Не смотри

Чанбин сидел на заднем сидении, нервно расчёсывая ладонь, и стеклянным взглядом смотрел в окно — такси неумолимо приближалось к студии. Хорошие колонки и усилители, отличная звукоизоляция, большая библиотека сэмплов и плагинов, мощные компьютеры — никогда ещё парню не хотелось оказаться от этого всего как можно дальше.
 Он всю ночь размышлял, что скажет Рюджин, пока не провалился в беспокойный сон. Всё сводилось к тому, что лучшим объяснением будет честный рассказ, но поделиться своими чувствами было страшнее всего. А ещё — очень неловко и ужасно стыдно, потому что он оказался предателем, каких поискать, и оттого начинать этот разговор хотелось всё меньше. 
Чанбин в очередной раз мысленно одёрнул себя — эгоизму тут уже не место. Бесконечную автостраду собственного существования, по которой он нёсся с треснувшим лобовым стеклом, укрыла ночь. Парень ничего не видел и не знал, когда именно и во что врежется. Но он заслужил это, а Рюджин заслужила честность. Такси остановилось прямо напротив входа в здание; момент настал. Чанбин вышел из машины и направился внутрь, с горечью отмечая, что песню они так и не допишут, хотя он обещал Рюджин помочь. Ещё одна монетка в копилку несдержанных слов. Облажался даже в этом, хотя писать музыку — единственное, что он по-настоящему умел делать. Чанбин подошёл к двери студии, в которой они провели десятки часов, положил пальцы на ручку и тяжело вздохнул: он впустую потратил её время и оставил ни с чем. Оттого переступить порог комнаты в этот раз оказалось куда тяжелее. Зажмурившись, он открыл дверь. Девушка сидела и задумчиво смотрела в окно, но, услышав, что больше здесь не одна, повернула голову. Чанбин сделал два шага и остановился: — Привет. В лице Рюджин всегда было что-то удивительно родное, милое, светлое. Но сейчас, с пронзительным взглядом и без намека на улыбку, оно казалось абсолютно незнакомым, восковым, будто в кресле сидела девушка, которую он никогда раньше не видел. — Привет, Чанбин. Парень медленно, чтобы не нарушать тишину, подошёл к ней и, положив рюкзак на пол, сел напротив. — Не думаю, что здесь нужны какие-то прелюдии, — Рюджин откинулась на спинку и сложила руки на груди. — У меня есть к тебе очень много вопросов. Чанбин не ожидал, что она сразу перейдет к сути, но это было в её характере — единственный знакомый ему штрих той Рюджин, вместо которой здесь сидела её небрежная копия без огня в глазах и с потерянной волей к жизни. Он молча кивнул и опустил взгляд. — Для начала: что это был за букет? Я смотрела трансляцию, и у вас на столе были те же самые цветы, — Рюджин на секунду замолчала, чтобы оформить мысль. — Если бы Феликс хотел отблагодарить меня, он бы заказал его самостоятельно. Парень посмотрел на свои руки, сцепил их в замок и, вдохнув поглубже, тихо произнёс: — Это был я, — он посмотрел на Рюджин и, увидев ползущие вверх брови, поспешил объяснить: — То есть букет и правда прислал Феликс. Даже сам его собрал. Но цветы заказал я. Д… — парень прочистил горло. — Для него. Только сейчас он заметил, какими опухшими были её глаза и насколько бледными были щеки. — Щедрый жест. Мне ты таких никогда не делал, — невесело ухмыльнулась девушка. — Он сделал это тебе в отместку? Чтобы напомнить, что я в твоей жизни всё ещё существую? Рюджин не то чтобы догадалась — попала в самое яблочко, и от этого её слова прожигали душу насквозь. — Или правильнее сказать «в вашей жизни»? — Что ты имеешь в виду?.. — парень затравленно смотрел в угол.

 Ему крыть было нечем. Чанбин мог поклясться, что комната уменьшилась в размерах и здесь не хватает воздуха. Он загнан в угол, из которого не выбраться без добровольного признания, но легче от этого не становилось — оттого парень и не оставлял призрачную надежду скрыться от ответа за маской непонимания. — Давай хоть один раз поговорим откровенно, — Рюджин тяжело вздохнула. 

Всё в ней — голос, выражение лица, напряжённая поза — выдавало, как мучительно ей было произносить эти слова. 

— Я слышала, что Феликс говорил тогда в туалете. Нельзя было не услышать — высказывался он достаточно громко. Вам повезло, что кроме меня тогда в коридоре никого не было. И никто не знает, что ты, оказывается, разбил ему сердце. Хотя, признаюсь, мне тоже не хотелось бы этого знать. Никогда. В повисшей тишине сердце Чанбина билось так громко и гулко, что стало страшно — вдруг она услышит и всё поймет? Хотя кого он обманывал, она давно всё понимала, но, может быть, не верила или не хотела верить.

 Рюджин придвинулась к нему: — А что насчет тебя?

 — Девушка наклонила голову, пытаясь заглянуть Чанбину в глаза: — Весь такой загруженный, в своем мире. Рассказал про взаимоотношения со всеми в группе, кроме него. От прямых вопросов про Феликса отмахиваешься. К тому же, видимо, забыл, что мы не в вакууме живем, потому что я в курсе, что не было у вас никакого собрания, и наше свидание ты не по этой причине пропустил, — на немой вопрос парня Рюджин лишь закатила глаза. — С Чаном я тоже общаюсь с того момента, как он помогал нам с треком. Да и в тот первый раз ты из-за Феликса соскочил, наверное. 

 Рюджин шмыгнула носом, но сохранила самообладание, железным усилием воли не дав воспоминаниям и фантазии ворваться в свои мысли.

 — А потом раз — ваша стычка. А потом два — внезапно даришь цветы. Не мне — ему. Всю дорогу до студии Чанбин прокручивал в голове этот диалог — что он ответит, как расскажет и объяснит. Рисовал схемы, чётко апеллировал к логике и аргументировал каждый свой поступок.
 Теперь он сидел здесь, будто и не было никакой подготовки. В голове истерил клубок громких лихорадочных мыслей, но язык наотрез отказывался превращать их в конкретные слова. Парень осторожно сглотнул, будто Рюджин приставила к его горлу острие ножа. 
На самом деле она лишь сидела и пристально смотрела, являя собой самого жестокого судью в мире — его собственную совесть. — Чанбин, что между вами? Уже не просит ответа — требует. — Между нами ничего нет.

 Рюджин сощурилась и раздраженно выдохнула. 

 — Правда. И, по большому счету, никогда не было. — По большому счету? — ухмыльнулась девушка. — А по маленькому? — Я не знаю, как сказать… — и тут не соврал. Уместить объяснение в нескольких предложениях он бы всё равно не смог. — Ну, уж постарайся. Терпения Рюджин уже не хватало. Её голос ломался с каждым произнесённым сквозь зубы словом. 
Рассказать об этом Хёнджину в пьяном бреду было куда легче, но Рюджин — не всё понимающий друг. Да и алкоголя, чтобы набраться смелости, в комнате тоже не наблюдалось. 
Нужно было сделать это самому — трезво и отдавая полный отчет за сказанное. В попытках подобрать правильные слова Чанбин судорожно теребил лежащий на столе листок бумаги — такой же, как те, что хранились в рюкзаке в папке от ноутбука. Парень замер, цепляясь за эту мысль. Вот оно, решение. Никто не расскажет о нём лучше, чем эти листы. Даже он сам не смог бы. Чанбин достал папку и подрагивающей рукой протянул её девушке. Рюджин нахмурилась: — Что это? — Здесь все ответы. Но, пожалуйста… — Чанбин облизал пересохшие губы и покачал головой, не в силах отвести от папки взгляд. — …пожалуйста, дай мне уйти. Я не хочу быть рядом, когда ты решишь все это прочитать. — Вот как? Даже сам в глаза сказать не можешь? — Не в этом дело. Просто то, что там внутри, имеет значение. Для меня. Там буквально весь… я, — сбивчиво бормотал парень, то и дело показывая пальцем на папку, которую девушка держала в руках. — Никто не в курсе, что там. Парни думают, что это просто наброски текстов, и отчасти правы… Чанбин завис на полуслове: Рюджин устало смотрела на его дар, и у парня появилось отчаянное желание докричаться до неё, любыми средствами донести мысль, что то, что она держит в руках, и есть его сердце. Самое важное, что было в его жизни все эти последние месяцы. — Знал бы ты, как мне осточертели эти интриги, Чанбин… Рюджин положила папку на стол, опустила лицо в ладони и потёрла веки. Парень отвёл взгляд, сделал несколько вдохов и продолжил: — Послушай… Я понимаю, что не вправе просить тебя о чем-либо… Но я не хотел, чтобы хоть кто-нибудь знал о существовании этой папки, и тем более о том, что в ней хранится. Писал это только для себя, поэтому там всё честно и без прикрас. Я расскажу тебе обо всём. Но для начала прочитай. Тогда у нас получится откровенный разговор. Девушка опустила руки и посмотрела на него покрасневшими глазами. Оба молчали.
 — Хорошо. Уходи, — наконец, сжалилась она и лениво махнула в сторону двери. Чанбин встал, оперевшись о подлокотники, кинул последний взгляд на папку и неуверенно сказал: — Я… тебе напишу. Или лучше ты. Когда захочешь. Рюджин перевела отстранённый взгляд на окно. Будто Чанбина здесь нет, будто не было этого разговора.
 Парень понимал, что теперь она уже никогда по своей воле не посмотрит в его сторону. Чанбин переступил с ноги на ногу и пошёл к выходу. Даже одно предположение, что кто-то увидит написанное на тех листах, сводило с ума, но с каждым шагом крепла уверенность в том, что так надо. Так правильно. Так честно по отношению к Рюджин. Так честно по отношению к самому себе. Ампутировать поражённую гангреной конечность надо быстро, а чувства, которые приносят всем вокруг одни лишь страдания — ещё быстрее. Чтобы не возникла мысль «а, может, получится по-другому?», чтобы не убедить себя, что и с такой болью можно жить. Не сразу и с долгими сомнениями, но Чанбин смог это сделать. Нашёл в себе силы открыться сначала другу, а потом важной для него девушке. Он уже вышел в коридор, когда края уха коснулся тихий всхлип. Сердце болезненно сжалось: и снова он — причина слёз самых дорогих ему людей, какими бы мотивами он ни руководствовался. 
Чанбин тихонько выругался и поспешил вниз. Оставлять Рюджин в таком состоянии было больно и тяжело, может быть, даже опасно, но он сделал бы только хуже, если бы вернулся и начал её утешать. Им обоим было необходимо побыть в одиночестве. Парень наотмашь открыл дверь во внутренний двор офиса и полной грудью вдохнул прохладный вечерний воздух, пытаясь отвлечь себя от комка в горле. 
Сколь бы горькой ни была эта пилюля, он чувствовал, что принял верное решение. Одно из тех, что было необходимо ещё и осознать: он должен объясниться со всеми, чтобы всё исправить и, наконец, примириться с собой. 
Чанбин сел на край ступеньки и задумался. Он уже помирился с Хёнджином. Этот разговор с Рюджин надо будет обязательно закончить. Еще — извиниться перед Чаном. И напоследок во всем признаться Феликсу. Только в этом случае Чанбин смог бы сказать себе, что сделал всё, что было в его силах. Ушедшее за горизонт солнце мягко касалось облаков бледными рыжими всполохами, постепенно уступая место ночи, а вместе с ней — первым звездам. Парень поднял голову и грустно улыбнулся: даже во всей своей красе ни одна из них не будет сиять так ярко и пленительно, как его единственная звезда. Путеводная во всей окружающей его тьме. Его имя состояло всего из двух слогов, но каждый из них звучал как выстрел. И Чанбин добровольно превращал себя в решето, шепотом даря ночному воздуху самые красивые звуки в мире, растворяющиеся среди остальных звёзд — там, где этому имени было самое место: — Фе-ликс. Фе-ликс… Он ладонями закрыл глаза. У него было лишь одно желание — хотя бы на мгновение увидеть в темноте его лицо.

***

— Но ты же почти ничего не съел! — строго произнёс Джисон и надул губы. Феликс коротко рассмеялся и положил тарелку на вершину грязной посуды в раковине. Лёгкое увлечение готовкой превратилось в навязчивое желание Хана сократить еду из доставок и перейти на правильное питание. «Здоровый желудок — достояние мужчины», — сказал он однажды на предложение Хёнджина заказать пиццу и пошёл к холодильнику за продуктами для ужина. 
Почему он сделал такой вывод — никто до сих пор не понял. — У меня сейчас тренировка, мне нельзя много есть. — Но откуда тогда возьмутся силы, как не из курочки в медовой заправке? — Джисон сложил руки на груди и сощурился. — Не наседай на него. Если он съест что-нибудь серьёзнее салата, то не сможет подпрыгнуть даже выше Чанбина, хотя, поверь, это не очень сложно, — Минхо отправил в рот очередной кусок, не замечая, как Феликс напрягся, как натянутая струнка. — Лучше положи ещё курицу, пожалуйста. Вышло обалденно. Возмутиться как следует не получилось: Джисон собрался ответить на эту колкость, но лишь махнул в его сторону полотенцем, взял из рук пустую тарелку и пошёл к плите — внезапный комплимент поумерил его пыл. Феликс повернулся к Минхо: тот подмигнул и молча указал в сторону выхода, чтобы Феликс успел смыться раньше, чем Джисон снова возьмётся за попытки его накормить. Парень кивнул в знак благодарности и поспешил скрыться. Хан и правда сильно поднаторел в кулинарном искусстве, и Феликс втайне надеялся, что, когда он закончит тренировку, от ужина ещё что-нибудь останется. Своевременные приемы пищи стали важной частью его плана по заботе о себе: рядом больше не было какого-нибудь Чанбина, который постоянно напоминал об этом. Феликсу очень хотелось знать, что и с такой мелочью он может справиться самостоятельно. 
Парень сильнее, чем было необходимо, толкнул дверь на лестницу: какого чёрта он снова о нём думает? И нужно ведь было Минхо вспомнить именно про него. Феликс тряхнул головой, прогоняя лишние мысли: сейчас следовало подумать о хореографии для сольного выступления, остальное не имело никакого значения. У них всё ещё не было готового трека, однако работу над постановкой это не останавливало. Феликс всегда считал, что подобные практики, где можно было просто импровизировать — одни из самых полезных, потому что именно в такие моменты рождались идеи для новых движений и связок, которые можно было бы использовать в дальнейшем. Каждая совместная тренировка с Чанбином была именно такой: они включали музыку и просто отпускали фантазию на волю. 
Парень чертыхнулся и ускорил шаг. Скорее бы начать работать — во время тренировок голова всегда свободна от всего лишнего. По всему нижнему этажу раздавался гул басов, и парень сразу приободрился: он успел застать Хёнджина. Накануне они договорились, что до десяти вечера зал занимает старший, а сразу после — Феликс, но, если Хёнджин еще здесь, то, быть может, даже получится придумать что-нибудь вместе. Феликс осторожно проскользнул в дверь и замер: ему всегда нравилось смотреть, как танцует старший. Каждый из них умел хорошо двигаться, но у Хвана это выходило просто завораживающе. Из раза в раз Феликс отмечал про себя, как сильно он не дотягивает до этого уровня, и на тренировках с Хёнджином впитывал каждое движение, а потом самостоятельно учил его хореографию. И, кажется, не зря старался — услышать на той злополучной репетиции похвалу от того, кто был довольно скуп на комплименты, было просто восхитительно. Хёнджин, заметив его в зеркале, медленно остановился и помахал отражению: — Не думал, что моё время уже вышло, — парень наклонил голову, подцепил край кофты и вытер им влажное от пота лицо. — Так, значит, ты не устал? — Феликс стянул с себя толстовку, кинул её на диван и, находу разминаясь, подошёл ближе к другу. — Может, тогда задержишься? С твоей помощью точно придумаю что-нибудь интересное. — О, ты уже начал готовить хорягу для сольника? — Хёнджин дождался утвердительного кивка и начал перевязывать хвостик на голове — светлые пряди к концу тренировки изрядно выбились из прически. — Тогда точно остаюсь. Хочу после твоего оглушительного дебюта говорить всем, что это я приложил руку к «той самой гениальной хореографии». Феликс смущённо рассмеялся и опустил голову: — На самом деле, трек ещё не готов, есть только сырая демка от Чана, — парень закусил губу, достал телефон, чтобы подключить его к колонкам, и неуверенно продолжил: — Я несколько дней безотрывно смотрел разные сольные выступления, и у них такой мощный уровень хореографии!.. Я не хочу, чтобы у меня вышло что-то посредственное. Мне нужно придумать движения и связки, которых ещё не было. Которые будут вспоминать и копировать. Хёнджин закончил с хвостиком, поднял руки и потянулся из стороны в сторону: — А были другие варианты? То, что все отмечают в нашей хоряге — в основном, твои идеи и задумки. Феликс переступил с ноги на ногу и посмотрел на Хёнджина из-под отросшей челки: — Ты так думаешь? — Конечно. Все так считают. Я рад, что ты, наконец, задумался о сольнике — давно пора, — парень хмыкнул и продолжил: — Мы с парнями уже не раз обсуждали, что не будь группы — с твоим голосом, внешностью и изобретательностью в танцах ты стал бы одним из самых успешных соло-артистов. Чан всё переживает, что после дебюта ты станешь слишком популярным, и мы останемся без тебя. Мгновенно стало жарко: Феликс почувствовал, как загорелись щёки. Он просто стоял и смотрел округлившимися глазами на друга, который, как ни в чём не бывало, продолжал разминать забитые мышцы. Несомненно, ребята как один поддержали его, когда Феликс заявил между делом, что планирует сольный дебют, но он и не догадывался, что они настолько в него верят. И даже обсуждают будущий успех. 
Парень прочистил горло и сбивчиво ответил: — Я не собираюсь никуда уходить. С чего он вообще взял, что я вас оставлю?.. Хёнджин рассмеялся, подошёл ближе и потрепал Феликса по светлой макушке: — Естественно, не оставишь. С кем еще я буду делать такие крутые снимки? — парень убрал руку и вмиг стал серьёзнее. — Кстати, об этом… Я долго думал, но всё не находил случая тебе сказать. Прости за ту фотосессию в конце года. Пранк вышел из-под контроля, и я не подумал, что остальные могут принять его за чистую монету. — Да ничего страшного, всё в порядке, правда, — всё ещё смущённый, Феликс пытался собраться с мыслями — Хёнджин выбивал его из колеи с каждым новым словом. — Подожди… остальные? — Как выяснилось, все от этого слегка перенервничали. Вон, даже Чанбин не выдержал. Феликс замер и крепче сжал телефон: — А он тут причём? — Этот гений всерьёз уверовал, что я перехожу границы, и со злости слишком крепко сжал стакан, — не то чтобы ему действительно хотелось это обсуждать, но, в отличие от самого Чанбина, Хёнджину скрывать было нечего. — Подумал, что я могу что-то сделать. И кто из нас еще идиот?.. 
Феликс знал — он тут самый главный идиот, без сомнений, потому что некстати вспомнилась тёплая рука, прижавшаяся к его щеке, и тихий голос, заверяющий, что всё хорошо, когда он без задней мысли сорвался и подбежал к Чанбину. А ещё потому, что прильнуть к его ладони хотелось неимоверно, в чём он себе, конечно же, не отказал. Феликс приходил к нему вечером, но хён не открыл, а после — и вовсе оборвал все общение. Парень сжал зубы: в каком смысле «хён»? Он не называл так Чанбина с того момента, как заявил о своих чувствах и послал его куда подальше, тем более не допускал такое обращение в мыслях. Для Феликса оно было слишком личным, отматывало пленку до того времени, когда всё было хорошо. Когда Феликс чувствовал себя по-настоящему нужным. Значит, Чанбин так сильно переживал за него?.. — Эй, ты тут? — Хёнджин, заглядывая в лицо парню, несколько раз щёлкнул перед ним пальцами. — Да… — Феликс моргнул и вскинул голову. — Да. Просто задумался, как сильно я благодарен вам за такую поддержку. Спасибо, что рассказал. Хёнджин ещё несколько секунд задумчиво смотрел на друга, потом пару раз кивнул и улыбнулся. Он слабо похлопал Феликса по плечу, развернулся и, зажмурившись, запустил пятерню в волосы: зря он рассказал ему про Чанбина. Парень не хотел вмешиваться и даже близко подходить к теме отношений между этими двумя, а теперь, похоже, дал новую пищу для размышлений и заодно отковырял корочку на только начавшей заживать ране. Нужно было срочно переводить тему. — Итак! — Хван повернулся обратно. — С чего начнем? Давай не особо шустрый трек, тебе ещё надо размяться. Феликс, встрепенувшись, сразу принялся за дело и начал активно водить пальцами по экрану телефона, чтобы открыть нужный плейлист. 
Они тренировались с Хёнджином около двух часов, импровизируя от души: в бесконечном потоке репетиций с одними и теми же партиями подобные моменты были настоящей отдушиной. Когда закончилась очередная песня, Хван остановился и оперся ладонями о колени: — Как ни… — он шумно выдохнул. — …ни прискорбно сообщать это, но, кажется, я всё… Музыка продолжала играть на полную: Феликс подошёл к телефону и сделал её тише. — Ты наверх? — 

Хёнджин устало кивнул. 
— Я не ожидал, что у тебя будет возможность задержаться настолько. Спасибо, ты мне правда очень помог. — Зови ещё. Будет повод отвязаться от Джисона, чтобы он снова не начал мне втирать, что я ем что-то неправильное, — Феликс понимающе закивал, и оба парня засмеялись. Переводя дух, Феликс неспешно ходил вдоль стены с фотографиями, пока не остановился напротив пустого места. Парень оглядел пол вокруг — вдруг упала? — но, ничего не обнаружив, вновь повернулся к стене. Это фотография точно должна быть здесь — он ведь сам её повесил. — Джи… — нерешительно начал Феликс. — Ты не знаешь, забирал ли кто-нибудь эту фотографию? Хёнджин остановился и поднял голову, непонимающе глядя на друга. Феликс поднял руку и указал пальцем на пустое пространство.  — Хм… — протянул старший и подошёл ближе. — Нет, без понятия. А что там было? — Не знаю, — мгновенно ответил Феликс, прочистил горло и продолжил: — Просто странно, что здесь пусто. Наверняка что-то висело. Хёнджин пожал плечами, развернулся и направился к выходу: — Не забудь поспать сегодня! — Ага… — задумчиво протянул Феликс, всё ещё глядя на стену и заранее зная, что сна этой ночью не будет ни в одном глазу.

***

Хёнджин закрыл за собой дверь и, направляясь к лестнице, достал из кармана телефон. Парень никак не мог понять, как люди, живущие в одном помещении, могут так часто и много переписываться в общем чате — проще ведь дойти ногами и поговорить. 
Он прокомментировал несколько шуток Минхо, хмыкнул, посмотрев мем, который Сынмин сделал из скриншота последней трансляции Чана, и, уже поднявшись по лестнице, увидел в личке несколько сообщений от Джисона. Парень закатил глаза и тяжело вздохнул, пролистывая десяток экранов одинаковых сообщений, где Хан просто писал его имя — явно хотел привлечь внимание — а потом отправил несколько голосовых. Ещё на лестнице Хёнджин отметил про себя непривычную тишину, а когда оторвался от экрана, то невольно сощурился, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь — гостиная была не только безмолвной, но и тёмной. Никто не сидел перед телевизором, не шарился в холодильнике, не работал за маленьким столиком. Парень ощутил краткий и редкий миг безвременья, как в ту самую минуту, когда утро приходит на смену ночи. Это было непохоже на обычное шумное общежитие, но контраст пришёлся ему по душе.
 Проходя мимо кухни, Хёнджин нажал на первое голосовое сообщение, и коридор наполнил искажённый динамиком голос Джисона. Парень поморщился и сделал тише — Хан был громким даже здесь. «Ну ты где? Я тут вообще-то наготовил, и все давно поели, кроме тебя. Я оставил тебе в холодильнике.» Хёнджин замедлил шаг, остановился: он и правда был голоден, как чёрт, да и настроение оставляло желать лучшего — этот цирк во главе с Чанбином ему уже всю плешь проел. Теперь нужно было следить за каждым своим словом, чтобы ненароком не задеть нежные чувства этой парочки. 
Парень развернулся и подошёл к холодильнику, находу включая следующее голосовое сообщение. «А-а-а, блин, я и забыл, что у тебя сегодня, вроде бы, тренировка. Да? Удачи тебе, ты снова будешь лучше всех!» Парень фыркнул от нарочито милого тона в конце предложения, достал пластиковый бокс с аккуратно сложенной едой и понёс его к микроволновке. Сквозь голос Джисона то и дело прорывались собственные мысли: а так ли уж важно заботиться об этих голубках? Почему странное увлечение Чанбина и не менее странная реакция Феликса должны влиять на его, Хёнджина, жизнь? Только-только появившееся раздражение исчезло, стоило лишь вспомнить искренние объятия Феликса или шутки Чанбина, которые заставляли смеяться до хрипоты. И многое, очень многое, что ещё было между ними. Они — не последние люди в его жизни. Не просто боевые товарищи — его вторая семья. Нельзя было отмахиваться от них, и сколько бы Хёнджин ни заверял Чанбина, что дальше тому придется грести своими силами, он не мог не переживать за него и за Феликса. Хан продолжал вещать сквозь шум работающей микроволновки: «Я, кстати, так давно не был в зале, ха-ха! Чересчур много торчу в студии в последнее время: так много текстов накопилось, что я разозлился на себя и решил, что пора дать им достойное обрамление. Пишу музло, короче. Вроде неплохо получается. Дам тебе потом послушать. Если захочешь, конечно, ха-ха…» Хёнджин слегка нахмурился, отмечая незнакомо-грустную интонацию в голосе Джисона. Перед тем, как включить следующее сообщение, он поставил разогретый бокс на стол, сел и открыл крышку. Пахло чудесно, и желудок призывно заурчал. Парень быстро облизнул губы и сделал мысленную пометку: поблагодарить Джисона за ужин — и попробовать сделать это без сарказма. После — обязательно поинтересоваться о музыке, которую он написал. А ещё — спросить у Чана, что там у него с загруженностью и нужна ли помощь. У Минхо — про его поездку к бабушке и дедушке на прошлых выходных. И у младших, как… как у них вообще дела. Парень закинул в рот первый кусок. Это и правда было очень-очень вкусно. Сидя в одиночестве там, где обычно собирается толпа парней, Хёнджин рассеянно жевал и бродил глазами по мебели — серым шкафам, серым стульям, серому дивану. Погруженный в сумрак мир будто растерял все краски, и только экран телефона, откуда раздавался голос Джисона, напоминал ему, как выглядит цвет. Их персональная война шла на два фронта. На одном они боролись в чартах и на музыкальных премиях с десятками таких же молодых и амбициозных парней. На другом — каждый сражался со своими внутренними демонами. И раз на первом фронте они были спина к спине, работали в команде и прикрывали друг друга, Хёнджин не видел ни одной причины, чтобы на втором фронте бросить Чанбина и Феликса в одиночку барахтаться в этом болоте. «Мы с тобой так редко пересекаемся в последнее время, что ты наверняка хочешь услышать, как мои дела!» 

Хенджин коротко рассмеялся.

 «Знаешь, всё неплохо, спасибо, что спросил. Мы начали писать трек для сольного выступления Феликса — поверить не могу… А ещё я купил себе новую джинсовку, но тебе не покажу. Она слишком крутая, и ты наверняка тайком заберёшь её себе. Записываю тебе сообщение и параллельно смотрю рецепты в интернете, чтобы приготовить на выходных что-нибудь: ты вообще в курсе, как сложно найти блюдо, где среди ингредиентов не будет лука, моркови и баклажанов? Баклажаны еще ладно, но вот лук… он почти везде. Давай уже, признайся, что ты просто в очередной раз издеваешься и придумал эти свои пристрастия специально. На самом деле, я надеюсь, что ты послушал хотя бы первое моё сообщение, потому что я правда… старался…» Хёнджин поднёс вилку ко рту и остановился, растерянно глядя на телефон, будто перед ним сидел сам Джисон. Хан запомнил всё, что он не любит есть?.. Парень вздрогнул, когда в тишине кухни запись внезапно продолжилась: «В общем… ладно, надеюсь у тебя всё в порядке. Доброй ночи и… отдыхай.» Он наклонился к экрану, чтобы включить следующее сообщение, но их больше не было. 
Хёнджин заблокировал телефон, доел ужин, после чего встал, кинул вылизанную пластиковую коробку и вилку в раковину — сил мыть посуду уже не было — и направился в душ. Наскоро ополоснувшись и надев чистую одежду, он вернулся в комнату, с облегчением отмечая, что сегодня Чанбин решил уснуть не у него, и кровать осталась свободной, а, главное, прохладной, не нагретой чужим теплом. Парень лёг на матрас, накрылся одеялом и прикрыл глаза, мечтая поскорее провалиться в сон. 
Однако сознание, как назло, не хотело отключаться: Хёнджин ворочался из стороны в сторону, пытаясь устроиться поудобнее. Он запустил руку под подушку, нащупал телефон и медленно вытащил его. Перед глазами снова оказался ряд из голосовых сообщений. Хёнджин сделал звук потише, осторожно, стесняясь собственных действий, нажал кнопку на экране, приложил телефон к уху и мягко опустился обратно на подушку. «Мы с тобой так редко пересекаемся в последнее время, что ты наверняка хочешь услышать, как мои дела!..» Голос Джисона убаюкивал и уносил с собой все тревоги. Хёнджин всегда будет рядом — кому бы из этих несносных парней он ни потребовался.

***

Обычно по четвергам они вместе с Рюджин проводили время в офисе, потому отлёживать бока в своей кровати было немного не по себе. Чанбин вышел из комнаты и пошёл к лестнице на нижний этаж — хотелось чувствовать себя хоть сколько-нибудь полезным, может, даже написать что-нибудь в студии. Прошло всего несколько дней с их последней встречи, но без её ежедневных сообщений, пожеланий доброго утра и спокойной ночи всё вокруг казалось совершенно другим — более пустым и плоским. 
Чанбин кивнул собственным мыслям: так было нужно. Это была небольшая цена в сравнении с той, которую платила сама Рюджин. Интересно, прочитала ли она те листы? Незнание мучало больше всего, но Чанбин для себя уже решил: он даст ей столько времени, сколько потребуется. Его собственные чувства сейчас не играли никакой роли, и просто подождать — меньшее, что он мог для неё сделать. Парень зашёл в студию: за одним столом, придвинувшись к монитору, сидели Чан и Джисон, и он с облегчением выдохнул — в возникшей пустоте как никогда хотелось чьей-нибудь компании. Сосредоточенные на работе, они просто кивнули в знак приветствия. Чанбин подошёл ближе, встал за их спинами и наклонился к макушкам: — Новый летний хит? — Мог бы им стать, но у нас какой-то затуп, — Чан с досадой махнул в сторону экрана и откинулся на спинку кресла. — Мы уже сделали одну демку для сольника Феликса, но мне она не нравится. Что-то в ней не то. Чанбин сложил руки в карманы и округлившимися глазами посмотрел на старшего: — Феликс планирует сольный дебют? Это был неожиданный поворот: почему он не знал об этом? 
Чан прыснул и насмешливо ответил: — Вы будто не в одном доме живете. Сначала Феликс в шоке, что вы с Рюджин пишете трек, теперь ты не в курсе. Вы вообще когда-нибудь общаетесь? — Ой, не горячись. Его не было, когда мы вместе обсуждали это, — ввернул свое Джисон. Чанбин не успел обрадоваться, что хоть кто-то заступается за него, как Хан продолжил: — Бин же у нас затворник, свою раковину покидает редко и уходит в неизвестном направлении. Чан повернулся и посмотрел Чанбину в глаза: — Поинтересуйся на досуге, ты ведь старший, как-никак, — и, качнув головой, снова уткнулся в монитор. Чанбин сглотнул: вероятно, лидер мысленно поставил ему ещё один минус за поведение. С недавних пор Чан пристально следил за каждым его действием — впрочем, имел на это полное право. — Так… что именно не получается? — в попытках замять неловкость Чанбин наклонился ближе. — Дайте-ка посмотреть. Лидер тактично промолчал и включил трек с самого начала, и Чанбин, сев в любезно придвинутое Джисоном кресло, начал вслушиваться. 
К концу трека он уже отбивал пальцами ритм: в басовой линии чувствовалась рука Чана — пара интересных синкоп отлично разнообразили хук, а дроп перед припевом явно писал Хан — ему удалось создать хорошее чувство замедления. Проблемы были в другом: куплеты звучали пресно и ни капли не запоминались, а в припеве конь не то, что не валялся — даже на «посмотреть» не зашёл. 
Парень дослушал до конца и подвинул пульт с мышкой к себе: — Так… Для начала здесь надо переделать пару мест — они не подходят его голосу. Вот здесь, смотрите… — Чанбин нашёл нужный отрезок и включил его ещё раз. — Тут надо полностью отрубить музыку, будет больше места для вокала, — он отключил несколько дорожек. — А здесь можно попробовать на слабую долю… Джисон и Чан коротко переглянулись, и старший с подозрением переспросил: — В каком смысле «не подходят его голосу»?.. Чанбин в ответ лишь молча почесал голову и задумался: действительно, как бы объяснить? Он просто знал это, вот и всё. Голос Феликса был для него родным. Постоянно звучал в голове, как собственный, оттого он интуитивно чувствовал, что именно нужно поменять. — Оставьте мои правки, давайте посмотрим, как оно будет, и после запишем новую демку. То есть, Феликс запишет. Уверен, вам понравится, а ещё… — Чанбин запнулся, замолчал на секунду и смущённо продолжил: — …поменяйте ритм на 99 ВРМ. А вот это была уже его личная прихоть — только так он мог чувствовать биение сердца Феликса. Как тогда, в танцевальном зале, когда держал пальцы у его горла и чувствовал, как под ними стучит жизнь — со скоростью девяносто девять ударов в минуту. — Чего?.. — Джисон сложил руки на груди и вновь перевёл глаза на Чана, который с приоткрытым ртом смотрел на него в ответ таким же непонимающим взглядом. — Да бросьте, мы будто первый раз вместе что-то пишем, — Чанбин не злился: подозрительная реакция парней на его внезапное появление и подобные комментарии была ожидаемой. Ему очень хотелось восстановить их хрупкий мир, поэтому он продолжил, как ни в чём не бывало: — У нас всегда всё по наитию, но в итоге получается то, что надо. Мы же чёртовы гении. Давайте просто попробуем? Джисон на секунду задумчиво поджал губы, после чего пожал плечами и тесно, рука к руке, придвинулся ближе к Чанбину, чтобы полностью вовлечься в процесс. Чан, погрузившись в себя, осторожно наблюдал за происходящим со стороны: давно они не собирались вот так втроём, и это рождало тёплые, почти ностальгические чувства. Чанбин и Хан снова соревновались в эмоциональности, пытаясь переспорить друг друга, и старший, улыбнувшись своим мыслям, тоже наклонился к экрану. Он всё ещё злился на друга, но в одном был уверен: Чанбин заслуживал второй шанс. Прослушав одну и ту же мелодию не один десяток раз, Джисон, наконец, откинулся на спинку кресла, запустил пальцы в волосы и простонал: — Так, стоп. Хватит на сегодня. Я уже не отличаю припев от куплета! — Парень замер на секунду, потом встрепенулся и наклонился вниз: — Мы славно потрудились, пора и отдохнуть. Хан открыл нижний ящик стола, где всегда хранил запас горячительного на особый случай, и растерянно захлопал глазами, не обнаружив в нём ничего, кроме пустоты: — Так. В смысле? Как так? — он соскочил с кресла и сел на корточки, засовывая руку поглубже в попытках нащупать хоть что-нибудь. — Ничего не понимаю, как так-то… Старший обеспокоено сдвинул брови и, вытянув шею, пытался рассмотреть, что делает Джисон: — Что там у тебя? — Кто-то уработал все мои запасы! — Хан вздохнул и с досадой протянул: — Я же просто хотел немного пригубить! И показательно захныкал. Чан многозначительно повернул голову к Чанбину: — Интересно, кто бы это мог быть… — растягивая слова, произнёс он, но Чанбин лишь нервно почесал подбородок, покашлял и уткнулся в клавиатуру. — Тогда схожу наверх за чаем. Он хотя бы по цвету на виски похож, — Хан цокнул языком, поднялся с пола и вышел из студии, злобно бормоча: — Кому-то дорого придется за это заплатить, это был хороший виски, для особых случаев… Щёлкнул замок двери. Чанбин всё ещё чувствовал пристальный взгляд старшего. Оттягивать разговор дальше не было ни смысла, ни желания. — Крис, послушай, — Чанбин резко развернулся и посмотрел тому прямо в глаза. — Мне жаль. — И чего же? — невозмутимо произнёс лидер и сложил руки на груди, всем своим видом показывая, что легким этот разговор не будет. Говорить правду было тяжелее, чем скрывать её, но ради всего призрачного доверия, что ещё осталось у Чана, Чанбин должен был постараться, а потому продолжил: — Мне правда стыдно за своё поведение. Я сорвался и начал бесконтрольно творить сумасшедшие вещи. Самое паршивое, что за это пришлось отдуваться всем, и, в основном… тебе. — Рад, что ты это понимаешь, — сухо процедил старший. Оба замолчали: Чанбин — потому что не мог найти слов, а Чан — потому что этих слов терпеливо ждал. — Я расстался с Рюджин. Брови старшего подскочили вверх, его голос вмиг стал мягче: — Почему? Вы поругались? Чанбин закусил губу и помотал головой, пытаясь справиться с эмоциями: что бы ни происходило, Крис всегда был таким… Крисом. Самочувствие парней для него было на первом месте, а остальное — обиды, недовольства, недосказанности — подождёт. 
Выдержав паузу, чтобы собраться с мыслями, парень продолжил: — Я её не люблю. И никогда не любил. Старший в удивлении открыл рот и захлопал глазами. Он придвинулся ближе к другу и тихо, будто боясь спугнуть, спросил: — Тогда… зачем всё это было? — Я хотел, чтобы всё было по-нормальному. Я чертовски облажался, Крис… Надо было сразу с тобой поговорить, но я запаниковал. Разругался с Джином, с тобой, наворотил такого, что теперь без понятия, как выкручиваться, — парень поднял взгляд на старшего, но сразу же отвел его. — Обещаю, я больше ничего не буду от тебя скрывать. Чанбин почувствовал руку на своем плече: Чан всегда так делал, когда пытался его успокоить и показать, что он не один. — Ты же понимаешь, что это всё равно не отменит всех санкций агентства? Ни для тебя, ни для нее. Короткий кивок. Конечно, Чанбин понимал. — Так что всё-таки произошло? — Чан сжал его плечо чуть крепче. — Что с тобой стряслось? Чанбин в панике замотал головой, и старший резко выставил перед его лицом указательный палец, мгновенно останавливая действие: — Ты мне только что пообещал. Чанбин, не в силах вынести смущение, сильно прижал ладони к лицу и откинулся на спинку кресла. Да, он сам решил начать новую жизнь — без лжи, интриг и секретов — но это не отменяло того, что признаваться в своих чувствах всё ещё было страшно. 
Старший наклонил голову и придвинулся вплотную, пытаясь заглянуть в лицо друга: — Чанбин? Чанбин опустил руки на колени и в попытке успокоиться с силой несколько раз провёл ими по бедрам. Он смотрел куда угодно, только не на Чана. Тот взял ладонями его голову, повернул к себе и спокойно, но уверенно начал перечислять: — Чанбин, мне нужно знать. Соберись. Забытые тренировки, твои ссоры с ребятами, Рюджин, одинокие прогулки с алкоголем, цветы эти — я ведь понял, чьих это рук дело… — Не продолжай, — Чанбину хотелось провалиться сквозь землю, но Чан не отпускал его. — Я уже сам себя наказал — хуже некуда, — парень тяжело выдохнул. — Ладно. Ладно… Я давно влюблен в… В студии раздался щелчок затвора фотоаппарата: парни резко отпрянули друг от друга и повернулись к двери. Джисон стоял, держа в одной руке чашку с болтающимся на краю язычком от чайного пакетика, а в другой — свой телефон: — Умоляю, не останавливайтесь, — восторженно выдохнул он. — Вы просто шекспировская пара. Запретно, драматично, остро, на нерве. Тут нужна какая-нибудь латынь… Например, «amor caecus», что в переводе — «любовь слепа — полюбишь и Чанбина!»
 — Долго гуглил? — уточнил Чан, не вполне определившийся, смеяться ему или плакать.
 — Дошёл до второй страницы, — вновь с придыханием ответил Джисон и продолжил сыпать поговорками: — Любовь как кашель, как шило в мешке — не скроешь! — он подошёл к своему месту и с победным видом уселся в кресло.
 — Особенно твоё шило, которое пониже спины, — ввернул ответочку Чанбин. Хан лишь самодовольно ухмыльнулся: — Вот вам и новая фотка на стену славы Чонина. Напечатаю целый плакат, пожалуй. Чан, не изволь беспокоиться, я не третье колесо — Бинни не в моем вкусе. Лидер с характерным стуком опустился лбом на стол, а Чанбин впервые за долгое время рассмеялся — скорее, от нервов, чем от шутки Джисона. 
И смеялся он грустно — даже с третьей попытки у него не получилось прямо и открыто заявить о своих чувствах самым близким людям. Как он собирался говорить об этом с Феликсом? 
Джисон, прихлебывая чай и будто забыв, о чём только что шла речь, начал безостановочно щебетать про то, как в гостиной Минхо развлекает младших своей никудышной игрой в свежий хоррор: — Да он вообще все кнопки мимо нажимает, у него ни один герой в живых не останется! Нини верещит как резаный от каждого шороха, а Сынмин ржёт над этим так, что это пугает сильнее скримеров, — парень глотнул чай и мгновенно продолжил: — Если мы когда-нибудь решим поплыть на лодке всем составом, то я пас. Кто-то ведь должен будет сообщить миру о вашей скоропостижной гибели из-за того, что Минхо вечно тупит… Всё шло не так, как надо, но, несмотря на это, Чанбин был рад: ему нравилось быть частью их маленького мира. И пусть шторм трепал его паруса, парень знал, что всегда может положиться на свой маяк — парней и их общую команду, в которой все оставалось по-прежнему: беспокойство Чана, пустяковая болтовня Джисона, их вечерние посиделки в студии, игры в приставку. Это давало надежду на то, что однажды всё образуется и он, в конце концов, найдет свой берег. А смотритель маяка Чан погружался все глубже в себя. Что он сам сказал минуту назад? Что он знает, что те цветы заказал Чанбин — и они были «для Феликса»?.. Слушая вполуха воодушевлённый рассказ Джисона и смех Чанбина, лидер продолжил работать над треком, подставляя на дорожки различные сэмплы и вместе с ними вспоминая отдельные фразы: «Я хотел, чтобы всё было по-нормальному». «Какая, нахер, свиданка?!» Почему-то вспомнилась прогулка с Феликсом пару месяцев назад. «Я так запутался. Я испытываю какие-то неправильные чувства к одному человеку». «У вас это что, воздушно-капельным передаётся?» «Это не тот человек, в которого я хотел бы влюбиться». Почему эти двое то неразлучны, то и вовсе обходят друг друга стороной? «Я давно влюблен в…» «У меня есть план». Это была невероятная какофония голосов и мыслей, в которых Чан, наконец, расслышал мелодию.
 — План у него есть… — пробормотал он, сжал зубы и резче, чем было необходимо, двинул мышкой. Джисон, прервавшись, взглянул на старшего и удивлённо спросил: — Ты что-то сказал? — Нет… ничего, — Чан отъехал от стола, встал с кресла и медленно пошел к выходу. — Я немного устал. Надо поспать. И перед сном подумать о том, как отреагировать, если однажды один из парней придет и скажет, что влюбился в кого-то из группы.

***

Чанбин наклонил голову и потёр пальцами уставшие веки: многочисленные дорожки в проекте сольной песни Феликса уже прыгали перед глазами, наслаивались друг на друга и играли мимо метронома. Он не знал, сколько часов провёл сегодня за работой, и в голове снова возник насмехающийся тон Джисона: тот не забывал подмечать, что Чанбин, как чудище, поселился в студии, будто в собственном подземелье, и советовал хотя бы иногда из неё выбираться, чтобы вспомнить, как выглядит нормальная человеческая жизнь. Впервые это замечание показалось ему здравым, и парень, соглашаясь, что пора бы сделать перерыв, захлопнул крышку ноутбука и пошёл наверх. Было очень тихо: до ближайшего выступления оставалось много времени, поэтому каждый, пользуясь моментом, следовал своему индивидуальному расписанию, и даже ночью на кухне они собирались не в полном составе. Чанбин потёр ладонью уставшую шею — Феликса он не видел уже несколько дней. Парень компенсировал его отсутствие как мог: невзначай спрашивал у Чана, как дела у младшего; коротал время с остальными на практиках и тренировках, если была возможность присоединиться; как только выдавалась свободная минута, сразу же садился доводить до ума сольный трек — сегодня этих свободных минут оказалось на удивление много. Чанбин работал над песней каждый день — с того самого вечера, как впервые узнал о сольном дебюте Феликса — но не распространялся об этом: не хотел, чтобы сам Феликс знал. Отчего-то внутри крепла уверенность, что он не обрадовался бы такой новости. Он вышел из темного коридора и оказался в гостиной, которая казалась не столько просторной, сколько пустой. Пространство освещалось оранжевыми лучами заходящего солнца, пробивающимися через щели между задернутыми шторами. Парень подошёл ближе и посмотрел сквозь тонкую полосу: весна полностью вошла в свои права и сделала городской пейзаж прекрасно-неузнаваемым. Вид отсюда был удивительный. Чанбин грустно улыбнулся: хотел бы он видеть его почаще, но парень уже и не помнил, открывались ли эти шторы хоть раз с момента переезда — им ведь строго-настрого запретили это делать. Забыв, зачем шёл сюда, парень сел на диван и открыл ноутбук: даже редкие моменты отдыха Чанбин хотел использовать правильно. Он начал переслушивать партии Феликса во всех написанных ими песнях и пересматривать выступления — конечно же, чтобы найти наиболее удачные моменты и постараться взять из них все самое лучшее. Убедить себя в том, что это было жизненно необходимо для качества финальной работы, труда не составило, поэтому Чанбин в очередной раз включил неоднократно просмотренное видео, чтобы полюбоваться на родную мордашку. Парень предусмотрительно вставил только один наушник, чтобы вовремя услышать, если кто-то нарушит его одиночество — несомненно, это было во имя общего дела, но попадаться за подобным занятием совершенно не хотелось. Он ещё раз оглянулся по сторонам, убеждаясь, что совершенно один, и погрузился в ролик. В каждом своём сценическом образе Феликс смотрелся идеально — дерзкий, мрачный, харизматичный, он пленял своим взглядом и не отпускал до самого конца. Чанбин тяжело вздохнул: быть фанатом — мучительная работа. То, как Феликс перевоплощался на сцене, поражало его каждый раз: мгновение — и он будто выключается из процесса, мягко проходит вдоль края сцены, поправляет микрофон; ещё мгновение — и вот он, сосредоточенный, до каждой клеточки тела собранный, уже взрывается настоящим фейерверком, искрится. Глаз не отвести — и когда они вместе выступали, и сейчас, когда он смотрел на него по ту сторону монитора. На очередном крупном плане он не удержался и провёл большим пальцем по щеке на экране.
 Какой же красивый. И недосягаемый.
 Сейчас Феликс казался как никогда далёким. Чанбин пообещал себе, что обязательно разберётся со всем, что натворил, но каждая новая попытка была хуже предыдущей: с Рюджин они до сих пор не поставили точку, а Чан, хоть и выслушал его, всё ещё имел кучу вопросов — на решение ситуации это походило слабо. Следующим на очереди был Феликс. Этот разговор мог оказаться самым провальным из всех, но начать его было необходимо. Вот только как? Репетиции перед зеркалом в душевой особого успеха не имели. Чанбин проводил их каждый вечер — опирался ладонями о гладкий край раковины, смотрел на своё отражение, пытаясь представить себя на месте Феликса, и думал. Много думал. Иногда произносил некоторые реплики вслух, но каждая звучала невероятно глупо и смешно — настолько, что однажды парень не выдержал и с силой приложился лбом о зеркало, чтобы не видеть свое раскрасневшееся лицо, а потом громко выругался. В дверь постучали почти сразу, и голос Сынмина начал обеспокоено спрашивать, всё ли в порядке и нужна ли помощь. Чанбин еле удержался от ответа, что определённо нужна и срочно, но вместо этого только пробубнил, что волноваться не следует. Всё под контролем. Абсолютно всё. 
Больше он сам с собой не разговаривал, зато наизусть выучил, сколько шагов нужно сделать от своей кровати до комнаты Феликса — двадцать восемь. Двадцать девять, если быть точным, но сделать последний смелости не хватало. Феликс на экране сжал пальцы в кулак и несколько раз ударил им по виску, проговаривая слова песни: «У меня болит голова». — И не говори, малыш… — прошептал себе под нос Чанбин, тяжело выдохнул и прикрыл глаза. Тишина, так уютно наполнявшая пространство, была прервана звонким щелчком дверного замка одной из комнат, заставив парня мгновенно распахнуть веки, на автомате закрыть вкладку с видео и резко повернуть голову на звук. Спустя несколько глухих шагов из коридора появился уткнувшийся в телефон Феликс. Он, не отвлекаясь от экрана, нашарил рукой клавишу и включил на кухне свет — солнце уже зашло за горизонт, и даже редкие лучи перестали освещать гостиную, постепенно погружая её во мрак. Чанбин, затаившись в тени, осторожно выглядывал из-за спинки дивана и наблюдал за каждым его движением. Парень уткнулся носом в обивку, чтобы заглушить тяжелый вздох очарования: за пределами сцены Феликс тоже выглядел идеально. 
Если бы у Чанбина спросили, что для него означает слово «дом», то он бы рассказал про мягкие неуложенные волосы, футболку и штаны большего, чем нужно, размера, полное отсутствие аксессуаров и косметики на обрамлённом веснушками лице — один только взгляд на него освобождал голову от всех забот и дарил покой. Феликса хотелось просто сгрести в охапку, посадить рядом, включить какой-нибудь сериал и, зарывшись пальцами в эти беспорядочно разбросанные светлые пряди, бесконечно болтать о всякой чепухе, будто не существует тупого расписания, будто между ними никогда не было ужасной пропасти. Если бы у него спросили, что такое «любовь» — Чанбин ответил бы то же самое. Феликс, налив в стакан воды, снова посмотрел в экран телефона, улыбнулся и начал что-то печатать — сам Чанбин не видел такой его улыбки уже очень давно. 
Вероятно, он с кем-то переписывался, и этот «кто-то» явно ему нравился. Или нравилась. Старший нервно дернул рукой, нечаянно задевая второй наушник. Маленький кусочек пластмассы упал, не дотянув до ковра буквально пару сантиметров, и звонко ударился о ламинат, для верности сделав несколько прыжков. Сердце на секунду замерло и после забилось, как сумасшедшее: Чанбин медленно поднял взгляд и столкнулся с тёмными, внимательными глазами напротив. Его раскрыли. Безмолвие длилось несколько секунд, после чего Феликс, двинув плечом, равнодушно уставился в экран телефона, вышел из кухни и направился обратно в свою комнату. Чанбин проводил его взглядом и снова посмотрел на монитор, где ещё недавно Феликс пел будто только для него. Парень медленно вдохнул и прислушался к себе. Колотящееся сердце, кажется, не нарушило его хрупкий баланс, не внесло смуту в начавшие раскладываться по полочкам мысли. Отчего-то ощущение покоя не покинуло его вместе с уходом Феликса. Наоборот — растекалось изнутри, обволакивало, забирало с собой всю боль. Такое светлое, тёплое чувство. Парень не мог в это поверить — несколько раз пытался проанализировать свои ощущения, крутил и так и сяк, но ответ всегда получался одинаковый. Он понял. Он очень ясно все понял. Связывать слова «Феликс», «дом» и «любовь» в одном предложении уже давно стало для него самой естественной на свете вещью. Чувства к этому парню не были для Чанбина проблемой — они были данностью. Стали ей в какой-то момент: может, когда он пообещал себе беречь Феликса от всего на свете; может, когда тот впервые ему улыбнулся и назвал свое имя. Ему не хотелось убежать: вместо этого Чанбин поглубже опустился в подушки на диване, поднёс кулак ко рту, закусил костяшки и тихонько рассмеялся. Отчего-то мысль о том, что надо рассказать Феликсу о своих чувствах, больше не казалась стыдной. Наоборот — он чувствовал невероятный кураж. Чанбин долго готовился к разговору с Рюджин, еле-еле рассказал о происходящем Чану, и думал, что признание Феликсу станет самым сложным на его пути. Но сейчас он сидел здесь, в их общей гостиной, и обмирал от того, что собирался сделать. Пусть все предыдущие попытки были не самыми удачными, но каждая из них продолжала стачивать лежащий на сердце камень, делала его не таким тяжелым, не таким острым. Чанбин хотел большего. Хотел рассказать о своих чувствах. Подходящего момента для этого не существовало — он и так уже потерял всё, что у него было, и всё, чего у него теперь никогда не будет — так зачем ждать? 
Парень захлопнул крышку ноутбука и вскочил с дивана. За эти долгие месяцы тучи сгустились над ним настолько плотно, что ливень был неизбежен. Он начался, как и любой другой: резко и без предупреждения, в самый неожиданный момент, окатил тяжёлыми ледяными каплями, проникая сквозь одежду, через кожу. Этот холод осознания пролился на его расплавленные чувства, закаляя их, делая только крепче — как настоящий металл. Сильнее, твёрже, надёжнее. Этот мальчик — его неизбежность. Прав был тот чёртов цветок или нет — плевать. Какая же это всё чушь. Феликс не был недосягаемым — вот же он, в соседней комнате, в своей огромной футболке, с колким живым взглядом. Абсолютно всё перестало иметь значение, кроме того, что Феликс был невыносимо близко, а Чанбин — до одури в него влюблён.

***

Феликс осторожно закрыл за собой дверь, пролетел мимо рабочего стола, где ещё недавно работал за ноутбуком над своим проектом, и упал на кровать. Одной рукой он откинул телефон подальше, а пальцы второй с силой вжал в сонную артерию, чтобы посчитать пульс и хоть немного успокоиться. Чанбин в последние месяцы перестал работать в гостиной, и его появление застало Феликса врасплох. Он даже не успел морально подготовиться к тому, что они встретятся, как делал это обычно перед общими тренировками — и тем более не был готов к тому, что старший будет рассматривать его во все глаза. Сегодня вечером Феликс хотел просто поработать, и всё шло бы по плану, если бы не этот прелестно-тёплый, до боли знакомый взгляд. Парень надеялся, что сольный проект поможет ему меньше думать о Чанбине, но вот он снова здесь — один в своей комнате, а в голове ничего, кроме образа хёна. Феликс горько усмехнулся — пока сольный дебют доставлял лишь проблемы. Зачем он влез в эту авантюру? Хотел что-то доказать? Но кому? Публике и парням? Себе? Чанбину, в конце концов, показав, что и без него прекрасно справлялся? Ни черта он не справлялся.
 Феликс опустил руки и с силой сжал пальцами край кровати. Всё это время он вновь и вновь возвращался мыслями в тесные стены мужского туалета, корил себя за сказанное, но ещё больше — жалел о том, что не сказал. Хотелось излить Чанбину всю душу до последней капли. В красках описать, как чувствует себя человек, которому дают надежду, а потом отнимают её. Снова и снова. Абсолютно точно не справлялся, потому что появление цветов в общежитии сводило с ума. Феликс, как и все, поначалу думал, что это невменяемый сталкер, но на периферии сознания предательски промелькнула жалкая мысль: ему действительно хотелось бы получить такой подарок от важного для него человека. От кое-кого конкретного. 
Это злило: он снова желал того, чего не должен был, поэтому собрал тот букет. Он должен был напомнить себе, где их место — точно не друг рядом с другом, потому что хён, в отличие от него самого, не был отчаянно одинок и всегда имел возможность упасть в объятия Рюджин. Но вместо привычной отстранённости старший посмотрел на него в ответ, занервничал, начал бегать глазами и переступать с места на место. Разве так реагируют люди на слова про свою девушку — особенно, когда все вокруг об этом знают? Феликс поспешил уладить вопрос с доставкой цветов и снова забаррикадировался в своей комнате: мысль о том, что эти цветы были делом рук Чанбина, уже не казалась такой безумной. Но пугала до чёртиков. Он совершенно не справлялся, потому что чувствовал, как плывёт под ногами пол, когда в танцевальном зале искал глазами их совместную фотографию, а находил лишь пустое место. У парней в телефонах были отдельные папочки под названием «Наелся и спит на коленках хёна» — Феликс в этом не сомневался, особенно после того, как увидел наутро их общий диалог, до краев наполненный сообщениями с разными вариациями этого фото. Кому мог понадобиться распечатанный снимок, кроме него самого и… Чанбина? Не справлялся — и вряд ли справится, потому что слова Хёнджина задевали за живое, цеплялись одно за другое как репей за одежду: пытаешься отодрать, но маленькие крючки, как назло, впиваются ещё сильнее. Чанбин разбил бокал из-за того, что переживал за Феликса — Хван сказал так, будто это был ничего не значащий пустяк. Но как часто парни разбивали посуду, волнуясь друг за друга? Феликс не мог вспомнить ни одного случая. Но помнил, что это произошло именно в тот момент, когда Хёнджин якобы пытался его поцеловать. Помнил, как облегченно вздохнул Чанбин, когда Феликс подбежал и сел у его ног. Что же это всё-таки было: простое волнение или ревность? Может, он просто надумал? Выдавал желаемое за действительное? Снова пытался найти что-то там, где ничего, на самом деле, никогда и не было? Они всегда были просто друзьями, а Феликс, как обычно, всё не так понял? Но друзьям не дают вдоволь выспаться на собственных коленях. Друзьям не дарят поляны цветов. Друзей не целуют украдкой в танцевальном зале. Злился ли он на Чанбина? Да. Считал ли его полным кретином? Да. Любил ли он его всё так же сильно? Да. — Да… Да, да, да!

 Мысли стучали в виски так сильно, что хотелось их заглушить, перекричать, и Феликс в ужасе распахнул глаза, когда всё затихло: и правда ведь стучали — но не в голову, а в дверь. Получив случайное разрешение, та тихонько открылась, и сердце Феликса рухнуло вниз, ударилось о пол и закатилось куда-то в дальний пыльный угол под кроватью, мгновенно холодея вдали от своего тела. В этой комнате Чанбин смотрелся чужеродно: может, потому, что никогда тут раньше не был, и видеть его в таком окружении было непривычно; может, потому, что его присутствие никогда и не предполагалось не только здесь, но и в жизни Феликса в принципе. — Привет! — Чанбин непринуждённо помахал ладонью, закрыл за собой дверь и положил руки в карманы. — Чем занят? В голове — пустота и белый шум, и Феликс, растерявшись, просто ответил: — Работаю над сольным проектом. Они не разговаривали после той ссоры. Феликс мысленно поправил себя: он не ссорился с Чанбином, просто сказал все то, что давно должен был. Старший, в отличие от него, кажется, совсем не был обременён тяжёлыми давящими размышлениями: Чанбин невозмутимо подошёл, развернул кресло и, продолжая смотреть своими горящими глазами, мягко в него опустился: — И как? Получается? Впервые за долгое время они снова были только вдвоём, и старший не смог отказать себе в этой маленькой, но непреодолимой слабости — хотя бы на мгновение вспомнить, каково общаться с Феликсом просто так. Будто все в порядке, будто через мгновение губы напротив снова растянутся в яркой улыбке, ответят какую-нибудь ироничную колкость, а тёплые лучики морщинок соберутся у края глаз. Но Феликса лихорадило, как никогда прежде — на вопрос хёна он так и не улыбнулся. Заметив, как Чанбин подобрался чуть ближе, парень машинально отодвинулся вглубь кровати и сдвинул брови. Он был совершенно сбит с толку, был смущён, раздосадован и зол, был в смятении, волновался и не находил себе места — на него вывалили весь спектр человеческих эмоций и заставили чувствовать их все разом. Парень пытался сообразить, что стоит за этими будничными вопросами и зачем хён вообще пришел. От Чанбина можно было ожидать чего угодно — особенно если это его очередная игра. Мозг пытался заставить тело праведно возмутиться, что есть силы заорать: «Да ты издеваешься надо мной?!» — и вытолкать Чанбина взашей, но Феликс огромным усилием воли смог вернуть себе контроль, точнее, то немногое, что от него осталось. 
Поэтому озвучил свои мысли вслух: — Зачем ты пришел? — За тобой, — мгновенно сорвалось с губ Чанбина. Парень вдохнул поглубже, цепенея от собственного нахальства: надо было соврать, сказать что-нибудь нейтральное, чтобы не спугнуть бедную лань, но уж очень хотелось чётко и громко сказать Феликсу все те слова, что родились в глубине его души в полном одиночестве и молчании. — Что ты имеешь в виду? — еле шевельнулись красиво очерченные пухлые губы и напряжённо сжались в тонкую линию. Чанбин оторвал от них взгляд и посмотрел в тёмные глаза: протяни руку — и коснёшься лица. От этой мысли голову натуральным образом кружило и вело. — Я хотел тебя увидеть. Феликс точно помнил — он ясно дал понять старшему, что больше не хочет с ним общаться и иметь что-либо общее, несмотря на то, что сердце желало абсолютно другого. Он больше всего на свете хотел, чтобы между ними пропала эта ужасная неловкость, чтобы Рюджин никогда не маячила на горизонте, чтобы они по-настоящему были вместе, но этот человек с завидным упорством доказывал каждый раз — ему плевать на Феликса и его мнение. Неужели хён и правда был настолько узколобым и эгоистичным, что был готов снова и снова игнорировать его просьбы, будто они абсолютно ничего не значат? 
От этого хотелось плакать — а таких эмоций Чанбин не заслуживал. 
Гордость Феликса ещё раз кинула взгляд на закатившееся в пыльный угол, больно сжимающееся сердце и подала голос: — Не делай вид, что мы друзья. Что тебе нужно? — Ты. Мне нужен ты.

 И горло, и язык, и губы зудели от желания выложить всё прямо здесь и сейчас. Казалось, что чесались даже зубы, и старший затараторил: 

 — Я очень много думал над нашим последним разговором, над твоими словами. Всё это имеет огромное значение для меня, Ликс. Как и всё то время, что мы провели вместе, как и тот поцелуй тогда, в зале, потому что… Голос старшего сорвался. Чанбин провёл ладонями по лицу и загладил волосы назад, глядя куда-то перед собой: его, наконец, догнал холодок страха от тех слов, что он собирался сказать. — Потому что я… тебя… — Стой! Замолчи! Феликс крепко зажмурился, зажал уши ладонями и замер. Он не хотел слышать окончание этой фразы. Она была отвратительной, потому что рождала надежду. 
Феликс отдал бы что угодно, чтобы в конце прозвучали те самые слова, но он узнал Чанбина достаточно, чтобы понять — вместо этого будет какая-нибудь пустяковая ахинея, которая окончательно разобьёт ему сердце. 
Не он разорвал эти отношения. Ему всё ещё очень больно. Если Феликс снова попадется на эту удочку, то никогда не сможет себе этого простить. 

Не меняя положения, парень зашипел сквозь зубы: — Что непонятного было в том, чтобы ты от меня отъебался?! Не смей больше приходить ко мне с такими разговорами! Откровенно говоря, Чанбин предполагал, что именно так всё и закончится. Но от этого было не менее больно: он почувствовал, будто кто-то пробил его грудную клетку и сжал сердце в кулак, не позволяя тому снова забиться. Парень судорожно выдохнул и неуклюже провел ладонями по штанинам. Хотелось сжаться до размера кунжутного зёрнышка, чтобы слабый ветерок, дующий из щели открытого окна, отнёс его куда-нибудь, и он смог затеряться на фоне уличной грязи. 

Феликс медленно, будто опасаясь нового потока слов, убрал руки с ушей и опустил их на колени. Чанбин облизнул вмиг пересохшие губы и тихо, почти шепотом, спросил: — Ты хочешь, чтобы я навсегда ушёл из твоей жизни. Я правильно понял? Феликс, глядя куда-то в пол, заторможенно моргнул и громче нужного ответил: — Да. То есть, нет. Нет, — парень почти застонал и снова опустил лицо в ладони: присутствие Чанбина переворачивало всё с ног на голову, и нутро бушевало от противоречивых чувств. — Но общежитие, группа и работа — это всё, что у нас есть общего. Чанбин медленно закивал: ответ весьма доходчивый. Он осторожно поднялся с кресла, но, попятившись, споткнулся о ножку. Феликс, вытягивая руки, машинально дернулся вперёд и схватил старшего за край футболки, не давая тому упасть. Чанбин, зацепившись за стол и найдя равновесие, опустил взгляд на сжимающий ткань кулак. Если бы не всепоглощающее чувство позора, он бы, наверное, посмеялся: Феликс снова его спас, прямо как тогда, во сне, только светлячков и цветов вокруг не наблюдалось. 
Может, в бесконечной вселенной и правда существовало множество копий этого мира, события в которых иногда пересекались? И в которых Чанбин будет по-настоящему любить только его. — Просто знай, что я всё равно буду рядом. Феликс, будто обжегшись, одёрнул руку. Он, не поднимая взгляд, смотрел куда-то в сторону и только слышал, как старший сделал несколько шагов и тихо вышел из комнаты. Ему показалось, или Чанбин только что слово в слово произнес то, что однажды сказал хёну сам Феликс? Неужели он тоже… помнит? Парень выдохнул и вновь опустился на край кровати. Мгновенно вспомнилась тёмная студия этажом ниже, уставшее лицо Чанбина и собственное отчаяние от желания быть с ним рядом не смотря ни на что. И уже самому захотелось догнать старшего, схватить за запястье и попросить лишь об одном: «Останься». Феликс мотнул головой, опуская её на грудь. Плечи мелко задрожали. Нет. Он всё сделал правильно.