бионическая балерина

у чонгука под закрытыми веками яркими вспышками россыпи несуществующих городов — ещё не рождённые, они дремлют где-то в лоне вселенной, пульсируют в бесконечном танце молекул и атомов, стремясь скорее соединиться и пролиться живительным белым светом. только он не летит навстречу, остаточно лавирует на истончённых стенках двойственного самовыражения и стремительно падает, сражённый касанием орлиных крыльев невесомости — измеряет, насколько глубоки впадины собственного безрассудства. кажется, что красный на светофоре держится непозволительно долго, и пальцы нервически сжимают руль под противный писк не до конца опущенного ручника — чонгук напряжён предельно, скован паузой мелкой дрожи. ему бы накидаться синтетическим кодеином и утихомириться, но вместо спасительного опиоидного коматоза по другую сторону лобового стекла чёрно-белым экстремумом расплывается свежая разметка перекрёстка, и перед глазами маячит яркая глянцевая обложка — с журнала, что лежит на соседнем сидении, искусственным серым взглядом смотрит его личная хиросима, ядерная зима с высветленными серебром волосами. пак чимин для него — беспринципный блеф на маскараде свободомыслия, скрытая провокация, и чонгук, не запрограммированный на самоспасение, идёт в обратном направлении каждый раз, когда пытается творить новые орбитальные миры, но вместо этого снова и снова слетает с прежней траектории, потому что степень погружения в лабиринты разума превосходит меру личной выносливости. застрявший посреди хитросплетения автострад, где-то в искажённом ночным нуаром сеуле, он отчётливо чувствует, как остатки здравого смысла ухают огненным плевком и пресекают всякие попытки прорисовать отрезвляющие асимптоты. наконец-то получивший шанс пробиться в обетованный мир шоу-бизнеса, чонгук трусливо пасует перед новыми возможностями, когда на помощь приходит хосок, который ублажает своей комфортабельной улыбкой и дружески похлопывает по плечу, уговаривает и обещает отличную вечеринку, задвигая в сторону все сомнения громоздким «я дам тебе свою тачку, покатаешься» и полностью обезоруживающим «там будет пак чимин, ты ведь хотел с ним познакомиться». этот бессовестно красивый мальчик с обложки — абсолютная альтитуда в мире высокой моды, канон всех самых немыслимых желаний и настоящий алмаз, огранённый неподдельным величием. такому юному и до безобразия прекрасному под стать купаться в лучах славы, плавиться в ярком свете софитов и фотовспышек, и чонгук знает, что взгляд, обрамлённый металлической радужкой серых линз, не для него. однако, новенький хосоковский bentley continental класса люкс — сплошной лоск и беспросветный вантаблэк — несёт чонгука чёрной молнией прямо к чимину, искать созвездия в его обесцвеченных волосах и рассыпаться в нелепых обещаниях, вымаливая удостоить хотя бы вымученным вниманием и растянуть свои шикарные, напомаженные тинтом губы в манерной улыбке. врастающая в антрацитовую темноту ночного неба высотка кажется каким-то иллюзорным монстром, утопическим гаргантюа, который вмиг проглатывает всю прежнюю уверенность и заставляет стушеваться перед напором блестящих фальшивым золотом поверхностей. чонгук, с какой-то нарочитой осторожностью прижавшись к обочине, тихо хлопает дверцей лакированного бентли и перетаптывается с ноги на ногу, пока работник валет-паркинга не подходит первым, чтобы услужливо взять ключи от машины. хочется побыть на улице ещё немного, насладиться приятным ветерком — тёплое прощание уже ушедшего лета, — что пробирается под каждую складку рубашки и освежающим контрастом ложится на покрытую лёгкой испариной кожу, но чонгук больше не может ждать. он торопится, неприметным силуэтом проскальзывает мимо вращающихся по кругу дверей и оказывается внутри суррогатного великолепия, во всеуслышание кричащего о том, что ему здесь не место, ведь весь этот окружающий глянец и лоск созданы исключительно для того, чтобы радовать и ублажать чимина, расстилая под подошвами его ботинок покрывала, сотканные из мерцания звёзд — чонгуку слишком болезненно хочется поскорее вспороть себе запястья остротой его мутно чёрных зрачков. распахнувшийся настежь лифт — врата в поднебесную, где тринадцатый час ночи пахнет терпкой полынью, покалывающей на кончике языка пьянящей горечью и пускающей по венам кислотные струи абсента; на безымянный тридцать четвёртый этаж чонгук ступает ходячим катализатором, ферментирующим в своём подсознании новую, трансцендентную реальность, неизменно кружащуюся вокруг одного единственного пак чимина. он ищет его светлую макушку, высматривает среди чужих теней свою серебряную луну, но, даже не успев затеряться в недоступной ранее изнанке, довольно предсказуемо оказывается в объятиях ярко улыбающегося хосока, который увлекает за собой к заставленному хрусталём и разноцветным стеклом столику — друг уже подвыпивший изрядно и не желает слышать никакое «я ненадолго». чей-то одеколон дразнит нотками мускуса и кардамона, и взгляды, ослеплённые стандартами, рассыпаются хаотичной мишурой под перезвон бокалов и искусственный смех — чонгуку всё вокруг кажется ненастоящим, и он чувствует себя заброшенным на чужую планету колонистом, когда его заталкивают в самый угол дивана и призывают веселиться. впрочем, всю выгодность своего положения он осознаёт довольно скоро — из вип-зоны получается отличный наблюдательный пункт. на дне ребристого стакана с янтарным чивасом осадком тонут все прежние сомнения, так легко и ненавязчиво сменяясь тёплым послевкусием, дымным и сладковатым, напоминающим сливочную карамель. через какое-то время пьяного хосока несёт танцевать, искать озёра в чужих ключичных впадинах, и чонгук наконец-то остаётся один, особняком от быстро редеющей компании. сейчас бы срастись с иллюминацией, потерять шаткую связь со всем внешним, но чонгук даже забывает, как дышать, когда на горизонте взмыленного стереотипами аристократичного мира появляется пак чимин, возведённый в сан святых одним лишь взглядом, в котором читается покорное раболепие. мальчик с обложки всего лишь улыбается кому-то из своих многочисленных знакомых, а у чонгука сердце бешено отбивает по тайко, и пары расстёгнутых верхних пуговиц на чёрно-смоляной рубашке резко становится мало — он едва может справляться с удушающим волнением, сжимая ладонями собственные колени, чтобы из дрожащих чашечек не пролилась катастрофическая слабость. чонгук готов поклясться, что серёжка-цепочка в ухе этого блондина — настоящая виселица, и он бы с радостью сам вступил на эшафот, если бы только чимин позволил. нестерпимо хочется подобраться ближе, но кроме сияющего ореола признанной славы вокруг чимина постоянно кто-то вьётся, тянет к нему руки, а тот раздаривает в ответ свои фирменные улыбки, даже не подозревая, что среди всего этого театра есть нечто закулисное и неинсценируемое, готовое сорваться с цепи и впиться в глотку каждому, кто взглянет косо или позволит себе больше, чем секундное рукопожатие. чонгуку, кажется, становится дурно от своих же мыслей — он залпом выпивает стакан воды со льдом и дробится на десятки мелких противоречий, тщетно пытаясь высчитывать цикличность убегающих минут. мигающие неоновые вспышки, что становятся лишь ярче и ненасытнее по мере того, как ускоряется громкий бит и музыка переходит в один сплошной техно трип, больно режут глаза и мешают наблюдать за чимином. в какой-то момент чонгук даже теряет его из виду и едва сдерживается, чтобы не пуститься на поиски, но вовремя замечает на втором этаже его невысокий силуэт. блондинистые волосы, приглаженные безупречной укладкой, вспыхивают ядовитым аметистовым пламенем, когда чимин опускает руки на перила и смотрит вниз, с запредельной высоты своего величия. чонгук решительно встаёт с насиженного места, чтобы подхватить со шведского стола два цветастых шутера, и поднимается наверх, поддатый острым желанием сказать что-то непозволительное, смелое. только когда подходит к чимину, предсказуемо сдаёт назад — лишь выдыхает прерывисто, до глухого хруста в груди, до резонансов струн нервных, и дробится на осколки под тяжестью негромкого «можно тебя угостить?». в протянутой руке — маленькая стопка с какой-то алкогольной гадостью, которая называется шот дринк, на лице — неровная, но дружелюбная усмешка. он уже встречал чимина — прикасался к нему на шелковистых глянцевых страницах, упивался его безучастным взглядом, устремлённым с пьедесталов дорогих билбордов и рекламных щитов, что возвышаются над городом подобно жертвенным алтарям — возносите цветы мраморно-белых асфоделий и преклоняйте колени перед догматом высокой моды. он искал чимина в беспорядочном ворохе отражений, в неясных бликах на витринах, подменял одну реальность на другую и пропускал через себя десятки голосов, теряясь среди недосказанных мнений, и всё ради этой минуты, чтобы наконец-то стоять напротив него, живого и настоящего. — может, хотя бы представишься? ведь не просто так ко мне подошёл. — чимин удивляется, наверное, искренне, но принимает из незнакомых рук гранённую стеклянную стопку с ядерным «камикадзе». у чонгука в голове случается тектонический разлом сознания — он застревает между мгновениями и с замиранием сердца наблюдает за тем, как блондин одним решительным глотком опустошает шот. сюрреализм притворства и семантика с двойным дном. среди скрипящего техно хауса чон непредсказуемо ловит тягучую мелодию дежавю, когда следом заливает в себя процеженный сквозь стрейнер и выхоложенный льдом спирт, чувствуя, как высокий градус голубого кюрасао жжёт на губах горькой терпкостью. приходится заново учиться контролировать свои порывы и следить трёхглавым цербером, чтобы язык оставался за зубами и не расплетался витиеватостью фраз и созвучными терциями. у чонгука есть ровно три минуты, чтобы собраться десятками драматургических форм и завершиться циклом миниатюр, расширяя тональность за рамки минора, где сохраняется любая условность, но уже совершенно безучастно. он ловит лёгкое опьянение от каждого жеста красивого мальчика, и смелее расправляет плечи, сокращая расстояние на шаг и подходя ближе. становится рядом, находя точку опоры и полубоком облокачиваясь на гладкие перила, с отчаянной наивностью пытаясь не подавать виду, что проебался в тот самый момент, когда заменил отягощающим молчанием шаблонные фразы, с которых обычно начинаются знакомства. — меня зовут чон чонгук. я фотограф... начинающий. сейчас бы со всего размаху приложиться об пол и расшибить лоб осознанием собственной бесполезности. «конечно, я подошёл не просто так, ведь уже целый час пожираю тебя взглядом» — заточенной опасной бритвой по внутречерепному покрытию, на языке же — былая уверенность, быстро пошатнувшаяся от невозможности высказать свои мысли, но вновь воспрянувшая фениксом под градусом выпитого алкоголя, что успокаивающей ладонью пресекает настойчивые выкрики здравого смысла и расползается по венам блаженной химической сингулярностью. вынужденная улыбка чимина выглядит так, словно шаловливый купидон натянул свой лук и насмешливо выстрелил в самое сердце, и никакие махинации не спасут от взгляда блестящих глаз, в которых плавится горячий шоколад. уставший голос блондина повторяющимся эхом оседает на затупленных рецепторах, и на десятую долю мгновения чонгуку кажется, что весь пресловутый мир вокруг — сплошная, тотальная какофония, от которой тот отчаянно хочет сбежать. в этой шкатулке, наполненной фальшиво блестящей мишурой и показушной бутафорией, чимин — бионическая балерина, вращающаяся в кругу целого сонма прилганных зрителей, готовых рукоплескать и рассыпаться в овациях, наблюдая за тем, как под тяжестью стандартов ломаются хрупкие конечности модных манекенов. взглядом ничего не значащим чонгук смотрит вниз, на вечеринку, достигшую кульминации — где-то в самой сердцевине этого пульсирующего безумия находится хосок, который щедро источает своё лучистое обаяние и умело апробирует какого-то смазливого паренька, что жмётся к нему спиной в соблазнительном танце. хосок пьян и весел, но волноваться за друга не приходится — чонгук уверен, тот справится без его опеки, а это значит, что возвращать сегодня новенький бентли вовсе не обязательно. прежняя нерешительность превращается в карманный козырь, когда в голове чонгука зарождается новая авантюра. — хочешь уйти отсюда?.. — с вопрошающим любопытством он оборачивается к чимину, подсознательно ожидая летального. тот либо умело пошлёт на все сто восемьдесят градусов, либо согласится и сделает чонгука самым счастливым в эту ночь. верный трип прокатывается сотней одновременных ощущений в теле, разляпанными, блёклыми киноплёнками в подвергнувшемся фрустрации разуме. закрыть бы глаза, забраться под чужую одежду, сжать губами и вдыхать долго-долго, до лопнувших лёгочных альвеол и кислородного оргазма — чонгук отчётливо различает слабые нотки нероли и чёрного перца, которые древесно-пряным шлейфом дорогого парфюма залегают между складками чиминовой рубашки, что серебристой атласной вуалью струится по его точёному телу. — с тобой? — дымчатые брови блондина ползут к переносице, смыкаясь и придавая его лицу выражение минутной задумчивости. должно быть, в это самое мгновение чаши весов в его голове трещат под натиском «за» и «против», пока внимательный взгляд закупоривается где-то на чонгуке, судорожно выискивая в нём любую из вероятностей, что подскажет правильный ответ. чимин больше не плод больного воображения, которому позволили существовать, придав очертания, форму и выпустив за пределы допустимого. чонгук смотрит на его одновременно живое и почти фарфоровое изваяние, слышит ровный голос, что льётся тёплым бархатным воском, и может думать лишь о том, насколько непозволительно тот красив: даже кислотно ядовитые неоновые сполохи, дрейфующие по синусоиде, не искажают ровную идеальность его жестов. — да. хочешь уйти отсюда со мной? — заклинивший автопилот срабатывает бестолковым рикошетом, утончает роговицу отражёнными яркими вспышками, и чонгук стремительно несётся в лобовое, когда кивает уверенно и безапелляционно, уничтожая оборонительные границы баламутного неверия. — почему я должен?.. — слабая заинтересованность, между паузами молчания разжигаемая вполне оправданной подозрительностью и сомнениями, подрагивает на кончиках пальцев чимина. выжидая чего-то, тот небрежно спроваживает пустую стопку из-под шота прямо на перила, чуть поодаль от себя. чонгука нещадно штормит на поворотах, и сейчас бы самое время стать настырным и навязчивым, да только он догадывается спорадически, что чимина нужно уговаривать, подбираться к нему осторожными ползками и упрашивать угадать, в какой руке спрятана вселенная, увековеченная его же именем. если собрать всех поклонников этого звёздного мальчика в однородную, серую массу, то можно заполнить весь мёндон* аморфными лицами, пускающими слюни и изнывающими от желания иметь его — телом и душой — и готовых складывать у подножия алтаря дорогостоящие подарки и баснословные обещания. кроме слепого безрассудства, отъявленного и дерзкого, чонгуку предложить больше нечего: у него ни лишней воны за пустой душой, ни безграничного, блеющего счастья, и он такой же точно придурок, у которого срывает все рычаги от одного лишь взгляда на блондинистого херувима, топчущего подошвами своих туфель звёздную пыльцу. внизу громкой, накрывающей волной разливается чужой смех, перерастающий в недолгий единогласный отсчёт, что ускоряющимся метрономом отмеряет секунды «до» — под звуки разрывающихся хлопушек, из бумажного нутра которых разлетается цветастое конфетти, звучат пожелания всех благ и поздравления с полученной ролью в каком-то новом фильме — обязательно главной, иначе весь этот спектакль не имел бы такого головокружительного успеха. миловидная девчуля из преуспевающей фотомодели по волшебному мановению обстоятельств быстро становится актрисой первого плана. чонгук глядит на всё это с высоты своих принципов и даже немного завидует, ведь такие, как она, могут вращаться рядом с чимином, потому что соответствуют и имеют возможность выбора, когда он всего лишь неприкаянный обломок, плавающий где-то на краю этого усыпанного бриллиантами болота. — я и не говорю, что ты должен. просто… мне показалось, что тебе здесь так же скучно, как и мне. — чонгук теряется и не успевает найти себя обратно под уничтожающей тяжестью безучастного взгляда. зрачки блондина — две планеты, и сам чонгук лишь безвольный спутник, который не в силах сопротивляться магнитному притяжению. он кривит улыбкой, но не душой, думая о том, что вляпался окончательно, когда добровольно начертал чимина невыводимой стигмой где-то в левом подреберье. чонгук не верит в предзнаменования и вещие сны, но глубоко внутри, прямо над сплетением, что должно быть солнечным, колется что-то хрупкое и трепещущее, предсказывая необратимые перемены и утопичное будущее. запереться бы в палате с белыми стенами, вымаливать прощение всех грехов и просить забрать назад все пагубные желания, да только чонгук откровенно плюёт на последнюю возможность спасения и фокусирует мутный взгляд на тонкой цепочке, что свисает с уха чимина серебряным водопадом. модная серёжка колышется при каждом движении, и все мысли чонгука о том, сколько времени понадобится, чтобы расстегнуть её своими губами — от пересвеченных негативов, всплывающих в голове скрытой провокацией, больно сводит сердечную мышцу, и кожа под рубашкой покрывается липкой испариной. — так что скажешь? я не кусаюсь, правда. — с пересушенных горячим дыханием губ срывается шелестящий смех, и чонгук, пользуясь моментом, одним точным движением избавляется от пустой стопки, водрузив её на разнос проходящего мимо официанта. смотрит на чимина прицельно, испытующе, поглаживая подушечками пальцев прохладную гладкость металлических перил. — хочешь, я отвезу тебя к звёздам? не таким, — взглядом вниз, на парадную мишуру. — а настоящим, которые прекрасны, когда смотришь на них издалека. чонгук открыто блефует, досаждает взглядом пристальным, тяжёлым. ему бы стать скромнее и приземлённее, не баловаться играми в русскую рулетку — ведь таким, как он, не везёт априори, — но всякие предубеждения хочется разрушать, высчитывая цикличность всех точек соприкосновения и громко называя это расстановкой приоритетов. неотрывно смотрит на чимина, фигурирующего какой-то путаной шарадой, уравнением с лишними неизвестными, сложным семизначным логарифмом — чернильно-лиловые вспышки неона расплываются по лицу токсичными фиалками, но рваных бликов достаточно, чтобы увидеть в его глазах без цветных линз лучики жидкого золота, очерчивающие маленькие солнечные затмения — в зрачках чимина зашифрован не конечный ответ, но вариации возможного исхода. у чонгука есть все задатки детектива, но даже между приливами и отливами оптимизма ему не справиться с этим белокурым херувимом, и остаётся лишь покорно ждать, обжигая пальцы металлическим холодом перил и гадая о том, какая на ощупь ладонь чимина — такая же студёная, как воды антарктиды, или под алебастровой кожей бурлящими реками растекается кипящая лава. но даже долгие минуты обречённого ожидания оказываются не вечными, и когда чимин вдруг соглашается, чонгук отчётливо ощущает, как подкашиваются собственные колени, по всему разгорячённому телу слабость проходит анемичной волной, и несуществующие иголки вонзаются в пятки. в этот момент чонгуку всерьёз чудится, что он украл боинг и теперь вихрится над застеклёнными небоскрёбами по фатальной траектории, норовя разогнаться до предельного и разбить махину о своё серебряное солнце, которое неспешными шагами спускается по лестнице; пальцы цепко сжимают стальные перила — вдавливаются в жёсткую покрышку руля, управляют лично, лишая надежды на автопилот. чонгук разумно выжидает закономерную паузу и лишь после этого идёт следом, держась чуть поодаль, чтобы не приковывать ненужных любопытных взглядов — до него никому нет дела, но чимин в этом обществе суррогатной аристократии принц на троне, и стать причинным следствием его проблем хочется в самую последнюю очередь. ток крови приливает в голову пульсирующим напряжением, и чонгук совершенно не ощущает себя пьяным — одного шота и стакана виски катастрофически недостаточно, чтобы потерять голову от алкогольных флюидов, и это даже огорчает немного, однако расстраиваться он не спешит, вспоминая, что ещё собрался вести машину. чимин опережает, когда нажимает на кнопку вызова лифта. оказаться в запертом пространстве наедине с ним — что-то запредельное, выходящее за рамки всех мыслимых вероятностей, но вполне соответствующее скрытым желаниям, припрятанным где-то на окраинах дезориентированного разума. чонгук вдруг пугается, что всё это обманка его больного воображения, но развить эту мысль до всеобъемлющих пределов не успевает: двери лифта распахиваются со звенящим звуком игрового автомата в казино, на котором мигает выигрышная комбинация, и он смело делает шаг в зазеркаленную клетку. прячет руки в карманы брюк, неподдельно наслаждаясь падением с тридцать четвёртого этажа, с самой поднебесной, в чертоги которой было так трудно попасть, но ещё больше кружит голову присутствие чимина, который стоит рядом, в пределе досягаемости, и чонгук почти до крови прокусывает внутреннюю сторону щеки, силясь совладать с желанием подойти ближе. кажется, что собственное горячее дыхание напрочь выжигает воздух, и дышать становится так трудно, словно у чонгука уже не лёгкие, а одна сплошная губка, пропитанная одеколоном чимина, и в альвеолах вместо кислорода — серебряная пыль, что сыпется с блондинистых волос. совершенно непредсказуемо красные цифры, отсчитывающие этажи, замирают, и двери лифта вновь раскрываются, впуская внутрь подвыпившую компанию, вместе с которой прежняя тишина быстро заполняется смехом и громкими голосами. замечая, как его спутник инстинктивно жмётся в угол, подальше от незнакомцев, чонгук долго не раздумывает, когда становится прямо перед чимином, спиной к непрошеным чужакам, освобождая место и закрывая его собой, и это настолько похоже на азартную игру, что уровень тестостерона в кровяных тельцах поднимается до максимального уровня. он откровенно рассматривает, излишне внимательным взглядом цепляет серёжку-цепочку и скользит ниже, по перфекциозной прямой выглаженного атласа — воротник чиминовой рубашки манит своей идеальностью, и пара незастёгнутых верхних пуговиц накрывают состоянием аффекта. от этого блондину, похоже, становится неловко, кончиком языка тот смахивает со своих губ неприятную сухость, пока на лице чонгука подрагивает иллюзия улыбки, но надолго его игра не затягивается — лифт останавливается, обнуляя этажи и подводя к развязке. притягивающий все блики небоскрёб больше не выглядит пугающим, теперь он создаёт красивую фоновую иллюминацию, в центре которой предсказуемо всё тот же чимин. чон просит подождать его у входа и быстро идёт за машиной, чтобы подогнать её к обочине и пригласить своего спутника в салон, услужливо распахивая дверцу прямо с водительского сиденья. второй раз за вечер выражение манерной сдержанности и нескрываемого превосходства расползается заметной трещиной, когда блондин вновь удивляется — неподдельно, ей богу, — открывая дверь автомобиля шире и ныряя взглядом в подсвеченный салон — сходу замечает (не)благополучно забытый журнал со своим портретом на обложке. нелепо сочинять себе алиби, придумывать десятки оправданий, и что-то неопределённое между «это не моё» и «не знаю, как он сюда попал» полной дезориентированностью застревает на выдохе в тот самый момент, когда модное издание быстро оказывается в окольцованных серебром пальцах чимина. уголки губ чонгука приподнимаются, вырисовывая контур искусственной улыбки — пойман с поличным — и пак одним лишь взглядом, не лишённым замешательства, полностью аннигилирует всякие попытки реабилитироваться. в это злополучное мгновение чонгук всецело уверен, что самолично подписал себе приговор быть заброшенным в не имеющий конца и неумолимо растущий список фанатов: безвольную массовку, обречённую на незабвенное любование глянцевым ликом прекрасного ангела и невозможность коснуться даже пальцев на его ногах. чонгук не хочет быть очередной бездумной засечкой в этом длинном списке, но если бы прямо сейчас чимин спросил, почему, он бы просто опустил взгляд, не в силах отыскать ни одной причины, объясняющей, чем он лучше других. — машину то сможешь вести? сколько ты выпил? я не хочу, чтобы у меня были неприятности. — усаживаясь в авто и захлопывая за собой дверцу, звезда с обложки ещё несколько секунд бездумно вертит журнал в руках, а после отбрасывает куда-то на заднее сидение как самую ненужную в этом бренном мире вещь. — всё нормально, справлюсь. я выпил немного и чувствую себя совершенно трезвым. — чонгук слепо игнорирует не пристёгнутые ремни безопасности и жмёт на газ. погружённый в могилу ночи, сеул меняет вывески, рисует графики асфальтных линий, тянется тротуарами к чёрному горизонту и спотыкается о стены чужих домов и неровности брошенных фраз, а у чонгука где-то в межрёберной глубине рвутся до предельного натянутые струны — он извлекает звуки из диссонансов мыслей и нанизывает их на сонные, оголённые провода. все нарушения правил, что постоянно соседствуют с их соблюдением, свести бы к высшему искусству быть в той точке, где возвышаешься над контекстом, да только украденный из лотереи обстоятельств джекпот тикает в мозгу, словно бомба замедленного действия — у чонгука попросту нет времени на долгие треволнения. с неторопливой осторожностью он ведёт вдоль встречной, ослеплённый не фонарными столбами и яркими фарами проносящихся мимо автомобилей, но мягким профилем сидящего рядом чимина, одно лишь присутствие которого обрушивается на внутреннюю статичность губительным спектром эмоциональной передозировки. — наверное, ты думаешь, откуда у этого придурка такая машина? она не моя. моего друга, хосока. он, кстати, и уговорил меня прийти, хотя я не планировал появляться на сегодняшней вечеринке. — чонгук пропускает нервный смешок, оборачиваясь к своему спутнику лишь на секунду, но успевая выхватить из полутьмы салона его флюоресцирующее лицо, залитое пёстрыми бликами исчезающей под колёсами дороги. говорить о личном хочется, но ещё больше хочется просто молчать, только чонгук выбирает что-то посередине, задевая отстранённые от реальности и посторонние темы, ненавязчиво разбавляет тишину. сейчас бы увезти чимина куда-нибудь в запредельную безызвестность, спрятать его в изнанке своих ладоней и стать самым эгоистичным, бессовестно отказавшись возвращать миру такое белокурое совершенство, но всё, что позволяет себе чонгук — похитить его на несколько жалких часов, что истончаются с каждой убегающей дробной минутой. впереди стелется прямая горизонталь мапо** — некогда бывший мост смерти обзавёлся новыми фразами на подсвеченных оградках, превратившись в мост жизни, ставший для чонгука той самой переменной, так круто повернувшей вспять привычное течение ахроматичных событий, обернувших его в макулатуру изнуряющей обыденности. он сбавляет скорость где-то ближе к середине и прижимается к обочине невысокого барьера, отделяющего трассу от узкой пешеходной дорожки — привозит чимина не в дорогой клуб и даже не в ресторан, а в место, которому когда-то доверял свои юношеские мечты и глупые надежды. — если смотреть отсюда, то городская подсветка кажется не такой насыщенной, и можно увидеть самую яркую звезду. вон она. — чон прижимается к ограде и застревает где-то между «я люблю тебя» и «давай держаться вместе», но ему кажется, что эти надписи отпечатались прямо под сердечной мышцей, токсично влились в кровоток — капельная инфузия дырявыми мемуарами, на новых страницах слишком отчётливо вырисовывается образ чимина. тот подходит ближе и вмиг становится таким достижимым и бессовестно красивым на гладком, тёмном фоне реки хан, что разливается внизу липкой чернотой, и хочется окутывать его бархатным кружевом фраз, осыпать комплиментами, но чонгук лишь усмехается и протягивает руку в ночное небо. показывает на одинокую звезду, которая мерцает даже вопреки искусственным огням мегаполиса, захватившим поднебесную в свои объятия. — это ты. видишь? забрался высоко-высоко, так, что не подобраться. но сияешь ярче всех, потому что настоящий. вслед за дрожащими бликами, утративший фокус взгляд жадно выхватывает расстояние, насколько позволяет возможность зрительного осязания, плавно уносится вдаль, пока не замирает в искажённой перспективе, сужающейся до пределов мизерной точки на поглощённом искусственными огнями урбанистическом горизонте. где-то на правом берегу, зажатая между сотнями бетонных големов и прочно пустившая корни в паучью сеть магистралей, одиноко подпирает небо намсанская телебашня — двухсотметровый истукан, источающий голубое сияние — и чонгук вскользь пытается вспомнить, как давно не был там, на террасе, и когда в последний раз бросал блестящую монетку в пруд желаний. прошёл уже год? два?.. вместе с переездом в сеул изменилась не только его жизнь, изменился и он сам, мечтавший о звёздах, но быстро уяснивший, что звёзды красивы лишь издалека, вблизи же — ничего особенного. осознание этого накрыло ошеломительным разочарованием, потерей всех прежних ориентиров и исчерпавшей себя наивной привычкой загадывать желания падающим звёздам. лишившись мечтательного ореола, они превратились в остывшие глыбы сжатой космической пыли, угаснувшие тысячи световых лет тому назад и только теперь донёсшие свой свет человечеству, опаздывая не на одну эпоху. несколько долгих минут чонгук стоит неподвижно, всматриваясь в угольную небесную черноту, что накрывает непроницаемым куполом и отражает тёмную водную гладь, подобную полированному обсидиановому зеркалу — загляни лишь раз и утопи своё отражение безвозвратно. в десяти метрах над рекой становится ощутимо прохладнее, и шёлковая рубашка, ещё недавно прилипавшая к телу, бугрится неосторожными складками, встревоженная рваными колебаниями остужающего ветерка. чонгук тянет носом свежий речной воздух и покрывается мелкой дрожью, в то время как чимин, замерший рядом, выпускает колючки и полосует заточенной остротой брошенных фраз. — твоё сравнение звучит совершенно неуместно и излишне приторно. — у блондина голос ровный настолько, что эта нарочитая сдержанность пугает даже, сквозит стужей и абсолютной отрешённостью, до невидимых пределов наполненной отсутствием желания доказывать что-либо. — ты... — чимин отстраняется от перил неторопливо, но уверенно, сокращая расстояние с невесомой лёгкостью, как взмах крыльев ночного мотылька. — ... ничего обо мне не знаешь. поэтому больше не бросай на воздух такие красивые слова. чонгук слушает безмолвно, почти с непоколебимой покорностью, щурится, улыбаясь многолетнему прошлому и пятиминутному будущему, и упорно умалчивает о том, что чимин — его про́ксима центавра, сияющий межгалактический ориентир. тот совершенно прав в каждом своём слове, где звучит вполне логичная консервация фактов, да только тупая уверенность чонгука рикошетит полным отказом и непринятием такой очевидной действительности. он поворачивается к блондину, плохо скрываемая усталость которого — обнажённая грация, и с профессионализмом неразумного дилетанта приписывает себе диагноз ненасытного чувства самоконтроля, что пожирает даже на расстоянии жалкого полуметра. патологически хочется привязать чимина отношениями, обещая не минутное «всегда» и не сгнившие сорняки за декорациями цветущего сада, а живые цветы; хочется складывать изящные оригами из разноцветных ночей, от заката до полуночи целовать его бёдра, до рассвета — планировать самое изощрённое убийство, чтобы больше не достался никому. потому что слишком идеальный в каждом из своих проявлений, и у чонгука просто крышу сносит в летальном исступлении, когда чимин вдруг сокращает расстояние до непозволительно близкого, и окружающее пространство перестаёт быть личным. в сравнениях неуместных, в витиеватых фразах, подходящих лишь для печатных страниц, чонгук мягок и снисходителен, из-под опущенных ресниц смотрит на блондина, который звучит сорванным фальцетом на фоне гулкого шума проезжающих мимо машин. он не знает этого звёздного мальчика от слова «совсем», но убеждает себя в обратном и щедро плюёт на чужие стандарты, придуманные лишь с целью затереть до срединной планки и затоптать в нелепую блажь — видимость бессилия всеобъемлющего, сущего. чонгук едва преодолевает совсем не внезапный порыв и желание заткнуть блондина поцелуем, настойчивым и дерзким, однако сдерживается в самый последний момент, прикусывая собственные губы, искривлённые в улыбке, что отражается на его лице тенью какого-то излишнего смирения. чимин сейчас цвета первых заморозков, решительный и непоколебимый в своей уверенности. — тогда позволь узнать о тебе хоть что-нибудь. не заученное из статей и не мелькающее на глянцевых страницах, а что-то более настоящее, прямо вот отсюда. — раскрытая ладонь ложится на грудь чимина, накрывает левую сторону капкана из рёбер, об стенки которого с фальшивым недоверием гулко ударяется сердце. чонгук, наверное, совсем свихнулся, позволяя себе подобное, но когда другая его рука крепко прихватывает чимина за предплечье, не позволяя отстраниться, в мутных кофейных глазах расплёскивается неподдельный трепет и болезненное желание доказать свою щенячью преданность. чимин будет абсолютно прав, если припишет чонгуку какое-то из биполярных психических расстройств и вбросит его в адово кольцо, обнуляя предыдущие разы, когда от невозможности оживить глянцевую обложку журнала заклинивало все рычаги. — если я попрошу стать тебя моей моделью, ты согласишься? всего для одной единственной фотосессии. об этом даже никто не узнает. — в заметно осипшем голосе не просьба, почти императивный посыл, и когда чонгук осознаёт это, то машинально ослабляет хватку, но чимина не отпускает. его ладонь, касавшаяся груди, смазанным движением скользит вверх к плечу, и пальцы замирают перед самым столкновением с острой ключицей, едва выглядывающей из-под не до конца застёгнутой рубашки. перемалывая секунды в одно сплошное месиво, красивое лицо напротив искажает приступ раздражения, но по какой-то причине чимин не отталкивает сразу, смотрит в упор, заставляя чонгука чувствовать себя словно под прицелом. — все твои слова — чушь. и разве я похож на того, кто соглашается на фотосессию только по одной лишь просьбе? у меня расписание забито под завязку, но куда важнее то, что я просто не хочу помогать какому-то начинающему фотографу. зачем мне такая благотворительность? — каждый дрожащий всплеск и каждая неприкрытая эмоция вопят о том, что в голове чимина сложился неправильный пазл, и что тот уже отыскал подвох там, где его нет и быть попросту не могло. на палетке чонгуковых импульсов расстроенной радиоволной звучит надколотое чувство самоконтроля; ахроматичной тенью он плывёт по вязкой окружности чужих зрачков, истончается под заострённым взглядом. блондин нервничает и злится вполне оправдано, наконец, отталкивая от себя и выговаривая слова колкие, будто каждое из них с нерасчётливой щедростью обмакнули в слюне василиска, а чонгук диссоциирует между желанием конвульсивно искать противоядие и нестерпимой жаждой отхлебнуть яд прямо из ярёмной впадины, под которой серебристая рубашка расходится расстёгнутыми пуговицами. — а может ты просто трусливо сбегаешь? боишься, что кто-то заглянет за ширму глянцевой обложки? не подпускаешь к себе близко и обрастаешь острыми иголками, превращаясь в колючий кактус. ты прав, я знаю о тебе ничтожно мало, и мне неизвестно, что ты пережил в прошлом, но я искренне хотел бы узнать, какой ты сейчас, прямо в этот, настоящий момент. и здесь нет никакого скрытого подвоха, чимин-щи. чонгук вновь подступает ближе, но к чимину больше не прикасается, лишь ловит ладонями прохладный ночной воздух, что липкой речной влагой оседает в лёгочных пусто́тах и заставляет вдыхать глубоко, до закупоренного пульса. ему бы перестать быть таким навязчивым, образумиться и попросить прощения за неприкрытую дерзость, да только чонгук не желает сдаваться так быстро. он готов хоть в лепёшку расшибиться и стоять на своём до последнего, и даже если к его виску приставят заряженный пистолет, всё, что он попросит — пулю, выстрелить поскорее, чтобы добраться до чимина и в своей следующей жизни. — я не требую поверить мне вот так сразу, но можешь дать хотя бы шанс? всего несколько фотографий для личного портфолио. я не продам их ни одному модному изданию, даже если будут слёзно умолять и предлагать взамен место на звёздном олимпе. чонгуку ужасно хочется курить — так сильно, что челюсть сводит в наркотическом экстазе — и он предательски вспоминает об этом в тот самый момент, когда вновь напарывается на умело выстроенный защитный барьер — напускная холодность чимина сковывает все слова, оседает на кончике языка морозным инеем и каким-то катастрофическим бессилием. чон даже теряется на пару мгновений, зависая над чёрной рекой и глядя куда-то поверх расплывающихся бликов, что тревожат спокойную водную гладь золотистой рябью. вдыхает глубоко, до отказа заполняя грудную клетку и на какую-то долю секунды прикрывая глаза от лёгкого головокружения, но и этого хватает, чтобы унять нервическую дрожь и немного успокоиться. он думает о том, что чимин, наверное, вдоволь накормлен лживыми обещаниями, напоен сочащейся с чужих губ лестью, что готов блевать блестящими стразами — поддельными самоцветами, которые на самом деле лишь острое стекло, распарывающее нутро и превращающее остатки души в искромсанные лоскуты. а может чимин просто избалованный мальчик, привыкший купаться в роскоши? но что может дать чонгук?.. — что ты хочешь, чтобы я предложил тебе взамен? — он поворачивается к блондину и отлипает от холодных перил. — я не могу заплатить в соответствии с привычными для тебя гонорарами. в голосе чонгука сквозящая безысходность. он жмётся и прячет взгляд на лакированной гладкости своих новых туфлей — дурацкий фарс, никому не нужный лоск, — а затем смотрит на чимина с деланной улыбкой, как ни в чём ни бывало, пожимает плечами и убирает руки в карманах брюк. вернуться бы назад на вечеринку, которая наверняка уже на кульминационном пике, или отправиться в ближайший ночной клуб, чтобы налакаться до беспамятства и размыть перед глазами эти бледные черты, обрамлённые блондинистыми волосами, но вместо этого чонгук лишь выдыхает шумно и щурит пристальный взгляд: — хочешь кофе? поехали куда-нибудь. я не думал, что здесь так холодно. взбалмошный разум, проинтегрированный ночной чернотой, принуждает вдруг почувствовать себя лишним, словно беспринципное линялое пятно некрасиво встряло в общую картинку какого-то новоорлеанского карнавала — чонгук не иначе как грёбанный неудачник, решивший вырядиться в пёстрый шутовской костюм. должно быть, в мгновения собственного распада он выглядит комично и жалко настолько, что стиснутые в приступе раздражения губы чимина неожиданно вздрагивают, смягчая контуры, и даже если улыбку тот скрывает умело, случившаяся в его настроении перемена не ускользает из виду. — надеюсь, ты знаешь подходящее место. но если кофе мне не понравится, я быстро откажусь от твоего предложения. — чимин будто пряная капля ликёра на кончике языка, тягучий лимонный нектар, слишком стремительный и такой колкий, что не подступиться совсем, значится непозволительным, деструктивным контрастом, когда так круто меняет полюса. чонгук теряется и застревает между разительными перепадами его настроения, обезоруженный размашистой усмешкой, когда тот неожиданно задвигает куда подальше своё деланное упрямство и принимает условия новой авантюры. смысл всего озвученного долетает до чонгука спустя несколько мгновений, а чимин, настигнутый очередным порывом остужающего ветра, уже вальяжно шествует к машине, не изменяя своей привычной, врождённой грации. чону же не остаётся ничего, кроме как с улыбкой принятого поражения вдохнуть отчётливо уловимый вязкий шлейф его одеколона и, выждав несколько нелогичных мгновений, пойти следом, чтобы потом увезти белокурого херувима далеко, куда-то на границу собственных (не)возможностей. снова по истончающейся горизонтали моста, мимо искусственных огней ночного города, сквозь царство уличного праздника флуоресцирующих витрин и неоновых вывесок: чонгук заметно ускоряется, пока его спутник не передумал, и по-джентельменски включает опциональный подогрев сидений, вовсе не желая, чтобы утром чимин проснулся с простудой, спровоцированной таким совсем незапланированным переохлаждением. спустя недолгое время чёрный бентли останавливается возле высоких кованых ворот, испещрённых весьма причудливым витиеватым узором. прежде чем выйти из машины, чонгук шарит рукой в бардачке и, окинув своего спутника выжидающим взглядом, вытаскивает увесистую связку ключей. — приехали. думаю, эта локация понравится тебе больше. кажется, замок на воротах висит для вида, чтобы те не скрипели, встревоженные ветром. чон без труда проникает во двор, ведёт чимина по узенькой дорожке, выложенной гладким булыжником, по обеим сторонам которой к земле прижимаются маленькие круглые фонарики — искусственные светлячки; от цветника, что радовал нежным благоуханием всё лето, остались лишь белые головки поздних хризантем, которые будут цвести до самых первых холодов. чонгук даже не оборачивается к блондину и не вдаётся в объяснения, пока они не доходят до небольшого одноэтажного здания с двумя дверями — одна ведёт внутрь и служит главным входом, другая, вжавшаяся в стену с другой стороны фасада — прямиком в подвальное помещение. над второй дверью висит вывеска, но в полутьме её не разглядеть, чему чонгук даже рад — припрятал последний козырь на потом. перебрав несколько ключей, он находит нужный, отпирая главную дверь и впуская чимина внутрь, в теплоту, наполненную сладким запахом сливочной карамели и обжаренных кофейных зёрен. эта кофейня принадлежит всё тому же хосоку, но чонгуку совсем не совестно использовать своего друга таким способом. он знает хосока давно. так давно, что не сосчитать всех вместе проведённых дней и пережитых на двоих приключений. хосок тот самый друг, который отправится с тобой кататься на лыжах в два часа ночи, или на полном серьёзе предложит смешать все виды алкоголя только для того, чтобы потом не стыдно было выкрикивать всякие пошлости с крыши какой-нибудь высотки. у него напрочь отсутствует чувство самоконтроля, и увенчанная крестом надпись на сгибе локтя — чёрная стигма, вживлённое в кожу напоминание о том, что живёшь только раз. yolo — модель расходов для нигилистов. зная, что много не заработают и не накопят, они просто хотят потратить всё, что есть, чтобы забыть о своём плачевном состоянии, но хосок бессовестно перекраивает все зримые принципы, красит волосы в яркий кармин и не пропускает ни одной вечеринки. чонгук прекрасно помнит, как они вместе мечтали, строили планы на ближайшее пятиминутное будущее, создавали макеты идеального мира и просто бежали вперёд, сломя голову, отчаянно стараясь успеть попробовать всё. однажды хосок придумал, что хочет открыть собственный ресторан или кафе — кажется, это было в выпускном классе, — чтобы бесплатно угощать всех своих друзей и закатывать званые ужины и ночные попойки. потом ему захотелось иметь классную модную тачку, желательно с откидным верхом, иначе можно покалечиться и сломать себе шею во время оргазма, уединившись с кем-нибудь на заднем сидении. теперь у хосока именно такая жизнь, которую он представлял, чонгук же застрял где-то на половине пути и топчется на месте, не зная, куда свернуть. а может, он просто стал слишком жадным, воспитал в себе чувство алчности, когда впервые увидел красивого мальчика с обложки — такого непростительно идеального, что даже весь большой мир вокруг кажется лишь блёклым негативом в сравнении с его живыми глазами. — не бойся, проходи. я тебя не обижу. — он пропускает тихий смешок, предвкушая вполне объяснимое замешательство со стороны чимина, и заходит следом, закрывая дверь, на которой болтается деревянная табличка «closed». внутри небольшой зал обставлен уютными креслами, абсолютно вразнобой и не подходящими друг к другу ни по форме, ни по цвету обивки, и такими же разными столиками, создающими атмосферу какого-то утопического уединения. чонгук тихонько клацает по выключателю, обостряя углы и неровности поверхностей мягким, желтоватым светом маленьких бра, ненавязчиво засевших под самым потолком или пристроившихся к столикам в соломенных абажурах. затем он приглашает чимина на высокий табурет-треножник, сам проходит за стойку и в первую очередь моет руки, чтобы начать творить магию. с видом настоящего иллюзиониста чонгук перебирает на кончиках пальцев шероховатые кофейные зёрна, белилами пара завивает узоры над гватемала антигуа — жжёной арабикой, — и эфиопия ариша методом пуровер фильтрует все его недавние воспоминания. он поглядывает на чимина из-под взъерошенной ветром чёлки и молчит до того самого момента, пока не ставит перед ним две одинаковые белые чашки со свежемолотым кофе. — попробуй и скажи, какой тебе больше понравится. — сидя в пустой кофейне посреди ночи и угощая чимина самыми дорогими и элитными сортами кофе, чонгук нестерпимо желает бо́льшего. с мягко очерченной улыбкой, притаившейся в уголках губ, он наблюдает за тем, как блондин поочерёдно отпивает из чашек, смакует терпкую горечь обжаренных зёрен, а затем выносит свой вердикт в пользу эфиопии и, сам того не подозревая, дорисовывает на лице чонгука новые эмоции неподдельного удовлетворения. недолго думая, он берёт чашку с арабикой, которую чимин отодвинул, и пьёт, как ни в чём ни бывало, усмехаясь и глядя на того с видом человека, выигравшего джекпот ровно минуту назад. — ты работал в кофейне? — наверняка в эти минуты все прежние сомнения возрождаются из остывшего пепла, оседая в белокурой голове новым туманом подозрительности и катастрофического недоверия. чонгуку лишь остаётся надеяться, что силой случайной мысли чимин не сделает из него сумасшедшего и не подумает, что он подмешал в кофе какую-нибудь наркотическую гадость. — да, когда-то работал. мне удалось хоть немного удивить тебя своими навыками? — в ямочке на щеке скрытый блеф. чонгук не хвастливый от слова «совсем», иначе дальше бы последовал рассказ о трудных временах подростковой жизни, о глупом селфхарме и о том, как долго он копил зарплату, подрабатывая в кофейне на пол ставки, чтобы купить свой первый фотоаппарат. он даже помнит, что на первом снимке с этого фотоаппарата была соседская кошка, лежавшая на заборе, помнит и то, как в школьной драке хрустел под чужими ногами объектив, и осколки детской мечты разлетались по асфальту вместе с чёрной пластмассой. чонгук помнит отчётливо, ярко, но сейчас оставляет всё в далёком прошлом и глядит на чимина с лукавым прищуром, выжидая несколько долгих мгновений, а после склоняясь над стойкой и, перекрестив руки, опирается на гладкую поверхность. — кофе пришёлся тебе по вкусу? ну так что, твоё завуалированное согласие ещё в силе? я хотел бы показать тебе свою студию. ах, да, она прямо здесь, под нами, и вновь куда-то ехать не придётся. или же сейчас мне лучше отвезти тебя домой, предварительно скрепив наш уговор… поцелуем? — чонгук сокращает расстояние до непозволительно близкого и замирает всего в паре сантиметров от лица блондина. у него в глазах, в мутной кофейной гуще, чертята отплясывают самбу, и завороженный взгляд очерчивает контур пухлых чиминовых губ, но чонгук выжидает чего-то, обостряет нервные импульсы и усмехается криво. свобода действий кружит голову, безграничная власть в это мгновение сводит с ума, но такая вожделенная близость чимина — верный путь к медленному, изощрённому саморазложению. чон попадает в самую настоящую зону турбулентности, в мёртвой петле зависает над своими желаниями, и осознание того, что сейчас его ничего не сдерживает, ударяет по голове слишком неожиданно. сердечная мышца, кажется, скручивается в гордиев узел, ухает гулким эхом где-то на затылке, ускоряя пульс до летального абсолюта, и подрагивающие ресницы чимина — вибрационными волнами по ровной глади манерной флегматичности. у чонгука деланное спокойствие на исходе, истончается и дробится с каждой убегающей секундой, но он раздумывает долго, зная, что момент ускользает сквозь пальцы, которые сейчас должны лежать не на гладкой деревянной столешнице, а где-то на сонной артерии чимина, отсчитывать удары его сердца и мягкими подушечками разглаживать пульс. он даже представляет это на мгновение, рисует на изнанке своего подсознания яркие, живые картинки и почти успевает поверить в такое самовнушение, но блондин вдруг отстраняется первым. всё быстро становится на свои места, возвращая чонгука обратно в реальность. одним глотком он допивает уже остывший кофе, и однобокая усмешка оседает на его лице тенью вполне предсказуемого разочарования, но спектр эмоций меняется довольно резко, когда чонгук за секунду убеждает себя, что по-другому было бы неправильно. знает, что мог бы поцеловать чимина силой, затем получить по своей наглой морде, но всё равно остаться в выигрыше, но силой он не хочет, потому что жадный чрезмерно. говорят, что человеческая душа восседает прямо на сердце, покоится глубоко в груди, и обладать телом для чонгука катастрофически мало — он отчаянно желает пробиться сквозь рёберную клетку, нацарапать там своё имя и отыскать психею, чтобы освободить её крылья из плена чиминовых страхов и сомнений. — когда станешь известным, самые красивые куколки с глянцевых обложек будут твоими, и ты сможешь целовать любую из них, когда захочешь. спасибо за кофе. а теперь, пожалуйста, отвези меня домой. — соскальзывая с табурета, блондин поправляет пиджак и деловито смотрит на циферблат часов, направляясь к дверям. дорогая безделушка, застёгнутая на запястье, подходит ему невероятно, потому что этот мальчик создан для таких вещей, и это он украшает их своим великолепием, отнюдь не наоборот. — будем считать, что на фотосессию ты согласился. я готов примчаться к тебе в любой день и в любое время, только скажи, но так же смею надеяться, что в моей студии ты всё равно побываешь. — в голосе чонгука сквозит самоуверенность, когда он нарочно делает акцент на последних словах, провожая чимина многозначительным взглядом и подхватывая блюдца с пустыми чашками, чтобы вымыть их и не оставить никаких следов своего ночного визита. не то чтобы хосок был против, но чонгук слишком скрытный и не желающий вдаваться в долгие объяснения. знает, что друг не отстанет, если услышит имя чимина в сочетании со словами «вечеринка», «ночь» и «машина», и тут же приукрасит контекст истории, переделав её в свою, более интересную версию. чонгук не торопится, но наводит порядок и закрывает кофейню достаточно быстро для того, чтобы успеть настигнуть чимина во дворе. рука так и просится на плечо блондина, но он сдерживает этот порыв и всего лишь приоткрывает перед ним ворота, пропуская впереди себя и на какую-то долю мгновения буквально впечатываясь грудью в его спину. чонгук то ли совсем наглеет, то ли смелеет слишком быстро, но простодушная улыбка, играющая на его лице, отнюдь не бесхитростна, и за руль он садится в воздушном настроении даже несмотря на то, что в кофейне они пробыли наедине не более часа. в машине тепло от нагретых сидений, приятно пахнет дорогим парфюмом и не до конца приподнятый ручник тикает так равномерно, создавая в полутьме салона какую-то успокаивающую мантру. или так кажется только чонгуку, не желающему никуда ехать?.. он включает стереосистему, понижает звук до ненавязчивого минимума — у хосока вечно играет классика — и открывает панель навигатора, одним лишь жестом попросив чимина вбить туда свой адрес. — наверное, ты посчитаешь меня совсем бессовестным, если однажды я напрошусь к тебе в гости или вовсе явлюсь без приглашения? — чонгук мягко и неторопливо выворачивает руль, выезжая на главное шоссе и пристраиваясь в бесконечный ряд автомобилей. кататься вот так по сонному, ночному городу слишком приятно, но ещё приятнее прислушиваться к каждому жесту сидящего рядом чимина, считать его вздохи и перехватывать взгляды, не желая отпускать ни сейчас, ни после. — и почему ты говорил о каких-то глянцевых куклах? неужели ещё не понял, что я смотрю только на тебя, чимин-щи? будь я известным и успешным фотографом, что-то бы изменилось? — я не впускаю к себе в дом кого попало. поэтому сбавь свой пыл. — обострённая щетинистыми словами апатичность чимина не подпускает ближе, ледяными витражами застекляет любые попытки подобраться хоть на шаг, и это притягивает не меньше, чем красивая внешняя оболочка, холодная и освежающая колючим прищуром блестящих глаз. — и да, изменилось бы многое, я в этом уверен. в конце концов, слава и возможности кружат голову, все меняются, и ты тоже не станешь исключением. чимин предсказуемо защищается, но подобное поведение под стать такому, как он: роскошному, уверенному в своём превосходстве и торжествующему на пике своего величия. в его честь нужно строить пьедесталы, обрамлять белые кудри лавровыми венками и увековечивать юное великолепие — этот мальчик просто создан для культа раболепного поклонения. у чонгука излишняя уверенность чертит кривые линии — он поворачивается к чимину, вздёргивая подбородок — дурная привычка — и усмехается неровно, направляя взгляд по косой орбитали. прислушивается к мягкому тембру голоса, вертит на кончике языка каждое слово, упорно выискивая скрытые смыслы и наделяя подтекстами любую незаконченность мысли, но продолжает молчать, позволяя чимину договаривать свои колкие фразы. сейчас бы спорить с пеной у рта и доказывать обратное, но чонгук лишь утвердил бы за собой статус глупца, попытавшись разубедить блондина и переиначить его недоверие как банальное неведение. если бы чимин вдруг сказал, что ещё не состоявшийся фотограф берёт на себя слишком много, он был бы абсолютно прав. после шумной автострады и главных улиц тихий спальный район кажется таинственным маленьким островком уюта и какой-то защищённости от городской суеты. в этом месте чонгук не бывал раньше, поэтому он чуть сбавляет скорость, чтобы иметь возможность оглядеться, когда подъезжает к одной из новостроек: высокая многоэтажка явно не бюджетного класса смотрит в ночную темноту десятками чужих окон, светящихся мягкой желтизной. на долгое задушевное прощание чимин очевидно не настроен, но чонгук рад и тому, что этот своенравный мальчишка не хлопает дверцей и не сбегает сразу же, как только автомобиль останавливается напротив главного входа, ведь путь к отступлению открыт. — в субботу тебя устроит? где-то около полудня, с утра у меня интервью, — суббота наступит через три дня, и чимин наверняка уверен, что за это время вполне можно успеть передумать и отказаться от предложения. — свяжусь с тобой при надобности. всего хорошего. — даже не уточняя номер телефона, тот выпархивает из салона и хлопает дверцей с нарочитой аккуратностью. хочется поговорить ещё немного, просто посидеть в машине, но чон едва успевает кивнуть в ответ и сказать что-то вроде «до встречи в субботу» — он не помнит, как именно звучит его фраза, потому что слишком занят тем, чтобы уместить и переварить в своей голове всё, что наговорил чимин. и всё-таки, самый красивый мальчик с обложки согласился ему позировать... можно ли в это поверить? чонгук не уезжает сразу. провожает чимина внимательным взглядом, наблюдает, как тот исчезает за стеклянной дверью в ярко освещённом подъезде, и выжидает ещё несколько долгих минут, глядя куда-то вверх, на тёмные окна, и отсчитывая секунды, словно механический метроном. на каком этаже живёт чимин? большая ли у него квартира? уютно ли ему там? какого цвета шторы в его комнате?.. вопросы, вспыхивающие где-то на краю подсознания, затихают в тот самый момент, когда в одном из окон загорается свет, и чонгук, не желающий оправдывать своё ожидание банальным совпадением, предпочитает думать, что это чимин наконец-то оказался дома. он мысленно желает белокурому херувиму спокойной ночи и наивно верит в возможность ещё одной, обещанной встречи. уже подъезжая к своему дому, чонгук вспоминает слова, сказанные в кофейне. хватит ли у него смелости не возненавидеть себя и не стать обывателем того мира, попасть в который он так отчаянно стремится? насколько безгранична человеческая алчность, и можно ли остаться собой, но притвориться кем-то другим? иногда вымысел говорит о реальности даже больше, чем сама реальность, однако в одном чонгук уверен совершенно точно — сколько бы звёзд ни сияло на горизонте, его звезда самая яркая, такой всегда и останется. и даже если сейчас он любуется этой звездой из самых низов, затоптанный и оклеймённый статусом «кто попало» и «таких не пускают к себе в дом», однажды он обязательно заберётся выше. но даже тогда, оказавшись где-то у верхушки, чонгук будет смотреть только на свою звезду, потому что все другие на её фоне кажутся лишь нелепыми блёстками, шелестящей фольгой, и он не хочет знать никакой другой правды кроме той, что чимин — самое неповторимое совершенство, которое не подлежит ни сравнению, ни упрощению, и чтобы иметь возможность видеть его лицо не только на глянцевых обложках, не нужно умолять его спуститься, нужно подняться самому, чего бы это ни стоило.