивлённое, что выглядит именно так. Оно изучало своё тело: осторожно двинуло пальцами, опустило висящую в воздухе руку и сделало несколько шагов вперёд, потом вытянуло вперёд обе ладони, соприкасаясь с их точной копией на ровной глади зеркала. На холодной поверхности вокруг подушечек пальцев образовался тёплый след: сердце билось как сумасшедшее, раскаляло внутренности до предела. Если бы кто-нибудь предупредил его с утра, что жизнь перевернётся с ног на голову буквально за одну минуту — он бы рассмеялся. Не было ничего более постоянного, чем его неуместные безответные чувства. Впервые Чанбин искренне пожалел, что не существует какой-нибудь социальной службы помощи влюблённым в Феликса. Он бы совершил анонимный звонок, провисел бы долгие минуты в ожидании — наверняка многие пали жертвой его совершенства — и задал вопрос, который мучал его всё это время: «Что мне делать?» Стажёром его готовили ко всему на свете, кроме одного — что он с треском влюбится. В парня, в коллегу по работе. Что он вообще сможет испытывать чувства подобного масштаба и силы. И что ему придётся собственными руками защищать кого-то от своей же любви. Поступал ли он правильно? Чанбин не имел ни малейшего понятия. В последнее время он даже начал думать, что встал на верный путь. Поинтересоваться, как чувствует себя Феликс, было страшно до чёртиков, поэтому Чанбин жадно вслушивался в разговоры парней в общежитии, которые нет-нет да затронут одного из младших: что он, кажется, начал нормально спать и регулярно питаться, перестал нервничать и даже находил время на развлечения. Все эти наблюдения ложились маленькими заплатками на пустоту внутри, накрывали её как лоскутное одеяло — Феликсу становилось лучше без него, а значит, все решения, что он принял, и все жертвы, которые он принёс, того стоили. …но не избавляли от постоянно зудящей внутри тоски. Чанбин старательно её игнорировал, в основном, за работой в студии или в компании Рюджин. Рядом с ней казалось, что не всё потеряно, что у него есть шанс однажды вдохнуть и не ощутить внутренней тяжести. Каждая встреча с Рюджин всё чаще заставляла его улыбаться и покрепче сжимать её тёплую ладонь. 
В день, когда Чанбин подумал, что, возможно, у него получится всё это пережить, он нашёл перед дверью в свою комнату пакет с аккуратно сложенной толстовкой, из которой Феликс старательно вычистил и себя, и то немногое, что было между ними. Феликс уехал домой, и всё вокруг опустело. Не чувствовать присутствия младшего было очень пугающе, и Чанбин изо всех сил рождал его внутри бесконечными мыслями и воспоминаниями. Одно из них привело его в кафе, где они провели не один наполненный тихими разговорами вечер. Переживать это заново, снова погружать себя в те дни — как скальпелем по живому, но отсутствие Феликса давило сильнее. Чанбин снова сел за ставший привычным столик, коротко кивнул на вопрос «Как обычно?» от лучезарно улыбающейся официантки и уставился в пустоту напротив, раз за разом подставляя вместо неё образ Феликса, который что-то пишет в учебнике, выбирает между несколькими сортами чая или эмоционально убеждает его, что лимонный тарт — идеальный по всем параметрам десерт. Всё это рождало какое-то иррациональное, почти детское желание показать Феликсу, что он помнит. До каждой мелочи помнит и невозможно скучает. 
Чанбин не знал, увидел ли Феликс в общем чате фотографию кафе, но втайне надеялся на это. Он честно хотел на этом остановиться, но пальцы сами нажали пару кнопок и открыли соседний диалог. 
«Ты нормально долетел?» Чанбин перечитал сообщение несколько раз и стёр его. «У тебя всё в порядке?» И снова не то. «Без тебя тут всё не так.» Говорить это определённо не стоило. Парень вновь удалил написанное. Интересно, если бы Феликс сидел сейчас здесь, что бы Чанбин ему сказал? 
Он бросил взгляд на пустое место напротив и начал печатать: «Я бы всё отдал за ещё один вечер в твоей компании. Здесь, в кафе, в танцевальном зале, на кухне, в любой точке мира — неважно. Я хочу быть с тобой, и меня с ума сводит мысль, что моё нахождение рядом доставляет тебе столько боли. Никто и никогда не сможет тебя заменить. Ты преследуешь меня повсюду. Ты в лицах прохожих, во всех рекламных объявлениях, в играющей из открытых окон автомобилей музыке. Тебя нет нигде, но для меня ты везде одновременно, куда бы я ни пошёл, потому что везде я ощущаю твоё отсутствие. Без тебя всё не то. Без тебя я никто. Я не могу без тебя. Я люблю тебя так сильно. Прости меня.» В дрожащих руках экран ходил ходуном. Чанбин смотрел остекленевшим взглядом на написанное, пока большой палец не дрогнул и едва не нажал на кнопку «Отправить». Парень выронил телефон, и тот, с грохотом приземлившись на стол, заставил людей обернуться. У Чанбина сердце ушло в пятки — он чуть не отправил то, о чём никто и никогда не должен был знать. И Феликс — в первую очередь. 
Чанбин засунул руку в карман, лихорадочно пытаясь зацепить пальцами купюры, после чего бросил их на стол, и под растерянным взглядом официантки, которая только что принесла заказ, вылетел наружу. Он моргнул, снова фокусируясь на своем отражении и выныривая из воспоминаний. Интересно, что было бы, отправь он тогда это сообщение — если всё, что сказал сейчас Феликс, на самом деле оказалось бы правдой? Что было бы, если бы эта ставка сыграла? Может, они сидели бы в гостиной со сцепленными в замок руками, Феликс снова лежал бы у него на коленях, Чанбин без стеснения поглаживал бы его мягкую щеку большим пальцем, а Хёнджин отпускал бы саркастичные шуточки о том, как они бегали друг за другом столько времени. Минхо, сидящий на другом конце дивана, в подтверждение его слов кинул бы в Чанбина попкорн, обвиняя их в чрезмерной слащавости. Парни посмеялись бы, а Чан просто покачал бы головой и ухмыльнулся. А потом они все вместе продолжили бы смотреть какой-нибудь фильм. Чанбин опустил руки на раковину и устало хмыкнул — полный бред. Феликс не это хотел сказать. Просто воспалённый мозг исказил смысл его слов, а изуродованная болезненной любовью фантазия возвела всё в абсолют. Под «единственно дорогим человеком» он, скорее всего, имел в виду, что берёт с него пример, как со старшего — Феликс говорил на одной из трансляций, что хочет быть похожим на Чанбина. Под «разбитым сердцем» — то, что Чанбин постоянно сбегает, когда осознаёт, что чувства обостряются больше того уровня, который он может контролировать. Феликс рассчитывал на обычную дружбу. Нормальную, как и со всеми остальными, но был оскорблён тем чёртовым поцелуем. 
Но это было тогда, несколько месяцев назад. Сейчас Феликс его ненавидит — это стало понятно в ту самую минуту, когда после каникул они столкнулись на лестнице. Феликс не хочет его видеть. Чанбин знал это, потому что тот всегда уходил, стоило им оказаться в одной комнате. У Феликса есть к нему чувства. И это, чёрт возьми, не укладывалось в голове. Чанбин будто несся все это время по пустой бесконечной автостраде, вжимая педаль газа в пол: закрой глаза, перестань держаться за руль — и ничего не изменится. Что он и сделал: просто зажмурился изо всех сил и опустил руки в надежде не налететь на отбойник или случайную помеху. Но вдруг в монотонном шуме дороги он услышал звонкий щелчок и распахнул глаза: слова Феликса, будто мелкий камушек, вонзились прямо в центр лобового стекла. Насквозь не пробили, но оставили еле заметную, блестящую на свету ямку. Чанбин знал, что это не страшно, можно ехать дальше. Но ещё он знал, что расходящуюся трещину не остановить, она будет неумолимо расползаться, пока стекло не взорвётся фонтаном мелких осколков. Это был лишь вопрос времени. Чанбин шумно выдохнул и кивнул отражению: ничего-ничего, если ехать аккуратно, то лобовое ещё долго прослужит. Дорога чистая, надо лишь вовремя маневрировать, если что-то попадётся на пути. 
Парень открутил кран, умылся и, отряхнув руки, направился к выходу из уборной. Он широко распахнул дверь и замедлил шаг, когда увидел Рюджин — девушка, слегка ссутулившись, стояла у стены.
 Смотрела внимательно, будто изучающе. — Всё в порядке? — тихо спросила она. — Не уверен, — парень коротко мотнул головой. 

Чанбин на долю секунды заглянул в её глаза, но почти сразу же отвёл взгляд. Отчего-то смотреть на Рюджин было выше его сил. Он заправил руки в карманы и направился в сторону зала: 

— Но, думаю, всё наладится. Пойдем, у хореографа и так неласковое настроение. Из зала уже доносились гулкие басы. Чанбин осторожно приоткрыл дверь, впуская внутрь Рюджин, и зашёл следом, но так и замер, словно громом пораженный. Все сгрудились у боковой стены, рядом со входом, кроме Феликса: тот танцевал один, а напротив него с задумчивым видом стоял хореограф. — Он хотел сократить партию Феликса, — наклонившись к самому уху Чанбина, торопливо начал объяснять Джисон. — Из-за того, что тот не справляется. Но Ликс попросил включить музыку и сказал, что сможет станцевать партии всех. Хореограф предложил начать с танца Джинни. Чанбин напрягся: у Хёнджина была сложная партия, с прыжками и поддержками. Как Феликс вообще рассчитывал это повторить? И когда он успел всё выучить? Музыка как раз приближалась к дропу, где был один из самых сложных элементов. Чанбин не смотрел по сторонам, но чувствовал, как все задержали дыхание. Феликс, вместо того, чтобы переключиться на свою партию, оттолкнулся от паркета и, сымпровизировав, сделал серию из сложных движений и сальто, идеально приземляясь и завершая связку, после чего продолжил, но хореограф подошёл к компьютеру и остановил музыку. Феликс обернулся, медленно остановился. Его грудь ходила ходуном. 
Парни, до этого недвижимо стоявшие у стены, разорвали тишину аплодисментами. Хёнджин, несколько раз с чувством ударив ладони друго о друга, направился в сторону Феликса и опустил руки ему на плечи, символически их разминая: — Уже никто не сможет сделать это лучше тебя. — Не знаю, что с тобой приключилось час назад, — отрешённо начал хореограф. — Но… Феликс благодарно улыбнулся Хёнджину и подхватил край белой футболки, чтобы вытереть с лица пот. — Мы с Минхо много рассуждали, как быть с тем, что Чанбина нужно — на какое-то время, разумеется… — хореограф многозначительно посмотрел на стоявших около входа парней, задерживая взгляд на Чанбине. — …максимально уводить из центральных связок. Думаю, ты прекрасно его заменишь. Время на ещё один прогон у нас есть. Если, конечно, с тобой снова что-нибудь не приключится. — Не приключится, — Феликс опустил футболку, оставляя на белой ткани влажные пятна и бежевый след от тонального крема. — Я смогу. — Вот и славно. Он поклонился хореографу, и все ожили: парни и девушки сошли со своих мест и направились в его сторону, наперебой расспрашивая о самочувствии. Кто-то сжал плечо Чанбина. Он повернулся и увидел Чана — лидер коротко, будто с сожалением, кивнул и пошёл к остальным. Чанбин так и остался на месте, издали наблюдая за Феликсом — тот, коротко отвечая на вопросы, посмотрел в ответ уверенным, жёстким взглядом в обрамлении контрастирующих с белой кожей веснушек, которые он в первый раз без стеснения сам явил миру. 
Больше ничего не боится. В голове Чанбина раздался оглушительный треск. Вот она, первая трещина, прошла ветвистой молнией через всё стекло. — Чанбин?.. Парень резко повернул голову: оказывается, Рюджин всё это время стояла рядом с ним. Он кивнул, показывая, что всё в порядке, оттолкнулся от стены и пошёл вглубь зала. Какого чёрта Феликс дал ему надежду.

***

Вчерашняя репетиция всё никак не выходила из головы. Чанбин сидел, пялился стеклянным взглядом в экран и, сам того не замечая, тряс ногой — всё прокручивал и прокручивал в голове один и тот же вопрос: правда ли Феликс что-то к нему чувствовал? 
Знать ответ было попросту невыносимо. Вдруг всё это — дела давно минувших дней? Такое предположение пугало до дрожи в пальцах: его руки могли прикасаться к Феликсу, но он не увидел, не понял. Не смог. В размышления нагло ворвался тихий щелчок замка. Рюджин зашла в студию, толкнув дверь плечом: её руки были заняты двумя стаканчиками с кофе. Чанбин никогда раньше не любил этот напиток, но она умела делать его необычайно вкусно. «Простой американо с холодным молоком, без сахара и добавок. Достаточно терпкий и одновременно мягкий, а, главное, можно пить и не обжигать язык. Тебе понравится», — объяснила она, когда впервые угостила парня. И не ошиблась — действительно понравилось. «Это всё благодаря моим волшебным рукам — они чувствуют нужную пропорцию. Их и благодари», — сказала она в ответ на его «спасибо». Чанбин воспринял это буквально: слегка сжал её тонкие пальцы, поднёс к губам и тепло поцеловал. Всегда уверенная в себе Рюджин смутилась и что-то пробормотала в ответ, но руку не убрала. «И почему никто так раньше не делал? Всё, что создают эти пальцы — идеально», — пошутила тогда девушка, чтобы скрыть неловкость. 

Каждый раз, когда она молча приносила Чанбину стаканчик с кофе, он молча целовал её пальцы. Маленькая традиция, один из многих секретов, что хранила эта студия. Сегодняшний день не стал исключением. Чанбин коротко прикоснулся губами к руке Рюджин, но девушка лишь дёрнула уголком губ в дежурной улыбке. — Ого, ты… так много написал, — она озадачено пробежала взглядом по экрану монитора, прежде чем опуститься в кресло. — Мы очень долго буксовали. Что-то произошло? Парень сделал глоток и пожал плечами: — Просто вдруг понял, как именно оно должно звучать. Сегодня ночью сел, накидал, — Чанбин повернулся и посмотрел на Рюджин. — Отлично выглядишь. Так ведь было принято: если вы встречаетесь или просто ты неравнодушен к девушке, то стоит делать ей комплименты. Рюджин попадала как минимум под одно из этих условий. Чанбин не забывал напоминать себе об этом. — Спасибо. Сегодня поспала больше четырех часов, — девушка снова улыбнулась, и Чанбин вновь повернулся к экрану. 

Она задумалась и почесала костяшки пальцев. 

— Как Феликс себя чувствует? Всё в порядке? — Да, конечно, 

— от взгляда Рюджин не укрылось, что его рука, до этого бегавшая по клавишам, замерла. Он поднял голову: 

— Почему ты спрашиваешь? — Ну, может, мне не всё равно? — пожала она плечами. — Мне показалось, что и ты довольно сильно переживал. Вряд ли такое каждый день происходит. Чанбин вновь принялся за работу. Переживал ли он? «Я тебя за всё прощаю, а теперь вали на хрен и не смей ко мне больше прикасаться». — Конечно, я переживаю. Я же один из старших. У тебя такое же положение, наверняка ты понимаешь, о чём я. Нам нужно следить за тем, чтобы и Феликс, и остальные чувствовали себя хорошо. — В самом деле?.. — голос Рюджин дрогнул. 

Она тихонько прочистила горло, заправила прядь за ухо и продолжила: 

— Нет ли здесь чего-то большего? Чанбин резко развернулся к ней: — Большего? Конечно нет! Чистая, концентрированная паника сжала сердце в кулак. Только не этот разговор. Не о нем. Не с ней. Не сейчас. — Ох, прости, я не хотела тебя задеть, — Рюджин вновь поправила и так идеально лежащие волосы и нервно улыбнулась. — В любом случае, я рада, что всё хорошо. Чанбин выдохнул, сжал губы и вновь отвернулся к ноутбуку, только чтобы не смотреть ей в глаза. — Мы же идём на свидание в субботу? Спросила легко, как ни в чём не бывало. Чанбин даже восхитился бы, если бы не был занят собственным дыханием, пытаясь вернуть пульс на место. Вот у кого точно стоило поучиться выдержке. — Конечно, идём. Ты ведь так давно хотела побывать в том месте. Чанбин легонько улыбнулся. Черты лица Рюджин смягчились, она присела рядом, положила голову ему на плечо и, мгновенно вовлекаясь в процесс, начала задавать вопросы о свежих набросках. От того, насколько всё на самом деле было не в порядке, хотелось кричать, но слова застряли в горле — слишком доверчиво опиралась на руку аккуратная головка.

***

— Я хочу сделать сольное выступление. Чан медленно вскинул брови, откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди, удивлённый серьёзным тоном Феликса. — Ты уверен, что сейчас подходящее время? — осторожно начал старший. — У нас и без того довольно плотное расписание. — Как и всегда, — Феликс оттолкнулся от дверного косяка, прошёл внутрь комнаты и прикрыл за собой дверь. — Тем более, это не мешает остальным заниматься сторонними делами. Минхо и Минни на радио, Джин на шоу, короче, что я тебе рассказываю?.. Хочу попробовать что-нибудь новое. Для себя. Чан развернулся в кресле и указал ладонью на кровать, приглашая Феликса присесть. — Ну, допустим. Как ты себе это представляешь? Феликс опустился на покрывало и сложил одну ногу под себя. Он немного пожевал губами, разглядывая край своей толстовки, и признался: — Я немного устал от славы «мальчика с низким голосом». Хочу показать, что я больше, чем просто необычный тембр. Что я умею петь. Умею читать. — В этом и так никто не сомневается, — Чан, заметив недоверчивый взгляд, тихонько цокнул языком и продолжил: — Брось, Ликс, ты же лучше всех знаешь, что интернет полон всякой чепухи, которая не имеет никакой связи с реальностью. Парень ждал — спокойно смотрел на Чана, молчал, почти не моргал. Старший наклонил голову и почесал макушку, отводя глаза: он никогда не умел отказывать Феликсу. — Если для тебя это так важно, то мы, конечно, попробуем это сделать, — Чан вновь посмотрел на друга, теряясь от того, как быстро строгость на его лице уступила место восторгу и непосредственности. — Ты ведь уже что-то подготовил? Феликс тут же выпрямился, достал из кармана толстовки небольшой блокнот и слегка потряс им в воздухе: — Намётки по лирике у меня есть. Поездка домой выдалась плодотворной, — старший легонько ухмыльнулся, и парень продолжил:

— Но мне нужна серьёзная помощь с музыкой. Выручишь? — Я вечером планировал спуститься вниз, в студию. Подгребай к одиннадцати, посмотрим вместе. Может, Джисон тоже подтянется, его советы не бывают лишними, — Чан оттолкнулся пятками от пола и подъехал чуть ближе. — Но самое сложное — это подготовиться к защите перед лейблом. Нужно подумать, под каким соусом это представить и почему на твой проект должны обратить внимание и ресурсы. Не сомневаюсь, что твоя песня обречена на успех, но к вопросам подготовиться всё же стоит. Мы чуть позже это обсудим, когда закончим первые демо и поймём, куда двигаться. Феликс благодарно улыбнулся, слез с кровати и кивнул: — Спасибо, Чан,

 — воодушевлённый парень сделал шаг к двери. 

— Тогда до вечера, больше не отвлекаю. — Ликс!

 Младший, успев нажать на дверную ручку, обернулся. 

— Я очень тобой горжусь. Ни на кого не равняйся. Это нам стоит брать с тебя пример. Феликс задумчиво поджал губы, ещё раз кивнул на прощание и вышел из комнаты.

***

Наконец наступила суббота — их законный выходной, и под этим предлогом Чанбин с самого утра не выходил из комнаты. Просто лежал, иногда проваливался в беспокойные сны, снова просыпался и буравил взглядом потолок. Все, казалось, привыкли к его отрешённому состоянию и давно перестали беспокоить: никаких нервных стуков в дверь, никакого вторжения в его личное пространство. Чанбин повернулся на бок и запустил руку под матрас, туда, где лежала папка с исписанными вдоль и поперёк листами. Его истерзанная, излитая чернилами на бумагу душа. 
Перед наступлением нового года он убрал её подальше: это была символическая попытка начать всё с начала, которая на деле оказалась лишь короткой передышкой. Чанбин сел, открыл обложку и аккуратно провёл рукой по бумаге, обнимая взглядом каждую строку, чувствуя себя как и прежде: нитки на сшитых на груди лоскутах истончались и рвались, являя этой комнате и этим листам всё такую же глубокую, бездонную дыру. 
Парень вновь опустил руку, нашарил на полу упавший со стола карандаш и уткнул его острие в бумагу. Подумав секунду, он отбросил карандаш в сторону, сложил листы обратно в папку и затолкал её под матрас, на этот раз подальше. «Остынь, — твердо произнёс внутренний голос. — Тебе пора собираться к Рюджин». 

 Чанбин посмотрел на время — звучащий в черепушке голос был чертовски прав. Парень встал с кровати и начал одеваться. «Какого чёрта ты делаешь?!» — закричал голос, когда Чанбин взял толстовку, которую Феликс вернул ему перед отъездом. — Отвали, отвали, отвали… — еле слышно зашептал он самому себе, натягивая рукава. Феликса хотелось ощущать нестерпимо. Хотя бы призрачно, довольствуясь одной лишь мыслью, что эта вещь когда-то принадлежала ему. Отмахиваясь от попыток объяснить это действие логически, Чанбин взял телефон, заказал такси и продолжил собираться. Спустя несколько минут экран вновь засветился от нового оповещения — водитель прибыл и ждал внизу. Парень вышел из комнаты, с тихим щелчком закрыл за собой дверь и, юркнув мимо гостиной, в которой Сынмин и Джисон эмоционально размахивали геймпадами и ломали друг другу позвоночники в очередном файтинге, скрылся в прихожей — беседовать с кем-либо и слушать очередные подколы касательно свиданий не было никакого желания. 
Спустившись на лифте, Чанбин вышел на крыльцо, торопливо сбежал по ступенькам. Такси маячило перед шлагбаумом ярким жёлтым пятном, смотревшимся инородно на сером фоне уходящей зимы. Парень зацепился за него взглядом и пошёл вперёд. Капюшон привычной толстовки почему-то никак не ложился, неприятно касался шеи, давил на кожу. Чанбин поправлял его, сбавляя шаг каждый раз, когда трогал руками темную, пахнущую кондиционером для белья ткань, пока не остановился совсем. До автомобиля оставалось буквально пара метров: нужно сделать ещё один шаг, протянуть руку, открыть дверь. Сесть и поехать. 
Но почему-то ни один мускул не слушался. Чанбин просто не мог вытащить руки из карманов. Мысли лихорадочно сменяли одна другую и больно бились о стенки черепа.

 Водитель опустил стекло и осторожно спросил: — Простите, с вами всё в порядке? — Да, — скорее по привычке ответил Чанбин. — Дайте мне минуту. Пожалуйста. Водитель вежливо кивнул и поднял стекло. Парень достал из кармана телефон, второй рукой коснулся шеи — в горле пересохло, будто он не пил целую вечность. 
Чанбин открыл переписку с Рюджин и медленно набрал сообщение: «Прости, кажется, я опоздаю.» Палец завис над кнопкой «Отправить». 
Парень моргнул один раз, второй, стёр сообщение и напечатал вместо него другое: «Прости, мы не сможем сегодня встретиться. У нас собрание, нужно присутствовать всем. Не знаю, на сколько задержусь. Давай встретимся в другой раз, пожалуйста. Я напишу.» «Ну и мудак же ты», — внутренний голос наблюдал за этой сценой молча, но не смог сдержаться, когда Чанбин всё же отправил это сообщение. 
Шипел зло, разочарованно, плевался слюной, что оседала капельками пота на свежевыбритых висках. Парень подошёл к автомобилю, открыл переднюю дверь и наклонился, обращаясь к водителю: — Прошу прощения за ожидание, но я не смогу поехать — планы изменились. Я заплачу вам за поездку. Он рассчитался и отошёл, наблюдая, как неуместно-желтое пятно скрывается за поворотом. 
Понимал ли он, что поступил неправильно? Да, и не в первый раз. Но что со всем этим делать и как решать весь тот ворох проблем Чанбин не имел ни малейшего понятия. Он просто чувствовал, что не должен быть на этом свидании. Это была не его жизнь. Его жизнь сидела там, наверху, и занималась своими делами, абсолютно не заботясь о том, где сейчас Чанбин. 
Парень повернулся и посмотрел наверх — туда, где был этаж их общежития. Хотелось забыться буквально на один вечер, тем более, что жажда никак его не оставляла. Чанбин снова потёр горло и пошёл обратно в здание. Он зашёл в общежитие, с удивлением отмечая непривычную для выходного дня тишину — в гостиной уже никого не было. Из-за закрытых дверей спален доносились звуки разговоров и музыки: по всей видимости, парни решили заняться своими делами, ведь из-за большого количества работы это удавалось им крайне редко. Чанбин тихо прошёл по коридору в сторону лестницы, спустился на этаж ниже и, приоткрыв дверь в студию, с облегчением выдохнул: там никого не было. Он подошёл к столу, за которым обычно сидел Джисон, открыл нижний ящик. Тогда он не принял приглашение друга выпить вместе, но то, что Хан припрятал в студии небольшой запас алкоголя, на всякий случай запомнил. 
Чанбин достал бутылку виски, завернул её в шарф и пошёл обратно, замечая краем глаза, что в танцевальном зале всё ещё горит свет. Он прислушался — тихо. Кажется, свет просто забыли выключить. Парень толкнул дверь, потянулся к выключателю, но так и замер, ухватившись взглядом за фотографии на стене. 
Он подошёл ближе, останавливаясь напротив висевшего посередине снимка: он сидит на диване, а у него на коленях тихонько спит Феликс. Чанбин не знал, что делает, когда рука тянулась к фотографии и цепляла её за уголок. Не знал, что делает, когда заботливо, будто драгоценность, убирал её в карман, пытаясь освободить подушечки пальцев от липкого скотча на обратной стороне. Зато знал, что ему и правда нужно уходить, пока он с кем-нибудь случайно не столкнулся. Быстрым шагом он пошёл к выходу, находу печатая сообщение Чану и не забывая щёлкнуть выключателем: «Я пошёл проветриться, буду, скорее всего, поздно. Не теряй.» И убрал телефон в карман, старательно игнорируя появляющуюся вибрацию. 
Неважно, чьи это были сообщения: вне зависимости от ответа старшего, он всё равно уйдет, а разговаривать с Рюджин он был попросту не готов. Чанбин вновь спустился вниз, спрыгнул с крыльца, и, скрываясь от камер видеонаблюдения, пошёл за шлагбаум. Остановился, торопливо снял с бутылки жесткую плёнку, после чего откупорил её и сделал несколько глотков. 
Это поможет, обязательно поможет. «Ну конечно…» — ввернул своё мерзкий голосок. Парень дёрнул головой, откидывая ненужную мысль и пытаясь не закашляться от жжения в горле: всё же тёплый алкоголь был не особо приятным.
 А потом зашагал вперед и растворился в тёмных вечерних кварталах. Каждое опрокидывание бутылки обдавало грудь тёплой волной, и мир терял свою четкость, становился плавным и тягучим, будто в замедленной съёмке. Улицы перетекали одна в другую, и вот Чанбин уже не особо понимал, где именно он находится, но вместо тревоги это вызвало лишь улыбку — казалось, будто он сбежал из дома. 
Натянув маску повыше, а капюшон пониже, Чанбин, как вампир, пытался утолить свою жажду. Каждый глоток давался ему всё легче, с каждым глотком всё сильнее забывались эти нудные лекции о пагубном влиянии алкоголя на тонус мышц, печень и сердце. Утро, Рюджин и Чан были бесконечно далеко, а здесь и сейчас был только он — и его неутолимое желание растворить себя в этом головокружении, побороть мерзкое ощущение от неудобно сидящей толстовки и хотя бы на одно мгновение увидеть счастливый финал своей же истории. 
Казалось, он на кого-то налетел, но даже не подумал извиниться. Казалось, в кармане вибрировал телефон, а может, его давно украли. Всё это было неважно, пока ладонь холодило невозмутимое спокойствие бутылки. И почему он раньше не додумался до этого? Пронести в комнату алкоголь не составляло труда, и это была прекрасная альтернатива излияниям в папке. Внутренний голос давно ничего не говорил. Впрочем, Чанбин всё равно не стал бы слушать.

 Выныривая из-за очередного тёмного угла, он сощурился от яркого света: парень оказался рядом с каким-то цветочным салоном. Помещение сверху донизу было заставлено цветами. Отдельные букеты украшали вход, привлекая внимание прохожих, и Чанбин повёлся. 
Он подошёл и коснулся пальцами свежих бутонов, пытаясь сосчитать их количество. Ухмыльнулся: он умудрился пересчитать даже такое невообразимое обилие лепестков, а вот веснушки Феликса — так и не смог. — Господин, прошу прощения, — обратился к нему продавец, заносивший букеты внутрь: время было позднее, и магазин готовился к закрытию. — Пожалуйста, не трогайте цветы, иначе вам придется их купить. Чанбин покачнулся на месте, но руку от цветов не убрал. Продолжая поглаживать бутоны, он заглянул внутрь, оглядел заставленные полки и спросил: — Вообще все? Продавец ухмыльнулся: — Ну, если вы захотите потрогать каждый из них, то да. Чанбин, задумавшись, нахмурился и, слегка запинаясь, изрёк очевидное: — Тут довольно много цветов. — И они прекрасны, — продавец с долей нежности посмотрел на букет в своих руках и, пытаясь поддержать разговор, продолжил: — Наверняка у вас есть человек, достойный всей этой красоты. Парень опустил веки, и из темноты на него посмотрели строгие, чайного цвета глаза. — Он и есть сама красота. Продавец, немного смущённый ответом, переступил с ноги на ногу и мягко отметил: — Этому человеку очень повезло с вами, — мужчина обернулся и указал на прилавок: — Если я вам понадоблюсь, то вы сможете найти меня внутри. Но магазин закроется через пятнадцать минут. Чанбин кивнул и снова сжал замотанную в шарф бутылку, уже привычным движением откручивая крышку и прислоняя горлышко к губам. Продавец, конечно, ошибся: вряд ли в его окружения найдется хоть кто-нибудь, кто не пострадал от его больной любви к единственному человеку. Назвать такое «везением» можно было лишь с огромной натяжкой. 
Парень скривился, прислонил шарф к носу и глубоко вдохнул, чтобы хоть немного перебить горечь в горле, потом зашёл внутрь — за цветы нужно было заплатить. …Чанбин не имел ни малейшего понятия, сколько прошло времени и где он находится, прежде чем остатки здравого смысла помогли ему достать телефон и заказать такси. Он сел на заднее сидение, прислонился головой к окну и закрыл глаза, следя через тонкую кожу век за светом проносившихся мимо фонарей. Интересно, какое количество алкоголя могло сделать его настоящим? Тем Чанбином, который открыто говорит о своих чувствах, который умеет улыбаться, который подпускает к себе людей. Который признаёт — ничто не может заменить Феликса. Как же глупо было полагать, что он может отвлечься бесконечной работой в студии. Не стоило пачками штамповать безвкусные треки. Ни к чему были ворохи листов с разбросанными на них текстами. Ему было тошно от сплетен о своих отношениях, о которых он никогда не просил. Не нужно было тратить время и играть в нормальность, пытаться убедить себя, что и так тоже можно жить. Чанбин не заметил, как задремал: интересно, сколько раз его окликал водитель, прежде чем он проснулся и вышел из машины?..
 Парень подошёл к крыльцу, освободил бутылку от шарфа и поднял её на уровень глаз — виски осталось буквально на один глоток. Как назло, он и стал особенно горьким и обжигающим: будто специально, неторопливо скатился вниз по горлу, заставляя парня сморщиться — то ли от мерзкого вкуса, то ли от досады, что бутылка, наконец, опустела. А может, из-за того, что Чанбин впервые осознал — всё это время он просто хотел, чтобы его выслушали. От начала и до конца. Не перебивали. Не осуждали. И просто постарались принять. Всё это время ему просто нужен был друг.

***

Густую тишину общежития разорвали два коротких стука в дверь. Чанбин зажмурился и, сначала промахиваясь и ударяя ребром ладони по щеке, приложил указательный палец к губам, умоляя дверь вести себя потише. Собственный вес держать было сложно, и парень сильнее навалился на стену плечом. Открывать никто не торопился, а ждать становилось всё утомительнее. Чанбин набрал в грудь побольше воздуха, задержал дыхание и постучал ещё раз — кулаком и посильнее, чтоб наверняка. Громкий звук, казалось, наполнил собой каждый квадратный метр общежития, и парень прикусил костяшки пальцев, тихонько хихикая от нелепости ситуации и прислушиваясь к тишине: если кто-то проснётся и решит выйти в коридор, он просто прошмыгнёт в свою комнату и сделает вид, что его здесь не было. Тем более, комната как раз напротив. За дверью раздался шорох, цоканье языком и тяжёлый вздох, после которого тихонько скрипнула кровать. Чанбин прикрыл глаза и облегчённо выдохнул — третий раз стучать не придётся, хотя он бы делал это столько раз, сколько потребуется. До тех пор, пока дверь не откроется — как сейчас. — И что всё это значит?.. — растрёпанный и сонный, Хёнджин провёл рукой по лицу, пытаясь продраться через сумеречное состояние, потёр глаза и опёрся о дверной косяк в ожидании хоть какого-нибудь комментария, попутно рассматривая ночного гостя. — То есть на саму вечеринку, где ты так нажрался, я приглашение не получил, но совести прийти у тебя всё равно хватило? И что мы празднуем? Тебя, наконец, уволили к чертям собачьим со всеми твоими выходками? Ночной гость покачнулся и молча поднял зажатую в руке бутылку соджу, демонстрируя её Хёнджину и ухмыляясь про себя: наверное, Джисон больше не будет хранить весь свой алкоголь в одном месте, и в следующие разы искать допинг будет уже сложнее. Парень зацепился за эту мысль, повернул голову и, пытаясь сфокусировать взгляд на бутылке, начал её изучать: «в следующие разы»? Интересное будущее вырисовывалось. Из соседних комнат послышалась возня. Хёнджин поджал губы, наблюдая за напряжённым выражением лица, на котором отчётливо отражалась работа мысли, и вздохнул: — Ну, проходи, раз пришёл. Быстрее, — парень убрал руку, открыл дверь пошире. Чанбин медленно моргнул, оттолкнулся от стены и — аккуратно, как ему казалось — вошёл. Хёнджин быстро закрыл за ним дверь и, услышав глухой и тяжёлый звук шагов, непонимающе мотнул сонной головой: — Ты совсем поехал?! На хрена ты припёрся сюда в ботинках? Это мой любимый ковер… — Парень замолчал на пару секунд, наблюдая за расплывающимися по светлому ворсу пятнами, и поднял глаза на Чанбина, который уже устраивался на его кровати: -…был. Назови мне хоть одну причину, по которой я не должен вышвырнуть тебя отсюда прямо сейчас. И, чёрт возьми, сними хотя бы куртку. Чанбин непонимающе посмотрел на хозяина и, безнадёжно путаясь в собственных рукавах, начал стягивать с себя верхнюю одежду. Хёнджин отошёл к столу, молча сложил руки на груди и просто наблюдал за происходящим, пока гость, наконец, не выдохнул с облегчением, выпутавшись из куртки, и не скинул её на пол. После кивнул сам себе — дело сделано — сел на край кровати и, открутив крышку у бутылки соджу, протянул её другу. Хёнджин, всё ещё не размыкая рук, ухмыльнулся: — С козырей решил зайти, да? Вместо того, чтобы принять приглашение, он взял со стола маленькую бутылку воды, с оглушительным треском открыл её и начал пить, не без удовольствия замечая, как Чанбин машинально сглотнул. Не спеша выяснять причины столь позднего визита, парень медленно закрутил крышку, поводил бутылкой из стороны в сторону, веселясь от того, как взгляд Чанбина неотрывно следит за ней, и поставил на стол, за свою спину.
 — И что привело гордую звезду в логово обычного плебея? По Чанбину было видно, что он не понимает ни слова. — Как там на дне? Уютно? Чанбин продержал бутылку в вытянутой руке ещё несколько секунд, и, не дождавшись никакой реакции, пожал плечами, медленно вернул её обратно и сделал глоток. Хёнджин поморщился от такого зрелища, покачал головой и задал новый вопрос: — Хреново пить одному, да? — Чанбин не ответил, продолжая сидеть на кровати и шумно дышать через нос. Грязь под его ботинками медленно захватывала белоснежный ковер. — План-то какой был? Сегодня сделать всё, чтобы не дожить до следующего дня, а наутро клясться, что больше никогда не будешь пить? Чанбин, скорее из-за неудобства, чем приличия ради, начал стягивать ботинки. Хёнджин цокнул языком: собеседник попался не самый разговорчивый. Означало это только одно — догадываться о причинах его одинокого вечера придется самостоятельно, и парень начал перебирать варианты вслух: — Камбэк? Гость никак не отреагировал, старательно нащупывая шнурки. — Рюджин? И снова ноль реакции. Лишь звук скинутых ботинок. — Феликс? Чанбин замер. Хёнджин закатил глаза так сильно, что они, казалось, могли выкатиться с другой стороны и сделать несколько оборотов, как в «одноруком бандите». — Как же я раньше не догадался… Не понимаю, почему до сих пор терплю тебя… — он ухмыльнулся и нарочито громко спросил: — Тяжко тебе? Чанбин поморщился и не ответил, решая, стоит ли сделать новый глоток или лучше пощадить собственный организм. Хёнджин опустил руки, подошёл ближе и сел на корточки рядом с кроватью, продолжая говорить как бы между делом: — Музыка что-то плохо идет, да? Хотя, казалось бы, такая муза рядом! Удивительная девушка! — Он мечтательно вздохнул, услышал ещё один глоток и продолжил: — Только вот, кажется, нелюбимая… Ты вообще в курсе, что тебе завидует, наверное, половина планеты? Ответа не последовало. Для своего состояния Чанбин был непростительно безмолвен. — Кстати, заметил, какой Феликс молодец? Уверен, что заметил, ты же внимательный хён! — Хёнджин потрепал качающегося парня за волосы. — Так рад за него, наконец Ликси поверил в себя! Жаль, правда, что он тебя полностью игнорирует. Как и ты его до этого, помнишь? Только вот ты с таким положением дел, по всей видимости, не согласен. Чанбин опустил бутылку на пол и упёрся лбом в ладони. Хёнджин, заметив это, задумался, медленно облизал губы и вкрадчиво произнес: — Тяжело, наверное, свои чувства скрывать? — Джи, — на грани внятности пробормотал Чанбин. — Что мне делать?.. — Погоди-погоди, для начала я хочу услышать всего пять слов, — Хёнджин повернулся к другу и для наглядности поднял вверх пятерню. — Скажем… Хёнджин, ты самый настоящий друг. Лучший, что у меня когда-либо был, — парень на секунду задумался. — Ты, бесспорно, самый важный человек в нашей группе, и существование без тебя — это невообразимая мука. Ты удивительно мудр, и я презираю себя за все дни, когда считал иначе. Я был настоящим глупцом, когда не слушал твоих советов, ведь ты — единственный, кто говорит дельные вещи. Прости меня, Хёнджин, я не был достоин твоей благосклонности, искренне раскаиваюсь и отныне всегда буду верен тебе. Кажется, здесь слов пятьдесят или около того, но я всё равно жду, что ты их произнесёшь. Ты запомнил или нужно что-то отдельно повторить? Он посмотрел на друга: тот просто покачивался из стороны в сторону и хлопал в ответ стеклянными, ничего не выражающими глазами. — Н-да. И на что я рассчитывал?.. — Хёнджин взял бутылку соджу и сделал пару глотков. Чанбин, с трудом уловив в полутьме это действие, спрятал неловкую улыбку в ладонях: это было прощение. 
Сколько бы ссор и мелких перепалок между ними ни происходило, они никогда не говорили друг другу фраз сродни «извини меня» или «я тебя прощаю». Понимали друг друга без громких слов и тихо, будто невзначай, снова начинали делить одно пространство, одни вещи, одни занятия. Одну бутылку и утреннее похмелье на двоих. 
Хёнджин сделал ещё глоток, причмокнул губами и, задумчиво продолжая, протянул бутылку другу: — Думал, что знаю тебя, как облупленного, пока ты не начал воротить эти… — он поднял ладонь и сделал несколько круговых движений. -…дела. Знаешь, Бинни, нужна огромная смелость, чтобы быть таким трусом. Чанбин тяжело выдохнул и страдальчески повалился набок, заставив кровать тихонько заскрипеть. Теперь они смотрели друг другу в глаза, хоть и удерживать лицо Джина в центре Чанбину мешало сильное головокружение. — «Я же хён, мне надо заботиться о нём»! — с полуулыбкой произнёс Хенджин, кладя руку ему на лоб. — И как успехи? Чанбин ожидаемо не ответил, и парень задал следующий вопрос, но уже без улыбки: — Ты на самом деле в него влюблён? И снова молчание. Только несмелый, еле заметный кивок, который Хёнджин почувствовал ладонью. — Не буду уточнять «а как же Рюджин». По крайней мере, сейчас этот разговор кажется мне действительно честным, — парень начал поглаживать голову Чанбина, второй рукой поднося ко рту бутылку. 

Он почти сделал глоток, но, задумавшись, сдвинул брови, отставил соджу и продолжил: 

— Пойми меня правильно, есть несколько сотен причин, почему я всё ещё считаю это тупой идеей, и меня бесит, с каким упорством ты продолжаешь жалкие попытки побороть эти невзаимные чувства. Кстати, со стороны выходит откровенно хуево. — Я рзбл му сссрц… Хёнджин от неожиданности встрепенулся — он и не ожидал сегодня услышать от Чанбина хоть слово. — Почини свой язык, непонятно ни черта. Чанбин, не рассчитав расстояние, приблизился к другу слишком близко и, попутно обдав его перегаром, произнёс прямо в лицо — так чётко, как только мог, кивая в такт каждому слову: — Я. Разбил. Ему. Сердце. Хёнджин засмеялся и на автомате прижал руку ко рту, чтобы заглушить собственный голос — хотя он был бы счастлив, если бы кто-нибудь проснулся и услышал этот стендап вместе с ним. — Когда успел? — вытирая слёзы и пытаясь снова не рассмеяться, спросил парень. — Он смотрит на тебя украдкой лишь потому, что ты конченный, и тебя постоянно надо держать в поле видимости, чтобы в нужный момент ретироваться… Чанбин отодвинулся, подтянул к себе колени и, перебивая друга, протянул громче, чем было нужно: — Не-е-ет… Я же говорю тебе… — парень закрыл лицо ладонями и устало вздохнул, будто разговаривал с умалишённым, который не понимает элементарных вещей. — Репетиция. Рюджин. Ф-Феликс… Туалет… Сказал, что я единс… единственный дорогой ему человек. И что я… я… я разбил ему сердце. Хёнджин, несколько раз хлопнув глазами, посмотрел на стену перед собой и попытался осознать услышанное. Улыбка на его лице медленно таяла. — То есть Ликс тебя тоже… к-хм… — парень прочистил горло, облизал губы и на выдохе закончил: — Типа… любит? Чанбин что-то промычал в ответ. Хёнджин, всё ещё глядя на стену, вскинул бутылку соджу, делая несколько глотков подряд. — Может, ты ослышался или тебе привиделось в твоей алкодеменции? Чанбин уверенно, насколько мог, помотал головой. — И как теперь спать с такой информацией? — Парень глотнул ещё, поморщившись от тёплого алкоголя, вытер рот, задумчиво покачал головой и сделал ещё один глоток. — Но он же тебя игнорирует? — Потому что я… не смог… — Что не смог? — Всё не смог. — Так вот официальная причина твоего появления здесь? «Я всё не смог», — Хёнджин прыснул и, не спрашивая, а утверждая, надменно продолжил: — Тебя снова надо вытащить из какого-то говна. — Дай выпить. Рука Чанбина свесилась с кровати рядом с щекой друга в ожидании бутылки. Хёнджин ухмыльнулся и вложил в еле живые пальцы остатки соджу: — Это ведь не первая твоя бутылка за сегодня? — И ч-что?.. — Утром сам за водой пойдёшь.

***

Голоса и громкие вопли, доносившиеся из-за закрытой двери, постепенно включали все системы жизнеобеспечения, но организм раз за разом уходил в отказ. Чанбин зашевелился и почти застонал в голос: сон в неудобном положении отзывался в теле тугой тянущей болью. Хотелось исчезнуть, свернуться калачиком, и Чанбин, повернувшись набок, подтянул колени к подбородку. Они упёрлись в нечто твёрдое, и «нечто» отозвалось в ответ недовольным ворчанием. Парень встрепенулся, резко сел — и вот тут похмелье ощутилось в полной мере: голова, словно упавшее со стола варёное яйцо, мгновенно покрылась трещинами. Тонкая скорлупа гудящей черепушки разрывалась по швам, и Чанбин, уже не сумев сдержать протяжный стон, поднял руки и стиснул её в попытке собрать воедино, пока это не пришлось делать всей королевской коннице. Чужое ворчание сменилось движением — зашуршало одеяло, матрас прогнулся пару раз, а потом раздался хриплый ото сна голос: — Ну что, как ощущения? — Хёнджин зевнул, потянулся. — Завалился среди ночи и занял мою кровать почти целиком, так что искренне надеюсь, что тебе хреново. Выпить на голодный желудок бутылку виски и приправить всё соджу было самоубийством: почему он знал это, когда подобное сочетание выпало Феликсу во время игры в «правду или действие», но напрочь забыл вчера вечером? Вероятно, разница была только в том, что, в отличие от себя, на Феликса ему не было плевать. «А может быть, ты хотел сделать себе как можно хуже?..» — Чанбин ещё не успел проснуться, как внутренний голос снова начал его поучать. — Тогда успех очевиден, — похвалил его Хёнджин.
 — Я… это… вслух?.. — парень страдальчески поднял руки к лицу, а хозяин комнаты, проследив за движением, обратил внимание на его красные, опухшие глаза и покачал головой. Количество криков за дверью и их громкость всё нарастали. Хёнджин закатил глаза и, оттолкнувшись от кровати, поднялся на ноги: — Хоть один день в этом доме может пройти спокойно?.. Он направился в сторону двери, брезгливо осматривая оставленные на ковре следы, нажал на ручку и вышел в коридор. Комната мгновенно наполнилась доносившимися из прихожей и гостиной воплями, которые только усилили головную боль: Чанбин, продолжая с силой сжимать голову, опустил ладони с висков на уши, чтобы хоть как-то заглушить звуки. — Би-и-ин, — уперев руки в бока и смотря куда-то в одну точку перед собой, протянул Хёнджин. 

Закрывший уши друг ожидаемо не услышал. Хёнджин прочистил горло, ещё раз посмотрел в конец коридора и, заглядывая в комнату, прикрикнул: 

— Чанбин! У каждого человека была своя манера просыпаться после таких вечеров. 
Одни приходили в сознание как Хёнджин: вскакивали с кровати, бодро хлопали себя по щекам и были готовы к новым свершениям. Чанбин был уверен: ничего не изменилось бы, даже если бы друг разделил бутылку виски вместе с ним. 
Другие же предпочитали не просыпаться вовсе. По иронии, Чанбин принадлежал именно к этой группе, обречённый на мучительное пробуждение и необъяснимое чувство тревоги. Парень приоткрыл глаза и не без усилий посмотрел в дверной проем: Хёнджин ждал — и делал это весьма красноречиво. Чанбин проверил, может ли он контролировать свои конечности и при этом игнорировать страшный гул в голове, словно его посадили на крышу товарного поезда и везут куда-то в неизвестном направлении. Парень кое-как опустил ноги на пол, медленно встал, сделал шаг, потом второй, после чего аккуратно пошёл в сторону выхода. Сердце молотило тяжело и глухо, с замираниями. Нужно было преодолеть всего несколько шагов, но он всё равно остановился и замер на полпути, прикладывая руку к животу, чтобы унять дурноту, причём казалось, что эта тошнота была связана не столько с его состоянием, сколько с обилием громких голосов в общежитии. А может, это шестое чувство изо всех сил тянуло вожжи и не хотело, чтобы Чанбин возвращался в мир. Парень вышел в коридор, мгновенно прислоняясь к стене, чтобы удержать равновесие, и замер вместе с Хёнджином. «Твою мать». — Когда я говорил, что тебя снова надо вытаскивать из какого-то дерьма, я и не подозревал, что оно будет таких размеров. Заспанные и растерянные, в прихожей суетились Чонин и Джисон. Они, активно переговариваясь между собой, вносили внутрь цветы, собранные охапками в однотипных, больше похожих на ведра, пластмассовых вазах, которые обычно используют цветочные салоны — в самой прихожей их уже стояло около десятка. Чуть поодаль переминался с ноги на ногу Сынмин и, нервно теребя края рукавов своей пижамы, о чём-то напряжённо разговаривал с начальником охраны общежития, пока тот не протянул ему небольшую визитку. Они поклонились друг другу, и мужчина ушёл. Сынмин подошёл к парням, поднёс визитку ближе к глазам и, прочистив горло, прочитал: — «Для Феликса».

 Чонин и Джисон на секунду замерли, переглянулись, округлили глаза, вновь посмотрели на Сынмина. 
Его голос дрогнул: 

 — Кто-то из поклонников знает адрес общежития. Надо разбудить Чана. Чонин нервно хихикнул: — Давайте тогда для начала разбудим Феликса. Пусть хоть немного посмотрит на эту красоту, прежде чем Чан прикажет всем паковать чемоданы. Сынмин и Джисон коротко кивнули, и младший направился в сторону их спален. Хёнджин повернул голову к Чанбину и сквозь зубы тихо произнёс: — После подозрительно безымянных бутербродов ты, наконец, научился подписывать адресата? Это ведь твоих рук дело?

 Ответ был более, чем очевиден, поэтому парень, не дожидаясь комментария, вышел из-за угла и привлек к себе общее внимание: 

 — Ух ты, какое интересное сегодня утро! И откуда вся эта прелесть? — Начальник охраны дал мне визитку, — Сынмин протянул её Хёнджину, и тот начал рассматривать её со всех сторон. — Тут написано, что они для Феликса. — Наверняка какая-то ошибка, — уверенно произнёс парень. — На обратной стороне есть название и номер цветочного салона. Я сейчас выясню, откуда все это. Хёнджин незаметно подмигнул всё ещё подпирающему стену Чанбину, достал из кармана телефон и, отходя вглубь гостиной, поднёс его к уху. С другого конца общежития послышался звук открывающейся двери, тихий смех Чонина и ворчание низкого хриплого голоса. Чанбин замер и напрягся всем телом — Феликс здесь. Парень вышел в прихожую, лениво почёсывая взъерошенный затылок. На лице — свежий след от подушки и полное непонимание происходящего, на теле — футболка на пару размеров больше, через широкий круглый ворот которой виднелись белые острые ключицы. Феликс, игнорируя все комментарии и подколки, сделал пару осторожных шагов вперёд и встал прямо посреди ваз с цветами. Он несколько раз обернулся, разглядывая их. Здесь было всё: от хризантем до роз, от сухоцвета до красивейших экзотических цветов, названий которых он никогда не знал. В огромных количествах была даже декоративная зелень, которую используют в букетах просто для объёма. 
Казалось, что какой-то цветочный салон просто разграбили подчистую. Ещё не до конца проснувшись, он протянул руку и нерешительно коснулся светлых бутонов, задумчиво поглаживая нежные лепестки. 
Чанбин закусил щеку: он сам точно так же гладил эти цветы вчера. Мысль о том, что он смог прикоснуться к Феликсу хотя бы вот так, заставила заколоть кончики пальцев, пустить по ним ток. Парень несколько раз сжал кулаки, пока Феликс продолжал стоять среди букетов. Спустя мгновение он убрал руку и аккуратно, чтобы ничего не задеть, присел на корточки и потянулся носом к розовым гортензиям, вдыхая их аромат и прикрывая на секунду веки. Чанбин, слегка наклонив голову, невольно засмотрелся: Феликс был самым красивым цветком среди всех. Он помнил вчерашний вечер урывками — среди этих воспоминаний были и букеты. Но даже под страхом смерти парень не смог бы вспомнить, как заплатил за все эти растения и как умолял продавца сейчас же отправить их в общежитие. Впрочем, пьяная импульсивная идея была не такой уж и глупой. Феликс открыл глаза, поднялся и, ещё раз оглядевшись, начал осторожно доставать из ваз по одному цветку. Чонин, коротко переглянувшись с парнями, подозрительно спросил: — Ты что делаешь? — Хочу собрать букет, — как ни в чём не бывало ответил Феликс. Сынмин мгновенно оживился: — Можно я помогу? Какой ты хочешь собрать? Феликс задумался на секунду, посмотрел на те цветы, что успел взять, и с воодушевлением ответил: — Мне нужно что-то шикарное! — Тогда предлагаю вот так, — Сынмин потёр ладони, осмотрелся и подошёл к одной из ваз. — Давай возьмём за основу ранункулюсы. Они смотрятся очень утончённо и нарядно, при этом долго не увядают. Вот эти, кремовые. Идеально. — Ранун… что? — Феликс посмотрел на суетящегося друга и, махнув рукой, подошёл к нему ближе. — Да, давай. Годится всё самое красивое. — Нужны еще эустомы и, наверное, пионовидные розы. Хани, помоги найти. Джисон сложил руки на груди и, сделав шаг назад, ответил: — Я вообще не понимаю, на каком языке ты говоришь. Пойду лучше чайник поставлю. На голодный желудок думалка не работает. Дверь комнаты Чана тихонько открылась: старший вышел прямо на Чанбина. — Утро доброе, — парень уже сделал шаг в сторону прихожей, но, остановившись, медленно повернулся и приблизился к его лицу, втягивая воздух вместе с перегаром. — Так вот где ты гулял вчера. Лидер смотрел на него сощуренным взглядом и ждал. Чанбин молча поджал губы, но глаза не отвел: любое оправдание было бы здесь не к месту. Всё и так ясно как божий день. Хёнджин, вернувшись из гостиной, натянул на лицо самую яркую из своих улыбок и расслабленно заявил: — Представляете, действительно ошиблись с доставкой!

 — заметив присутствие Чана, он на секунду изменился в лице, но быстро взял себя в руки: 

— Я поговорил с менеджером салона, и он сказал, что мы можем оставить всё это у себя, потому что «длительные перемещения без надлежащего ухода губительны для цветов», и они в любом случае не пережили бы новую поездку. Так что в нашем с вами переезде нет нужды: сталкеры всё ещё не в курсе, что мы здесь живём. Нарочно не придумаешь, да? Хёнджин искренне рассмеялся и подошёл к Чанбину. Чан открыл было рот, чтобы задать пару вопросов, но его перебил радостный Сынмин: — Готово! Все повернулись в его сторону: Сынмин, гордо вздернув подбородок, смотрел на объемный букет, который Феликс держал в руках. Получилось шикарно. Такая роскошь требовала особый повод или особого человека. — Теперь нужно лишь найти какую-нибудь верёвку, — Сынмин задумчиво почесал подбородок. — Ну да ладно, сейчас поищем. Хотя я ради такого даже шнурки со своих кроссовок готов снять. Куда поставишь? — Я не буду его ставить, — всё ещё разглядывая цветы, тихо отозвался Феликс. Через мгновение продолжил уже громче и отчётливее: — Хочу отправить его Рюджин в знак благодарности. Она сильно поддержала меня тогда на репетиции, а я не ответил ей должным образом. Прошла не одна секунда, прежде чем Чанбин осознал, что Феликс смотрит прямо ему в глаза. С вызовом, колко, без тени улыбки. Сомнений не было: он догадался, кто прислал эти цветы. Чанбин, не выдержав взгляда, сглотнул и слегка повернул голову, забегав глазами по пространству вокруг. Он с самого начала знал, что этот жест будет воспринят именно как очередное подтверждение его собственного идиотизма. 
Стало неуютно, и парень в полной мере ощутил, как липнет к спине несвежая футболка, как остро вгрызается в живот ремень на джинсах, какими влажными стали ладони. 

Чанбин, слегка оттолкнувшись от стены, провёл руками по штанинам в попытках стереть обступившую со всех сторон неловкость. Чан, заметив рядом с собой движение, повернулся обратно. Он начал переводить взгляд между парнями, пока в итоге не остановился на Хёнджине: — Что здесь произошло? — На наш адрес по ошибке завезли кучу цветов, — как ни в чем не бывало повторил парень. Про то, что они были доставлены на конкретное имя, он, заранее спрятав злополучную визитку в карман, тактично умолчал. Чан, продолжая смотреть ему в глаза, коротко облизнул губы и продолжил: — Вот прямо так? Огромная куча цветов? Именно на этот адрес, ни на какой другой? Его сложно спутать с какой-нибудь цветочной базой, куда свозят оптовые партии. Хёнджин засмеялся и лениво потёр глаза, продолжая исправно играть роль расслабленного Джинни: — Да я сам в шоке. Сначала подумал, что сталкеры, и ринулся звонить в этот салон — благо, начальник охраны вместе с доставкой передал визитку, на которой был номер. Чан перевёл взгляд на Чанбина и начал вглядываться в его лицо. Потом подошёл ещё ближе и шёпотом продолжил: — Я без понятия, в какие игры вы тут играете, — старший сделал паузу и вновь посмотрел на Хёнджина. — Учитывая, как долго вы не общались, а теперь стоите здесь рядышком, будто так и надо, и в ус не дуете. Хёнджин засунул руки в карманы и успокаивающе кивнул: — Тебе действительно не о чем волноваться. — В последнее время я слишком часто слышу эту фразу, — начал сквозь зубы Чан. — И каждый раз она оказывается ложью. Мне в любом случае придётся рассказать об этом агентству. Надеюсь, Джин, что хотя бы ты помнишь, какой у нас тут расклад. Старший, красноречиво выделив последнее предложение, вновь посмотрел на Чанбина: — Не забудь, что у нас сегодня лайв на троих с Джисоном. Иди умойся и приведи себя в порядок, в конце концов, а то дышать нечем, — лидер покачал головой, цокнул языком и, уходя в сторону кухни, на выдохе произнес: — У меня нет слов. Парни простояли в тишине несколько секунд, пока Чанбин не повернулся к Хёнджину. Тот посмотрел в ответ: — Ну, и что ты на меня так смотришь? Вообще-то, он прав, от тебя разит за километр. Без понятия, как я пережил ночь в этой газовой камере. — Спасибо, Джи. Хёнджин совершенно не изменился в лице, но даже в темноте коридора были отчетливо видны красные пятна, которые моментально появились на щеках и с головой выдавали его смущение. Спустя огромную пропасть молчания и игнора, вот такой Чанбин — искренний, выражающий благодарность за помощь и дружбу — выбивал из колеи. Друг лишь обречённо махнул рукой, стянул ослабевшую резинку с волос и, находу заплетая новый хвостик, направился в сторону кухни, где Джисон уже расставлял чашки. Голова Чанбина с каждой минутой болела всё сильнее: организм не просил, а требовал дать ещё хотя бы несколько часов сна, чтобы вернуться в относительную норму. Каким-либо образом спорить с этим парень не планировал, поэтому, схватив из своего шкафа первые попавшиеся штаны и футболку, отправился в душ. Наспех умывшись, он вернулся обратно — глобально состояние не стало лучше, но чистая одежда дарила такой необходимый сейчас комфорт. Он опустился на матрас, и вместе с ним опустились остатки похмелья и самообладания — последнее стремительно покидало его с каждым прожитым днём. И как только уместились все вместе на такой узкой кровати? 
Сквозь тонкое одеяло рука нащупала что-то холодное: Чанбин откинул край и улыбнулся. Пластиковая бутылка воды и таблетка обезболивающего. Он давно понял, что Хёнджин ворчал на людей так же сильно, как и любил и переживал за них. А на него друг бухтел постоянно. Осталось только понять, что делать с Феликсом, который всем своим видом кричал «Держись от меня подальше». И что делать с этим огромным чувством внутри, которое требовало абсолютно противоположного. Чанбин опустил голову на подушку и посмотрел на экран телефона — времени до трансляции было ещё предостаточно. Напоследок обняв образ Феликса, невесомо касающегося бутонов тонкими пальцами, парень погрузился в беспокойный сон.

***

Чанбин остановился, недоумевая, почему вдруг ковёр в комнате стал таким бугристым и продавливался при каждом шаге. Парень опустил взгляд и с удивлением уставился на тёмный плотный мох под голыми ступнями. Чанбин был в лесу, но решительно не помнил, как сюда попал. Солнце стремительно катилось к закату, и темнота вокруг сгущалась, втягивая в себя длинные тени деревьев. Нужно было поскорее уходить отсюда: неизвестно, чей оскал мог проявиться в этом сумраке. Чанбин сорвался с места и побежал вперёд. Скрюченные деревья проносились мимо, они начинали спутываться ветвями, закрывали кронами небо. Синий плотный туман поднимался всё выше — парень, не заметив под ногами корень, споткнулся и упал. Чанбин пытался отдышаться, прислушаться к лесу, но не уловил ничего, кроме своего тяжёлого дыхания. Не было ни шума ветра, ни ночных криков птиц. 
Он аккуратно встал на колени, потянулся рукой к саднящему лбу, поднял голову, чтобы оглядеться, и замер: деревья вокруг расступились, и парень оказался посреди застеленной низкой травой опушки. Туман постепенно рассеивался, вместо него тут и там начали загораться маленькие зелёные огоньки. Светлячки. Их становилось всё больше, и Чанбин, растерявшись, аккуратно сел на землю, чтобы их не спугнуть. Волосы на затылке пошевелились от лёгкого ветерка. Парень посмотрел наверх: деревья стояли, молчаливые и недвижимые, будто наблюдали за своим гостем, рассматривали его со всех сторон. Но ни один листик на ветках не двигался. Чанбин нахмурился и ощупал затылок — неужели показалось? Тут он почувствовал шеей чужое дыхание и мгновенно вскочил: светлячки поднялись огромным облаком и закружили вокруг, пока парень озирался по сторонам. Тихий смешок прямо в ухо заставил сердце уйти в пятки. По предплечьям вверх побежали мурашки. Он здесь не один. — Что-то ищешь? Чанбин обернулся на голос и стал нервно вглядываться в темноту. — Не туда смотришь. Парень крутил головой во все стороны, но не мог никого найти. — Я здесь. Низкий, почти мурлыкающий голос. Прямо за спиной. Чанбин от неожиданности подпрыгнул на месте и резко развернулся. Не удержав равновесия, он начал падать, но его остановила чужая рука, крепко схватившая его за ворот футболки. Чанбин уставился перед собой и обмер. Стало понятно, почему над кронами деревьев вместо ночного неба была абсолютная темнота: все звёзды притаились в глазах напротив, горели тысячами огней вокруг чёрных, как бездна, зрачков. 
Светлячки возвращались обратно, садились вокруг голого лесного существа, опускались на его плечи и руки, освещали молочную кожу мягким светом. Белые, как снег, ресницы, брови и вихры на голове, в которых запутались десятки цветочных бутонов — таких же светлых, как букет, который он видел сегодня утром в тонких бледных пальцах. Эти же пальцы сейчас не давали ему упасть. Феликс. Чанбин, чудовищно смущаясь, бегал глазами по кронам деревьев, только бы не смотреть на обнажённого парня перед собой. Лесное создание, таинственно улыбаясь, притянуло его ближе и вскинуло брови: — Потерялся? Бесповоротно и окончательно. Чанбин, шокированный такой близостью, почувствовал, как из легких стремительно уходит воздух. Он не мог отвести взгляд от губ, которые, как в замедленной съемке произносили: — Останься. Парень нервно выдохнул, и легкие опустели окончательно. Он уже слышал подобное. Феликс наклонил голову, и несколько лепестков сорвались с головы и стали мягко кружить вниз. Светлячки, сидевшие на угловатом плече, испугались и замелькали у его лица. Бледное свечение очерчивало ставшие ещё более острыми скулы и линию подбородка, играло с таинственной улыбкой. — Я покажу тебе волшебство. Парень что-то нерешительно забормотал в ответ, но Феликс приблизился и, глядя прямо в глаза из-под своих длинных белых ресниц, приоткрыл рот, мягко прикусил кадык, начал маленькими укусами подниматься по шее выше, к подбородку, а после — высунул язык и медленно провел им по губам Чанбина. Щелчок. Чанбина будто сняли с предохранителя. Он, неприятно ударяясь зубами, жадно впился в мягкие губы, поднял руки, притянул Феликса к себе: он ничего не скрывал, ничего не стыдился, и пальцы жгло от прикосновений к обнажённой коже. Чанбин провел ладонью по молочному бедру и, подхватив под коленкой, посадил Феликса к себе на талию. Тот, не медля ни секунды, сцепил лодыжки за его спиной, пытаясь быть ещё ближе. Светлячки, испугавшись резких движений, разлетелись во все стороны. Чанбин, не разрывая поцелуй, сделал несколько шагов в сторону дерева и прижал к нему парня, не забыв обнять его за плечи и подставить руку так, чтобы грубая кора не царапала ему спину. С губ Феликса сорвался протяжный и низкий стон, мгновенно отражаясь эхом во мраке леса: стоило ему прозвучать, пролиться всего на долю секунды в губы Чанбина, и низ живота поддело словно крюком, прорвало в нем огромных размеров дыру, выпустило наружу томящееся желание обладать. Однажды Феликс сведёт его с ума окончательно. Чанбин провел губами вверх по шее, оставляя яркие отметины, поднялся ближе к уху, зарылся носом в светлые волосы и почувствовал, как с них опадают нежные лепестки. — Как же ты красив… — прошептал он в самое ухо. — Феликс, как же ты красив… И ощутил, как в спину впились аккуратные короткие ногти. Феликсом хотелось любоваться, поставить его на пьедестал и с обожанием смотреть снизу вверх. Прямо сейчас. Чанбин согнул сначала одну ногу, затем вторую, и, сажая лесное существо на себя, аккуратно лег спиной на прохладную, покрытую росой траву. Феликс поднял руки и погладил ими лицо Чанбина, провёл по шее, проскользнул ниже по груди и животу. Глаза машинально опустились туда, где остановились его кисти, привлекая внимание к ещё одной детали: сам Феликс тоже был чертовски возбуждён. Внезапно на Чанбина снизошло осознание: он никогда раньше не был с парнем, но сейчас не чувствовал никакого смущения. Это был Феликс, и всё было до безумия правильно. Чанбин с силой провёл ладонями вверх по его бёдрам. Тело Феликса живо отзывалось на каждое касание: он елозил на нём как на раскаленных углях, запрокидывал голову назад, приоткрывал пухлые, порочные губы. Чанбин гладил большими пальцами тазовые косточки, и Феликс двинул бёдрами чуть сильнее, добавляя трения, отчего оба протяжно застонали. Рядом с головой раздался тихий шелест. Чанбин нехотя оторвал взгляд от Феликса: в траве рядом с его виском из ниоткуда появился и распустился белый пышный цветок, а поодаль — еще несколько. — Смотри, вот оно, — Феликс тоже обратил внимание на цветок, после чего вытянул над грудью Чанбина ладонь и, раскрыв пальцы, произнёс: — То, что между нами, и есть волшебство. Чанбин вновь посмотрел на Феликса, на его вытянутые тонкие пальцы, медленно поднял руку и, еле касаясь, притронулся к ним самыми кончиками, чувствуя в груди огромный вихрь из желания и нежности, слившихся воедино. Белые ресницы Феликса дрогнули, и он произнёс на выдохе: — Хочу населить весь этот лес цветами. С тобой. — Я так люблю тебя. Без тени сомнения. Будто произносил это уже не один миллион раз. По крайней мере, в своих мыслях. Чанбин чуть двинул пальцами и сцепил их ладони в замок. — Как кто? — спустя небольшую паузу уточнил Феликс, посмотрел из-под прикрытых глаз и неуверенно продолжил: — Как хён? Как коллега? — Как сумасшедший. Чанбин потянул Феликса на себя, стиснул парня за талию, попутно вовлекая в глубокий, тягучий поцелуй. В этих тесных объятиях Феликс ощущался ещё ближе, и Чанбин зашипел сквозь зубы, когда собственный член болезненно вжался в него сквозь спортивные брюки. Тонкая ткань раздражала, отвлекала от главного — от невозможного парня перед собой. Феликс раздвинул ноги чуть шире, отодвинул таз чуть назад и просунул руку в появившееся между ними пространство. Парень торопливо нащупал веревку на поясе, потянул за неё и сразу запустил ловкие пальцы под резинку штанов. Чистое безумие. Чанбин, придерживая Феликса, перевернул его на траву и, хрипловато дыша, навис сверху. Феликс выглядел изумительно в обрамлении цветов, которые распускались вокруг них. Выглядел возбуждено и возбуждающе. 
Грудь вздымалась от сбившегося дыхания, губы подрагивали, а взгляд, совсем невинный, полностью доверял Чанбину. Распалённый, раскрытый, только для него. — Хён… Всего одно слово, произнесённое тихим жалобным голосом, а Чанбин уже не помнил, кто он. И уже никогда не хотел вспоминать. Был только Феликс, а большего не требовалось. Чанбин завороженно провёл по внутренней стороне бедра, млея от нежной кожи под подушечками пальцев. Он наклонился и оставил горячий поцелуй рядом с коленкой, отчего Феликс ощутимо вздрогнул и двинул тазом вверх. Чанбин мягко отвел бедро в сторону и придвинулся ближе, приставляя к узкому входу пульсирующий от желания член. Еще один взгляд в эти полные звёзд глаза, и он двинул бёдрами вперед, входя внутрь, срываясь на протяжный, громкий стон… И открыл глаза, упираясь взглядом в белую стену и мерно колышущуюся шторку у открытого окна. Он всё ещё помнил звук, пришедший из самого нутра — его разбудил собственный голос, наполнивший стоном всё помещение. Сознание медленно возвращалось в реальность, погружало Чанбина в безнадёжность собственного положения. Руку почти свело от усилия, с которым он прижимал подушку к животу и упирался в неё ощутимым, болезненным стояком. В спортивных штанах было жарко и мокро, липко от расплывающегося по серой ткани темного пятна. Лесное создание, балансируя на краю сна, в последний раз подняло на него свой невозможный взгляд, моргнуло влажными ресницами и растворилось в пустоте комнаты, оставляя проплывать под закрытыми веками только яркие белые пятна с огненно-зелёным ободком. Будто светлячки на его обнажённой коже. Удивительно, как он вообще не проснулся ещё раньше, заподозрив сквозь сон неладное: какое ещё волшебство? И, тем более, секс с наскока, без какой-либо подготовки. Снова хотелось застонать, но уже от отчаяния. Чанбин нащупал телефон, поднёс его к лицу и болезненно сощурился, когда в глаза ударил чересчур яркий свет экрана. До трансляции оставалось меньше десяти минут. Парень резко подскочил, с чувством выругался, глядя на натягивающий штаны член, и начал искать чистую одежду — на душ времени уже не оставалось. Наспех переодевшись, Чанбин почти с закрытыми глазами пробежал мимо гостиной и кухни, всеми силами стараясь не смотреть на расставленные тут и там вазы с цветами и на собравшихся вокруг них парней. 
Было страшно наткнуться на Феликса. Было страшно столкнуться с ним взглядом и не увидеть отражающихся в его глазах звёзд.

***

От начала трансляции прошло уже пятнадцать минут, но Джисон всё не появлялся. Чан тянул время как мог: весело щебетал с фанатами, рассказывал, как он провел день, периодически отвечал на комментарии. Пару раз даже обращался с вопросами к Чанбину, чтобы вовлечь в его в диалог, будто и не было вечных недомолвок и утренней перепалки. — Чего ты всё места себе не находишь? — отвлекся от рассказа Чан, когда Чанбин в очередной раз привстал на кресле и поправил штаны. — Мышцы сводит после тренировки, — выдавил из себя Чанбин, всеми силами стараясь не концентрироваться на ощутимом неудобстве в штанах. — Я думал, ты весь день спал. Но выглядишь и правда утомленным, — Чан посмотрел на часы и вздохнул. — Хотели написать сегодня целый трек, но, по всей видимости, придётся ограничиться одним куплетом, если Хани опоздает ещё сильнее. От фразы «написать трек» Чанбина передёрнуло: любимое дело в какой-то момент превратилось в ежедневную рутину и вызывало не более, чем отторжение. Чтобы скрыть нелепый рефлекс, парень подался вперёд и, беря в руки телефон, прокомментировал своё внезапное действие: — Сейчас выясню, где он. Если бы Чанбин знал, что для призыва Джисона нужно всего лишь взять в руки телефон, то сделал бы это гораздо раньше. Только он начал писать сообщение, как дверь в студию открылась. Чанбин еле удержался, чтобы не закатить глаза и не уронить лицо в стол: сначала в студию вплыла огромная охапка цветов, а после — еле удерживающий её Хан, голову которого украшал венок из бледно-желтых бутонов. — Всем привет! Мы тут с парнями весь вечер делали венки и так увлеклись, что я не уследил за временем, — Джисон, подойдя к столу, с облегчением вывалил на него свою ношу. — Вы знали, что стебли держатся друг за друга сами, прям заплетаются? Без ниток и скрепок. — Ну да, именно поэтому венки и «плетут», — Чан усмехнулся, но Чанбин заметил косой взгляд. Очевидно, что цветы раздражали старшего — как напоминание об очередной необъяснимой ситуации, связанной с Чанбином. Хан расположился на свободном кресле, несколько раз вставая и садясь, чтобы устроиться поудобнее, и начал двигать стебли к парням: — Давайте с вами тоже сделаем, я сохранил у себя парочку уроков, — Джисон достал телефон и открыл вкладку браузера. — Это почти как оригами, только весело и бумага ещё живая. — Бумагу, вообще-то, делают из деревьев, — Чан взял в руки тонкий стебель фрезии и, крутя его между пальцами, поднёс к глазам. Джисон нахмурился и затараторил: — Ну что ты прицепился! Растения — они и есть растения, цветы — как деревья, просто маленькие ещё, ясно? Чанбин заёрзал: пока парни продолжали рассуждать, он судорожно старался прогнать из головы ещё свежие и чрезвычайно яркие воспоминания о своем сне, которые появлялись при одном только взгляде на светлые бутоны. Такие же, как те, запутанные в волосах Феликса. Как те, что распускались вокруг них, когда… Внутренний диалог пора было срочно прерывать, и Чанбин схватился пальцами за переносицу, сильно зажмурился, будто бы это могло остановить сорвавшуюся с поводка фантазию. Оставалось только удивляться: почему мозг иногда не может вспомнить важные и по-настоящему значимые вещи, но в деталях проецирует то, что однажды мимолетно попалось на глаза. — Бинни, давай выбирай себе какой-нибудь из этих.

 — Джисон подвинул душистую охапку к самому его носу, и Чанбин неосознанно отпрянул — Хан не помогал избавиться от наваждения, а лишь усиливал его. Свежесть травы и тонкий цветочный запах — так пах Феликс из его снов.

 — Для начала надо сделать основу из цветков с гибким стеблем, а потом в получившийся каркас можно добавлять те, что пожёстче. Кстати, Чан, у тебя в руке фрезия. Она означает душевную чистоту, простоту и непорочность. Интересно, может, люди выбирают в первую очередь те цветы, которые им подходят больше всего? Брови старшего поползли вверх: — Тебе надоела кухня, и ты ударился во флористику? — Сначала Сынмин сказал, что хочет исправить, как он это назвал… — Хан дважды щёлкнул пальцами. — …«утреннее недоразумение», когда я не смог, точнее, не захотел помочь ему с букетом, и начал учить меня названиям цветов. Я же пошёл дальше — начал читать в интернете их значения. Ну и кто из нас теперь самый умный? — Вероятно, все еще Сынмин, потому что он явно знал, на что давить, — Чанбин решил включиться в диалог. В конце концов, они сидели перед камерой, и нужно было хотя бы попытаться сделать вид, что всё в порядке. Парень придвинулся к столу и взял в руки длинный стебель, который боковыми отростками венчали небольшие бледно-голубые цветки. Джисон, забыв про то, что ещё секунду назад хотел ответить на вопиющую колкость, мигом оживился: — До тебя этот цветок все почему-то обходили вниманием! Это дельфиниум, символ непритязательности. Человек, который дарит его, буквально говорит: «Я готов быть твоей тенью». Чанбин сильнее сжал тонкий стебель и замер. Диалог надо было продолжать, и он равнодушно спросил: — «Твоей» — это чьей? — Того человека, которому ты их даришь, о ком ты думаешь, — Хан наклонился, поставил локти на стол и положил на ладони подбородок. — А о ком ты думаешь, Бинни? Страшнее всего было поднять голову и посмотреть на экран, на комментарии, которые стали сменять друг друга ещё быстрее. Джисон оказался смелее и любопытнее: парень начал бегать глазами по сменяющим друг друга вопросам, в которых то и дело мелькало имя одной конкретной девушки. Вместо того, чтобы зачитать один из них, он лишь фыркнул и сказал себе под нос: — Действительно, цветок про тень, а его называют как рыбу. Где логика? — Дельфин — не рыба, а млекопитающее, — снисходительно прокомментировал Чан. Хан лишь цокнул языком, отвернулся от экрана и с вызовом посмотрел на старшего: — Не переживай, после флористики займусь зоологией, — Джисон вновь перевёл взгляд на притихшего друга: — И всё же, кто там занимает твои мысли?
 Чанбин нервно сглотнул — это битву проиграть он не мог: — Тот, кто сплёл для тебя этот венок, — парень перевёл взгляд на макушку Хана и указал пальцем на бутоны. Джисон выпрямился в кресле и гордо обвёл руками воздух вокруг своего венка, чтобы ненароком не коснуться и не нарушить композицию: — Пожалуйста, только давайте без ревности, но Хёнджин сделал его специально для меня, — парень опустил руки и вернулся в прежнюю позу. — Сказал, что Феликс вдохновил его, и он тоже хочет отблагодарить меня за то, что я служил ему верой и правдой целую неделю. Чан рассмеялся в кулак: — Боюсь, к тебе и Джину сейчас посыпется масса вопросов. — Эм… — Джисон на секунду смутился от непонимания, снова повернувшись к экрану, прочитал несколько комментариев, рассмеялся и поспешил объяснить: — Когда мы только переехали в новое общежитие, я, скажем так, проспорил Хёнджину, за что должен был пробыть у него в рабстве целую неделю. Чанбин был почти счастлив: внимание полностью переключилось на Хана. Наверное, Джисон и не догадывался, что своим ответом буквально подарил фанатам бомбу замедленного действия. Осталось только одно — добить, чтобы о дельфиниуме в его руке больше никто и никогда не вспоминал. — А что это за цветы у тебя на голове? И что они означают? Хан всплеснул руками: — Ну, тут даже Сынмин не нужен. Любой ребёнок знает, что это — нарциссы. Они говорят: «Солнце всегда сияет, когда я с тобой». Обозначают восторженное воспевание, рыцарство и сильную, но безответную любовь. В студии повисло молчание. Джисон, несколько раз хлопнув глазами, перевёл взгляд с Чанбина на Чана и обратно, наблюдая, как на их лицах медленно расползаются ехидные улыбочки. Парень еле слышно ахнул, покраснел как маков цвет и, заикаясь, продолжил: — А е-ещё это п-просто красивый цветок. Чан, смеясь во весь голос, откинулся на спинку кресла, а Чанбин не смог сдержаться и сжал свободную руку в кулак в победном жесте. Джисон прокашлялся, вернув голосу прежнюю твердость, и снова попытался взять ситуацию в свои руки: — Итак, сначала вам нужно сплести стебли, а потом перекинуть один через другой, чтобы получилась петелька, — парень, от усердия слегка закусывая губу, медленно показал, что нужно сделать. — Вот так. Старший перевёл взгляд на чёрный глаз камеры и, разведя руки в стороны, извиняющимся тоном произнёс: — Раз уж трек на сегодня отменяется, помогите, пожалуйста, выбрать, с какого цветка начать, потому что Хани от нас не отвяжется. Чанбин вновь посмотрел на стебель с россыпью нежно-голубых лепестков: ему помощь в выборе была ни к чему. Если Джисон не ошибся в значении, то этот цветок подходил, как ничто другое. А ещё он точно не ошибся с темой этого вечера: плетение и правда оказалось увлекательным занятием — настолько, что первый час пролетел незаметно. Чанбин, не глядя, потянулся за очередным стеблем и случайно взял белую герберу. Чан ухмыльнулся, кивнул в сторону цветка и подметил: — Интересно выглядит, похож на огромную ромашку. — Тогда самое время узнать настоящую правду, — Джисон протянулся через весь стол, почти наваливаясь на Чана, забрал из рук Чанбина незаконченный венок из дельфиниумов и торопливо продолжил: — Давай-давай, начинай уже. — Что начинать? — У тебя как будто детства не было. Признайся, тебя держали в бункере? — Хан, видя искренне непонимание, закатил глаза: — Неужели ты никогда не гадал по ромашкам? «Любит, не любит», всё такое. Представь себе того, на кого ты гадаешь, и начинай. — А-а. Чанбин вновь посмотрел на цветок и задумался: может, и правда, хотя бы гербера поможет ему понять, что к чему? Он прикоснулся к лепестку, зажал его и потянул в сторону. — Любит! — прошептал Джисон. Он смотрел на цветок, не моргая: — Не отвлекайся, я помогу тебе не облажаться со счетом. Шумно выдохнув, Чанбин продолжил вырывать лепестки один за одним, постепенно ускоряясь. Действие захватило абсолютно всех, и вот уже Чан начал считать лепестки вместе с Ханом: оба наклонялись к Чанбину и цветку все ближе, чтобы ничего не упустить. Он же видел перед глазами только освещённое тусклой лампой заплаканное лицо Феликса, который — нет, не просит — ставит перед фактом, шипя сквозь зубы: он больше не хочет видеть Чанбина. Не хочет разговаривать. Хочет, чтобы тот исчез. Лепестков оставалось все меньше, а голоса Джисона и Чана, звучащие в унисон, становились все громче в предвкушении развязки: — Не любит, любит, не любит, любит, не любит, любит… Рука Чанбина замерла, а потом медленно оторвала последний лепесток. — Не любит. Студия погрузилась в неловкое молчание. Хан, отложив недоделанный голубой венок, медленно собрал опавшие лепестки в одну кучку и подбросил их вверх в виде импровизированного салюта: — Розы красные, фиалки синие. Будни Чанбина невыносимые. Чан, сжав плечо друга, иронично подытожил: — Зато смотри сколько в комментариях сердечек. Вот кто точно никогда тебя не оставит. Чанбин машинально посмотрел на комментарии — впервые за всю трансляцию — и сглотнул. «Бинни, это просто цветок!» «Вы с ней всегда будете вместе.» «Она тебя любит.» Лежащий на столе телефон внезапно завибрировал, оповещая о новом сообщении. Чанбин, бормоча извинения, взял его в руки, чувствуя, как каждая следующая вибрация звучит громче, острее, бьёт по вискам.
 Он открыл диалог с Рюджин. «Чанбин». «Сутки прошли, а от тебя ни слуху, ни духу». «Мог бы хоть слово написать, раз у тебя есть время сидеть и цветочки разглядывать». «Дельфиниумы просто прелесть». «Да, я смотрю лайв». «Спасибо, что хоть благодаря этому я в курсе, что ты жив-здоров». «И кажется, вполне весел». «Почему ты всю ночь не отвечал?» Парни продолжали обсуждать сердечные дела и абсолютно не обращали на Чанбина внимание, поглощённые выбором герберы для нового гадания — теперь уже Хана. Чанбин всё не отводил взгляд от телефона: короткие, импульсивные обрывки фраз — раньше она никогда так не писала. Рюджин была на взводе. 
Он отчётливо представлял себе тёмную комнату, дрожащие пальцы, которые ещё недавно гладили его по голове, и красные, опухшие глаза, когда-то смотревшие на него с нежностью и заботой, а сейчас не видящие ничего из-за пелены слёз. «Мне пришёл букет от Феликса». «Как, чёрт возьми, это понимать?» Чанбин стиснул телефон в руках: чувство стыда накрывало его с головой, заставляло всё внутри болезненно сжаться. «Да и не только это. Я уже давно ничего не понимаю». Рюджин защищала его от всего мира, забирала боль объятиями, лечила одиночество тихим смехом и спокойным голосом у самого уха. Она была той, кто, казалось, примет за него пулю, а вышло так, что он сам взвёл курок и направил дуло прямо ей в спину. Парень поднял глаза на равнодушный и пустой объектив камеры. Она всё ещё смотрит. Чанбин занёс большой палец, чтобы начать печатать ответ, но замер в нескольких миллиметрах от экрана. Безликое сообщение — не то, чего Рюджин была достойна.

***

После того, как лайв закончился, Чанбин отправился прямиком в свою комнату: голова всё ещё была тяжелой, и единственное, что ему хотелось — просто лечь на кровать и валяться на ней до скончания веков. Или, по крайней мере, пока не станет лучше. Он поудобнее устроился на подушке и открыл общий диалог: пока они втроем с Чаном и Джисоном сидели на трансляции, парни продолжали развлекаться на кухне. Минхо любезно документировал происходящее и отправлял в чат фотографии. Короткий стук отвлёк Чанбина от чтения: — О, ты сегодня не бухаешь? А я-то надеялся на тусу, — Хёнджин по-хозяйски вошел в комнату, закрыл за собой дверь и сел в рабочее кресло. — Или она будет, но попозже? — Внезапно снова захотелось с тобой поругаться, — Чанбин, продолжая смотреть в телефон, нахмурился, но улыбка в его голосе была слишком очевидной, и Хёнджин хмыкнул. — Кстати об этом, — блондин резко поднялся и крутанулся вокруг своей оси, снова останавливаясь напротив друга. — Надеюсь, ты понимаешь, что сегодня я сделал это только ради тебя, а не «ради тебя и Феликса». Ты уже большой мальчик, и на помощь не рассчитывай. Романтика внутри группы — последнее, что нам нужно. И вам с ним в том числе. Чанбин отложил телефон в сторону, перевернулся набок и подпер голову рукой: — Так вот почему Джисон получил венок из нарциссов, этот символ безответной любви. — С чего ты взял, что это был я? — пробурчал Хёнджин, отвёл взгляд и сел обратно. — Он гордо поведал это нам и еще паре миллионов человек в прямом эфире. Да и сообщения от Минхо… — Чанбин открыл фотографию, на которой Хёнджин целенаправленно тянулся за нарциссами, продемонстрировал экран другу и будничным тоном продолжил: — Забавно, кстати, что ты был в курсе значения этих цветов. — Мне просто понравилось, как они выглядят — обычно люди выбирают цветы по красоте, а не по смыслу. Всё равно, кроме Джисона, никто особо не шарит, что они означают. Да он сам не начал бы читать, если бы не Сынмин. Чанбин фыркнул, наблюдая, как Хёнджин ковыряет штаны на коленке. После затянувшегося молчания блондин, наконец, заправил прядь за ухо, расправил плечи и посмотрел с вызовом: — Ну, а ты? Что дальше? Так и будешь продолжать сводить всех с ума своими гениальными действиями? — Попросил Рюджин встретиться завтра, — Чанбин вздохнул, надавил пальцами на закрытые веки и с трудом выдавил: — Я хочу рассказать ей про Феликса. — Дай угадаю: это ведь не твоя идея? — Моя, но… — Парень неловко замолчал, откашлялся и продолжил тихо, почти шёпотом: — Я правда думал, что однажды у меня получится это пережить. С ней. Но после того, как Феликс мне всё высказал, я не нахожу себе места. Она всё чувствует, Джин. Всё видит. Видела с самого начала, и теперь уже не может закрывать на это глаза. Хёнджин положил ногу на ногу, взял со стола карандаш и начал задумчиво крутить его: — Не могу сказать, что рад за тебя — ничего хорошего в этой ситуации нет, но за очень — о-о-очень, — он повращал глазами, нагнетая драмы, — долгое время это первое по-настоящему правильное решение, — парень встал с кресла, подошёл к кровати и положил ладонь Чанбину на голову. — Благословляю тебя на адекватность. Чанбин закусил щеку изнутри, чтобы на автомате не выдать в ответ какую-нибудь колкость: — Мне кажется, тебе пора. Сукин ты сын.

 Хёнджин ухмыльнулся:
 — А в ответ и нечего сказать, да? Помни, главное — адекватность. 
 — Черта… — на автомате вымолвил Чанбин и только после пары секунд осознал, что сделал.

 Улыбка Хёнджина медленно угасла, уступая место серьёзности и какому-то еле уловимому внутреннему напряжению. Он убрал руку.
 — Полагаю, это уже не про тебя… Жребий брошен, Рубикон перейдён. Тебе предстоит много работы, и помочь тебе с этим я уже никак не смогу, — он молча развернулся и сделал пару шагов к двери. — Хотя знаешь…

 Чанбин медленно повернулся к нему, и Хёнджин задумчиво продолжил:
 — Знаешь, почему мы все оказались, в конце концов, здесь, в этой группе, с этими парнями, с нашими фанатами?

 Чанбин молчал, внимательно ожидая продолжения. 
 — Потому что однажды каждый из нас принял решение идти до конца, — Хёнджин обернулся и посмотрел на друга, прежде чем нажать на ручку двери: — Иди до конца. Чанбин был ему благодарен. За понимание и за поддержку, которые он проявлял, несмотря на то, что сам был против — причин для этого и правда хватало. 
Он проследил за тем, как Хёнджин вышел из комнаты и закрыл за собой дверь, а потом вновь повалился на кровать. «Не любит». Глупый цветок не мог знать, что происходит между ними. Чанбин всегда боялся даже заикнуться о своих чувствах, ведь если бы Феликс его отверг — а это наверняка произошло бы — они не смогли бы остаться даже друзьями. Он задумался, цепляясь за теперь уже очевидное: это означало, что они никогда ими друг для друга и не были. А, значит, стоило попытаться: хуже, чем сейчас, уже точно не будет.