Тотальная толерократия

«Известный учёный, член оппозиционной научной группы «In vino veritas multum mergitur», автор фундаментального труда «Галопирующе-инфляционный дискриминационный характер наиболее заметных социально-агрессивных стрим-трендов» Раса Арий был казнён сегодня на рассвете в четыре часа на Социально-меньшинственной площади нашего славного города-героина Геефеминоафробурга по приказу Верховной мэры Стултус Рекс Куннус, а затем торжественно предан сожжению на восходе Солнца своими сторонниками», — на одном дыхании прочитал диктор с непроницаемым лицом, правда, глаза выдавали эмоции, а затем быстро перешёл к новостям спорты. — Твари, — тяжело дыша, Клиффорд Пакс прислонился лбом к двери, — добрались до него. — Клиф, — Калампер коснулся его плеча, кожа была горячей. Перед глазами встали кадры недавно увиденного в ванной: голая загорелая спина с капельками воды, стекающими к пояснице. Пусть ниже было полотенце, но Калампер тогда смутился и вышел. Сейчас хотелось провести рукой по бронзовой коже, оттенённой белой майкой, и, быть может, взять за бицепс и повернуть к себе. А потом, потом Калампер не смел додумывать дальнейшее. Он был навязанным «любовником», так называемым обязательным life-партнёром. Закон, изданный мэрой пять лет назад, предписывал мужчинам в возрасте от четырнадцати и до предельного возраста в сто иметь партнёра мужского пола для совместного ведения хозяйства и секса. Негомосексуальные мужчины, а также те, что были женаты на момент вступления закона в силу, были вынуждены формально состоять в отношениях с представителями своего пола. Первое время они относились к исполнению юридической нормы без должной ответственности, договаривались с друзьями, соседями, коллегами, но будучи уличённые в недобросовестном соблюдении закона, оказывались в тюрьме. Клиффорд не стал исключением. — Он не заслужил такого конца. Он всего лишь выступал против фанатизма, маразма, тупости, лицемерия и бездумного следования трендам. — Клиффорд не мог поверить, что их идейного вдохновителя уже нет с ними. — Да, он выступал за здравый смысл и прекращение дискриминации меньшинств. — Калампер обнял его за плечи. — Хорошо, что учёные из его группы не позволили осквернить тело и отправить на переработку. Сумели добиться разрешения на сожжение. — Это говорит о том, что мы сила, с которой вынуждены считаться, — заметил Калампер, — но всё же следует быть осмотрительнее. — Пойдём прогуляемся, не могу больше думать о произошедшем, — Клиффорд накинул куртку. Они направились в центр полиса. Следовало знать, что происходит в городе, чтобы корректировать свои планы. Правда, пока они оставались весьма призрачными и более походили на мечты и грёзы. — Клиф, только, прошу, не встревай ни в какие скандалы, — попросил Калампер, — ты ничем не поможешь нашему делу, если попадешь в тюрьму. Клиффорд понимал, что его друг прав. Тюрьмы, первоначально бывшие достойным наследием толерантной Юропки, постепенно превратились в клоаки, как в постоянно критикуемой Раше. Лицемерная прогнившая политика руководства полиса была такова: «Нужно быть толерантным ко всем и всему. Но наши достойные граждане не попадают в тюрьму, потому что соблюдают закон толерастии. А тот, кто не соблюдает, враг. Он не заслуживает комфортных условий и реабилитации. Его нужно сломить, продемонстрировав, что отступление от принципов толерантности и политкорректности приводит к жестокости и откату далеко назад по ступеням эволюции. А если враг не готов меняться и принимать национальную доктрину, как единственно верную, то его нужно уничтожить». Великий город-героин Геефеминоафробург состоял из двух полушарий. В центре города было глубокое отверстие — самое престижное место. Здесь располагалась ГВН — Гламурная Важная Ниша с фонтаном «Свобода слова», спроектированным по инициативе Сосании Свиняк, что являлась заместительшей мэры. Около ГВН старались селиться самые модные, самые продвинутые жители города во главе с мэрой и говаппаратом. В центре фонтана каменная вагина, изрыгающая шоколадную лечебную чудо-грязь, была испещрена религиозными символами различных конфессий. На них можно было испражняться любому желающему. Это являлось торжеством свободы слова и проявлением высшей степени либерализма. Социальное меньшинство, не разделяющее либеральные взгляды большинства, возмущалось, когда «Свобода слова» была торжественно открыта мэрой, но тщетно, недовольные оказались брошены в тюрьму. — Оскорбление чужой религии — это не свобода слова! — Клиффорд выступил в тот день на стихийном митинге, — Для большинства людей в мире религия является фундаментом, на котором строится всё то, что ценно для любого человека — семья, поведение в социуме, комплекс морально-этических принципов. Религиозные догмы становятся критерием оценки ситуаций, взаимоотношений с людьми, обществом в целом. Потому оскорбление религии воспринимается, как попытка расшатывания основ, посягательство на систему мировоззрения целых конфессиональных групп, как разрушение привычной картины мира без предоставления достойной альтернативы. Религия удерживает людей в рамках морали. Это опора, особенно в сложные времена. Должны оставаться запретные темы. Соратники выразили горячее согласие с ним, но социально-сексуальное большинство задавило их количеством. Клиффорд вновь отсидел за политическое преступление, которое заключалось в несогласии с режимом. Этот полис стал наследием или, как говорила оппозиция, последышем, абортышем Великой Юропки — колыбели Святой Толерантности. Всё, что было хорошего в Юропке, вобрал в себя Геефеминоафробург, превратившись в концентрат либерализма и культуры или, как опять злословили противники режима, концлагерь толерастии. Хорошую идею, как обычно, испортили плохим исполнением. Исказили первоначальный смысл. Красивые слова о свободе личности стали фарсом. По улицам полиса дефилировали странные мальчики. Это были плохо сделанные девочки-трансгендеры. Их на скорую руку делали в салонах красоты, где количество заказов превосходило мощности, потому на выходе страдало качество. Правда, юных это не волновало, ведь завтра они могут пойти и опять сменить пол, и так много раз. Ближе к центру друзьям стали попадаться городские звёзды. Пожилая женщина, следующая популярным принципам бодипозитива, а значит, с висящими грудями и неухоженными космами на голове, фланировала по улочке ГВН в халате, украшенном орнаментом, что во Франции был знаком вора, и декламировала: — Я разочарован. Я слишком интеллигентен для этого. Вчера ходил в библиотеку, выступал на мероприятии по Колдуну. «Колдун» был названием книженции и экранизации, положившей начало массовой практике договоров концессии в кинематографе. Молодёжь, хотя и толерантно молчала, полагала, что это местная сумасшедшая, но у неё было всё в порядке с головой. Она просто считалась в интронете юным парнем и в жизни не выходила из образа. Потом мимо прошёл, издавая запахи, молодой человек с головы до ног одетый в коричневое. Это был известный в городе копрофил и копролог под ником Голубой Щенок. Он яро ратовал за естественно-натуральный близкий к природе анальный секс без предварительной гигиенической подготовки. В рамках толерастии общество его активно поддерживало в тотально-виртуальном соцпространстве, хотя при личных встречах на улицах города воротило носы и делало вид, что не узнало научного исследователя естественных продуктов жизнедеятельности человека. Друзья переглянулись и зашагали быстрее. Впереди медленно колыхалась толпа городской молодёжи. На дневной променад явилась ещё одна звезда полиса. Лысый толстячок шёл в маечке, короткой задорной юбке и шнурованных сланцах. Пройдя несколько метров он останавливался и кокетливо наклонялся завязать шнурки. Юбка задиралась, белья под ней не было, и намеренно шедшие за ним в жажде зрелищ зеваки становились свидетелями невообразимой картины. Между рыхлых ягодиц свисал огромный кусок ярко-красного мяса — то была вылезшая вывернутая наружу прямая кишка, растянутая многолетними практиками до диаметра в пятьдесят сантиметров. Зеваки восхищённо ахали. Толстячок направлялся к ГВН к фонтану «Свобода слова» — месту свиданий всех со всеми. Он вставал у бортика, наклонялся и изо всех сил выпячивал зад. Любой мог подойти и сунуть обе руки в красное жерло. Иногда совали вдвоём. Это называлось игрой в четыре руки. Самые сексуально раскрепощённые не ограничивались руками и совали в зад толстячку голову. В числе оных был и местный копрофил Голубой Щенок. — Боже, чистый шоколад! — пел он после, не в силах сдержать восторга. Те, кому «шоколад» не был по вкусу, восхваляли шелковистые внутренние стенки толстячка и активно донатили ему. Друзья неторопливо прогуливались, наблюдая за умонастроениями толпы. Два существа непонятного пола и пугающей внешности беседовали неподалёку от них. Впрочем, пол был неважен, он являлся плавающим понятием. Любой желающий имел возможность сходить в салон красоты и поменять свои первичные половые признаки на противоположные или желаемые, приобретя нужный комплект. Например, девушка могла выбрать только яички без члена и убрать свои грудные железы, причём яички по желанию могли пришить над вагиной на лобке. Некоторые пришивали их на подбородке. Те, кто по недоразумению имели глупость родиться в мужском теле, выбирали себе несколько вагин, в промежности, на животе, на ягодицах, чтобы иметь возможность совокупляться одновременно с четырьмя-пятью партнёрами. Встреченные юные существа имели самые модные, самые актуальные образы, что сейчас находились в тренде. У одного язык был пропущен через отверстие в трахее и свисал, как «сицилийский галстук». Время от времени он обмакивал его в стакан с увлажняющим гелем, который элегантно держал в правой руке. Свои мысли он писал большим пальцем левой на ладони, где вживленный коммуникатор озвучивал их. Его собеседник носил юбку и имел «живые» каблуки. Титановый стержень вставлялся в пяточную кость, укреплялся горизонтальной пластиной в большой берцовой кости и, благодаря иньекционной терапии препаратами, вызывающими рост соединительной и мышечной тканей, обрастал «мясом». Плюс пара операций по пересадке искусственной кожи и человек становился обладателем «писка» моды. — Я купила вчера заменители для ушей афроамериканского цвета, — очень манерным голосом произнесла «девушка». На её голой белой голове с наростами в виде рогов отсутствовали ушные раковины, как, впрочем, у многих модных жителей полиса. Их удаляли в салонах красоты и здоровья. Индустрия предлагала множество интереснейших съёмных заменителей из различных материалов: человеческой кожи на арматуре из человеческих же костей, органического пластика из биоматериалов человека, керамики из переработанных размолотых костей. А самыми роскошными считались ушные раковины из тончайшего фарфора, который получали, пропитывая бальзамирующими глицериновыми смолами поперечные срезы человеческих мышц. Кожу и кости животных использовать было запрещено, потому что это являлось неэтичным и противоречило «Конвенции о правах животных», проведённой партиями веганов и зелёных при поддержке натуропатов и сыроедов. Пластики вредили экологии. Тутта Хуйберг могла порвать за неё. Древесину следовало беречь, зелёные иначе загрызут. Металлы были сложны в обработке. Латекс не гигроскопичен. Но зато человек полностью использовался в индустрии красоты. Глазные яблоки свисали в виде серег с заменителей ушей модников, из них делали ожерелья, браслеты и пуговицы, пропитав пластификаторами. Зубы, кости дистальных фаланг, ногтевые пластины также становились стильными украшениями. Из кожи шили галантерейные изделия, обувь, одежду, абажуры, шкатулки, картины, зонты и глобусы. Теперь учёные полиса ломали головки над созданием новых технологий по изготовлению одежды из человека, потому что это позволило бы сэкономить такие ценные сырьевые ресурсы, как древесина и текстиль. «Нужно экономить ресурсы планеты для будущих поколений. Наши дети и внуки не скажут нам «спасибо», если мы потратим все запасы леса и углеводородного сырья», — кричала с трибун Тутта Хуйберг, страшно вращая глазами и корча дикие рожицы, призванные навести ужас на соплеменников перспективой оставить внуков без ресурсов. Она выучила несколько словосочетаний и гордилась своим умением правильно произнести их, что и демонстрировала охотно, выступая то тут, то там. Кстати, её прапрапрапрапрапрапрапрапрапрабабушка была первой экоактивисткой и в её честь всех будущих внучек-экоактивисток называли Туттами, а их мам, как правило, звали Тамтами. По генеалогическому дереву последней ныне живущей неравнодушной к проблемам экологии можно было проследить, как чётко чередуются имена Тутта и Тамта в роду Хуйбергов. «Нужно экономить ресурсы углеводородного сырья и использовать человека полностью до последней косточки! — кричала Тутта и стучала по трибуне кроссовкой, — Людей много, планета перенаселена, планета задыхается! — задыхалась в праведном гневе глубоко неравнодушная носительница славной фамилии неравнодушных, — Нужно проредить население! Бесполезные элементы не заслуживают жизни! Они лишь загрязняют планету углекислым газом! Если ты не приносишь пользы своей планете, ты должен стать сырьём!» И все аплодировали стоя. «Вот это ум! Вот это интеллект! Она опережает своё время! Она гений!» — захлёбывались от восторга СРИ — средства редчайшей информации. АНОН — Арганизация Некоммерческих Объединённых Наций сделала Тутту Хуйберг «Человеком Тысячелетия», а Хнобелевский комитет дал ей Премию Мира за выдающийся вклад в дело сохранения планеты для будущих поколений. Путём ущемления поколений нынешних, добавляли противники режима. — Афроамериканский цвет, — фыркнул Клиффорд, глядя на друга. Калампер посмотрел с шутливым упрёком, но поддержал: — Или блянуар, — произнёс с прононсом. С названием чёрного цвета действительно было сопряжено множество нюансов. Слово «чёрный» запрещалось использовать. Вместо него предлагались политкорректные заменители. Богема тянула «блянуар», обязательно с изысканным французским произношением. Интеллигенция говорила сухо и метко «вайтек». Для прочих существовал универсальный «афроамериканский цвет». Была ещё одна прослойка образованных людей с филологическим складом ума и тягой к языковой аутентичности, которые на свой страх и риск использовали опасное слово «чёрный», но обязательно предваряя его миротворческим словом «белый». В их варианте это звучало как «белый-чёрный». А самые осторожные для пущего подчёркивания своих мирных намерений использовали вариант двойного отбеливания «бело-белый-чёрный». Парочка юных между тем продолжала беседу. — Афроамериканский — мой любимый цвет, — коммуникатор транслировал напечатанный на ладони текст голосом мультяшки, — я себе сделала афроамериканский пипир, — обладатель «галстука», который, судя по широким плечам, всё же являлся биологическим мужчиной, задрал юбку и продемонстрировал чёрный тонкий длинный член, завязанный узлом. — О-о-о, я тоже хочу такой пипир! — воскликнула девушка, трогая двадцатисантиметровым когтем пенис собеседника, — Завтра же схожу в салон, а то моё безобразие мне уже надоело. Посмотри сама, — она расстегнула костяные пуговицы на юбке и распахнула её. К её лобку был пришит рассечённый вдоль пенис, украшенный ожерельем из человеческих глаз с радужками разных цветов. Это было выполнено не без эстетства и выглядело, как раскрытый стручок с горошинами. — Ты сошла с ума! Это не безобразие, а шедевр! Я тоже хочу такой! Зачем ты мне показала?! Я ведь теперь не засну! С утра побегу в салон! — мультяшка взвизгивала от восторга, а обладатель «галстука» подпрыгивал на месте на своих босых ногах в виде раздвоенных копыт — мышцы между второй и третьей плюсневыми костями рассекались, а пальцы первый со вторым и третий с четвёртым и пятым сшивались, образуя расходящуюся стопу. — Хорошо, что в нашей юности у салонов красоты не было столь широких полномочий, — Клиффорд повёл друга дальше, — а то глядишь, сейчас бы щеголяли с тремя членами, как математики. — С одним как бы справиться, — пробормотал Калампер в сторону, чтобы не услышал Клиф. Для него действительно существовала эта проблема. Вынужденное воздержание. Они с Клиффордом официально считались любовниками, даже сумели доказать это в своё время придирчивой социальной комиссии. Но на самом деле между ними никогда ничего не было. Калампер знал, что во многих парах, где один является натуралом, другой гомосексуальный любовник добивался секса шантажом, угрожая донести в комиссию. Но он ни за что не хотел таким образом добиваться «любовника», он мечтал заслужить его любовь. — Привет, пойдём к фонтану «Свобода слова», — между друзьями вклинился один из сторонников их движения по имени Золотой Турмерик и обнял их за плечи, — там эта сука с лошадиной пиздой вместо лица Сосания Свиняк будет выступать. Они засмеялись. Турмерик отличался нетерпимостью к режиму и не раз попадал в тюрьму вместе с Клиффордом. Их спасало то, что охранники не хотели сидеть и охранять заключённых, когда в центре полиса в ГВН каждый день была самая модная движуха. Всем хотелось веселиться и потому охранники подавали прошение руководству о досрочном освобождении своих подопечных. — Если будете с кем-то разговаривать, не забывайте про феминитивы, — напомнил Калампер. — Вот, своевременное напоминание! — Турмерик поднял палец, — Правда, я опять забуду. — И опять сядешь, — Калампер был самым занудно-правильным, — и не факт, что выйдешь в этот раз. — Турмерик, будь осторожнее. — Клиффорд вновь стал серьёзным, — Казнь Расы Ария стала прецедентом. Счёт открыт. Теперь они не будут ограничиваться тюрьмой, а начнут выносить смертные приговоры, чтобы выкосить инакомыслящих. Когда они добрались до фонтана, плотная толпа уже окружила его кольцом радиусом в двадцать метров. Сосания Свиняк с узким, будто попавшим под пресс, сплющенным с боков лицом стояла на каменной вагине с религиозными символами. Позади фонтана между её ног виднелось чьё-то лицо. Это был Нахальный — главный министр мэры. Молодёжь полиса считала его симпатяжкой и ласково звала Нахэльным. Нахэльный имел мужской верх и женский низ, то есть носил юбку мини и туфли на каблучках. В руках обязательно красовалась маленькая сумочка-ридикюль, как у старушек-королев на закате Юропки. Последняя бессмертная королева-мумия являлась кумиром Нахэльного. Он подражал её стилю и носил старушечьи элегантные голубые пальто и шляпы поверх клетчатой рубашки, которую не снимал, дабы не терять свою мужественность, ведь он считал себя «Оно», универсалом и давно обзавёлся двойным комплектом половых органов. — Нахэльный, — произнёс Калампер. — Прэтивный, — ответил Турмерик, согнул руку так, будто нёс на сгибе локтя сумочку-ридикюль и прошёлся, вихляя задом. — Тише, на вас толерантные осуждающе смотрят, — сказал Клиффорд, — правила хорошего тона требуют любить Нахэльного. — Я бы его полюбил, — Турмерик вернулся к ним, не забывая крутить бёдрами в разные стороны, — если бы он не был столь потасканным. — Весь говаппарат здесь, — заметил Клиффорд. — Где? Где кумиры народа? — Турмерик принялся осматриваться. — Не туда смотришь, — Калампер повернул его голову, взяв за подбородок, — вон за Сосанией, рядом с Нахэльным. — Косноязычный маразматик и выдающийся педофил ХернЯдэн! — воскликнул Турмерик. Здесь многие были педофилами. Этим никого не удивишь. Но министр мэры по социальным вопросам Хернядэн был выдающимся. — А ещё Адольфус Хитлериус, — Калампер показал на министра культуры. Мрачный брюнет с чёлкой на половину лба и щёточкой чёрных усиков являлся реинкарнацией своего одиозного печально известного предка. Одетый в клетчатую рубашку и короткие коричневые штанишки с подтяжками, он стоял в стороне от всех, сжимая в руках чёрный скетчбук с серебряной надписью «Mein Kampf». Хитлериуса в своё время распиарили неофашисты и поэтому мэра, чтобы быть в струе, подарила ему должность в кабинете министров. — Сдаётся мне, что он своего рода борец с режимом, — сказал Клиффорд. — Серьёзно? — прыснул Турмерик. — Смотрите сами, он брюнет, а это неполиткорректно — носить чёрный цвет на своей голове. У него чёрный скетчбук и такие же усы. Он не занимается публично сексом. И он сообщает, что у него есть борьба. Скорее всего, он пишет в скетчбуке её план. — Видишь, Хернядэн принимает его за мальчика и постоянно трётся рядом. А Хитлериус отступает. — Калампер следил за министрами. — Но всё же он нам не соратник, — продолжил Клиффорд, — у него своя борьба. — Дорогие мои любимки, — обратилась в это время Сосания к народу, скосив к переносице свои узкие хитрые голубые глазки, — сегодня вечером будет движ, приходите сюда все! Будет много бухлишка, дирпульвы, секса и улётных эмоций! Но сейчас я хочу обратиться к вашему гражданскому сознанию. Не поддавайтесь на провокации оппозиционеров! Они хотят разрушить нашу прекрасную спокойную жизнь и лишить нас свободы слова. Вы хотите, чтобы вам затыкали рот?! — Нет!!! — кричала толпа. — Вы хотите, чтобы вам запрещали заниматься сексом с кем угодно, когда и где угодно?! — Нет!!! Нет!!! Никогда!!! — Вы хотите лишиться права выбирать пол и гендер с рождения и возможности менять их в любое время?! — Нет!!! Нет!!! Нет!!! Ни за что!!! Мы не позволим им!!! — Да, мои любимки, мы не позволим врагам нашего толерантного общества уничтожить наши гражданские ценности! Сейчас мы должны сплотиться, как никогда! Мы вместе! Мы сила! — Мы сила!!! — взревела толпа, — Мы вместе!!! Да здравствует наша Верховная мэра Стултус Рекс Куннус!!! Да хранит Великая Вагина Сосанию Свиняк!!! — Надо вечером подойти поглазеть, что будет. Любой компромат не лишний, — Турмерик обнял друзей, — Встретимся на этом месте? — Мы придём, — ответил Клиффорд. В ночной клубе «Дырка» под открытым небом, расположенном около фонтана, мэра, накачавшись дирпульвой, насаживалась вагиной на руку своей любовницы-замши Сосании Свиняк. Приближённые следовали её примеру и активно совокуплялись с руками друг дружки. Фаллоимитаторы запрещалось использовать, потому что секс с ними был признан нарушающим права фаллоимитаторов. Виртуальное пространство тогда взорвалось серией блоховыперов о дискриминации сексигрушек. «Ведь резиновый фаллос не испытывает того же удовольствия во время секса, что испытываем мы! — кричали в своих блохах блохеры, что держали носы по ветру, — Люди! Народ! Человеки! Давайте будем толерантны к фаллоимитаторам! Мы эгоистично используем их, а это идёт вразрез с нормами толерастии!» Медийные персоны города моментально разразились флэшмобами в поддержку: #фаллоимитатортожеважен пестрило везде. Мэра и её любовница-замша имели странные и модные лица, они попали в стрим, они были в тренде. У обеих почти отсутствовали носы. Среди жителей полиса Геефеминоафробурга не было скучных венерологов, а были только продвинутые современные граждане, которые мечтали иметь такой же стильный профиль, как у мэры с подружкой. Мэра бурно обкончалась, нанизанная вагиной на руку своей замши. Около них ползала на коленях их шестёрка, фанатка и служанка Дженни Лэйк — сутулая некрасивая женщина. На всех вечеринках она вылизывала немытые вагины и жопы мэры и Сосании. А не мыли они их из-за призывов экоактивистки Тутты Хуйберг беречь ресурсы, не тратить воду и не производить слишком много углекислого газа. Мэра и говаппарат были вынуждены показывать пример своим гражданам. Существовала условно независимая комиссия по соблюдению гражданами принципов толерантности, политкорректности и национальной свободовольческой идеи полиса. Подчинялись ей не только рядовые жители, но и правительство. В противном случае оппозиция могла выставить на посмешище двойные стандарты мэры и её окружения, которые проводили удобные им законопроекты, но сами не всегда соблюдали их. В случае с законами, основанными на бредовых идеях Тутты Хуйберг, произошло то же самое — мэре пришлось исполнять эти нормы и, в частности, беречь воду, не мыться. Для облегчения своей участи мэра полностью удалила все волосы на голове, лице и теле, поэтому считалась в молодёжной среде безумно стильной. Ей подражали тысячи. Естественная женская красота стала считаться в полисе уродством. Поэтому женщины, сохранившие волосы, подвергались остракизму. «Несознательные безответственные гражданки нашей городы-героины, — возмущались СРИ — средства редчайшей информации, — они не берегут природные ресурсы и в период, когда мы все объединились в деле сохранения природы и экологии для разрешения проблем, указанных нашей великой гениальной современницей Туттой Хуйбергой, эти эгоистичные гражданки позволяют себе роскошь мыться каждый день, да не по разу, мыть свои длинные непрактичные волосы, тратить тонны воды, использовать лауретсульфатное сырьё, загрязняющее экологию. Кто такие эти гражданки?! Да они, верно, королевы?! Даже наша Верховная мэра Стултус Рекс Куннус не позволяет себе такого!» Но слишком давить на женщин с волосами не позволяла та же комиссия по толерантности, которая сохраняла относительный политический нейтралитет. Вечеринка между тем продолжалась. Около фонтана стояли, опираясь руками на бортик, десятки желающих секса со всеми, кто захочет их. Дырки, дырки, дырки. Неспроста клуба так и называлась. По всему периметру фонтана раскрытые дырки, готовые, мокрые, ждущие, большие, поменьше, розовые, афроамериканские, красные, здоровые, больные, естественные, искусственные. На любой вкус. Вокруг двигалось живое кольцо из людей, которые ходили, выбирали подходящую дырку. Толстячок с вылезшей прямой кишкой лежал на скамейке, задрав ноги вверх, несколько молодых людей залили в его зад бочонок алкогольного коктейля и пили через длинные гибкие соломинки из человеческих артерий, обработанных пластификаторами из человеческого желатина. На мостовой, на скамейках, на скульптурах, изображающих пороки-добродетели, в кустах были совокупляющиеся пары, тройки и группы. Мэра визжала и дёргалась, как припадочная, в конвульсиях оргазма. Толпа торопилась, чтобы кончить одновременно с ней и Сосанией. Толстячок встал, чтобы недопитые остатки коктейля вылились из него, и тут же был пойман своим поклонником Голубым Щенком. Вокруг моментально собралась толпа зевак. Все очень любили трюк Щенка с головой в толстячковой заднице. — Пойдём домой? — Клиффорд поднялся, — Хватит разврата. Политических речей от мэры уже не последует. — Она валяется, — Калампер кивнул на подиум позади фонтана. Голая мэра лежала рядом с Сосанией в бессознательном состоянии. Дженни Лэйк хлопотала, вылизывая их промежности. Голубой Щенок зарылся головой в зад толстячку, который стоял у подиума и блаженно жмурился. Друзья шли домой в тёплом вечернем полумраке, освещаемом ласковым светом фонарей. Если не считать того, что творилось позади у фонтана, то было очень уютно и романтично. Каламперу хотелось взять Клиффорда за руку, но он не смел. Между друзьями не были приняты такие сентиментальности. Лишь Турмерик не стеснялся, мог налететь, обхватить, поднять на руки и даже чмокнуть в лицо, куда придётся.