бионическая балерина

утро проникает в сон стремительной неизбежностью, рассеивает молочные туманы под сомкнутыми веками, наделяя акцентами размытые очертания. чонгук просыпается, встревоженный неожиданным ощущением, что настигает его прежде, чем он успевает осознать, где находится — комната, залитая светом, не его, и при виде кремового оттенка стен в грудине растекается вязкая теплота. остаточным рефлексом встревает безуспешная попытка вспомнить, когда и как отключился. — проснулся. — чимин лежит рядом, склонив голову набок и расплескав по подушке волны своих пшеничных волос. смотрит на чонгука долго. — я заварил крепкий кофе, как ты любишь. до боли знакомые флешбэки полосуют слишком ощутимо, забираются поглубже, чтобы вывернуть наизнанку все чувства, похороненные в ненадёжном саркофаге черепной коробки, однако чонгук упрямо хватается за реальность, отчаянно желая застопориться в этом моменте. тянет руку, чтобы притронуться к чимину, но ловит воздух раскрытой ладонью, замечая свежий, аккуратно приклеенный пластырь на своих сбитых костяшках: вопреки всем законам физики прощаний старший позаботился о нём даже во сне, и не сбежал сразу после пробуждения, как делал раньше. до мучительной оскомины хочется сгрести чимина в свои объятия, вдохнуть его запах, только воспоминания прошедшего вечера не дают этого сделать, тут же врезаются покорёженной арматурой, коверкая мысли и вновь подводя к опасной черте. прикрывая глаза с шумным выдохом, чонгук сильно трёт переносицу и усаживается, подгибая ногу и невольно сминая одеяло, пока чимин выжидающим взглядом оценивает его шаткое равновесие. — мне звонил хосок. сказал, что когда мы ушли, он остался. долго пробыл с вице-президентом, и после их разговора тот настойчиво просил не сообщать в полицию и оставить в прошлом случившийся инцидент. — блондин остаётся лежать неподвижно, когда сам задевает живое и идёт на опережение, чтобы расставить спасительные границы и обогнать хаос, который сейчас разверзается в голове чонгука. — инцидент… забавно, не правда ли? так вот как это называется. всего лишь инцидент. — губы вздрагивают в какой-то безэмоциональной, порожней улыбке, и напускным спокойствием чимин умело заделывает все трещинки, закрывается как моллюск в своей раковине, да так, что не подобраться. чонгук не выдерживает. соскальзывает босыми ногами на пол и нетерпеливо мнётся на краю кровати, снедаемый нарастающим раздражением от чувства несправедливости, потому что хоть сейчас готов отправиться крушить чужие головы, и не важно совершенно, что на этом опасном пути может легко разбить свою. по отношению к чимину у него нездоровая жажда самопожертвования, не поддающая ни объяснению, ни контролю, и чимин это знает наизусть, когда перехватывает за руку и обращает на себя всё внимание: — давай ты пообещаешь, что не станешь делать глупостей, хорошо? я и так не собирался заявлять в полицию, иначе об этом станет известно всем. я разорву контракт с журналом, и с тем человеком мы больше никогда не встретимся. мне правда очень хочется всё забыть. у чимина ладонь тёплая и мягкая, настигает беззвучным прикосновением, от неожиданности которого чонгук застревает на выдохе и плавится в апофеозе немого смирения, понимая, что подобные решения принимать не ему. — то есть, ты просишь меня оставить всё как есть? вот так просто? — чонгук упрямый и вспыльчивый, в его голове со вчерашнего вечера занозой застряла навязчивая мысль о мести, но сейчас, сидя в кровати чимина, он уже заранее знает, что сдастся без боя, потому что у старшего над ним безграничная власть. — хорошо. если ты так хочешь, я ничего не буду делать. чимин молчит долгих несколько минут, пока держит за руку своего спасителя, поглаживает широкую ладонь и шершавый пластырь, расслаиваясь острой необходимостью всегда чувствовать холод его пальцев, даже если однажды это превратится в хроническую простуду. молчит о том, сколько раз успел пожалеть о собственной трусости и о том, как невыносимо сильно хотел увидеться, пока разъезжал по странам в нелепых попытках сбежать от самого себя. не рассказывает, как бессонными ночами в подушку шептал молитву, чтобы дважды два не было четыре, чтобы его чувства к чонгуку делись куда-нибудь, испарились словно дымка над остывшим кофе. однако теперь, когда расстояние вновь истончилось до пределов замкнутого пространства, это молчание давит на грудь тяжеленной ледяной глыбой, и чимин, готовый разбить её одним махом, уже приоткрывает рот, но не успевает ничего сказать. чонгук неосторожно пресекает такой драгоценный момент откровения, высвобождая свою руку. — почему ты был на мероприятии один? тэхён знает о случившемся? — собственный голос мнится чонгуку металлическим скрежетом, вынырнувшей из вязкого вакуума мыслей ретроспективой, нещадно бьющей наотмашь по самому больному. где-то в недостижимо далёкой параллельной вселенной прямо сейчас чонгук старательно стирает отовсюду ненавистное имя ким тэхёна, токсичным пятновыводителем заливает поражённые участки памяти, чтобы раз и навсегда, а после переписывает всё заново. где-то он совершенно точно находит себя в предназначенном месте, но здесь и сейчас, в чиминовой комнате, чонгука топит нахлынувший диссонанс, и вероятность выбраться на твёрдую сушу невредимым истончается под натиском нездорового желания наконец выплеснуть всё то, что гнило глубоко. недавнее признание, глухим надломом прозвучавшее на обрывке ночи, чудится каким-то покорёженным негативом из прошлой жизни, и на несколько смазанных секунд чонгука одолевает катастрофическое неверие — сказал ли он это на самом деле или всё происходило лишь в его голове? додумать мысль до конца не позволяет чимин, который поднимается с кровати и, прежде чем нерешительно встать, усаживается на краю. — я расстался с тэхёном ещё до поездки в японию. спросишь, почему не сказал? решил, что это и так очевидно, ведь то, что было у нас с тобой… — чимин осекается, выдыхает шумно под натиском какой-то минутной растерянности, очень неясно осознавая, что всё это время он и чонгук думали об одном и том же совершенно по-разному, находясь на противоположных полюсах. — неважно. с тэхёном меня уже давно ничего не связывает, раз ты спросил об этом. позавтракай перед тем, как уедешь. своим ответом чимин пригвождает к месту, обрекает на беспощадное самоистязание, стремительно забрасывая чонгука обратно в вязкую субстанцию его сомнений и страхов, что затягивают сразу же, обступают ненавистным, липким ощущением той неуверенности, от которой он отчаянно сбегал. оставшись в комнате в одиночестве, чонгук обмякает, путается в собственных мыслях, чувствуя, как к горлу подкатывает тяжёлый ком и дыхание забивает так, словно его только что ударили в живот. всё это время, преследуя чимина и жадно выискивая даже самые ничтожные поводы для встречи, терзаясь нездоровым желанием быть с ним рядом во всех проявлениях, чонгук всегда вычёркивал из их общей выдуманной реальности всякого постороннего, особенно ким тэхёна, от одного имени которого ему становилось дурно. он боялся даже представить чимина с кем-то другим, упрямо открещивался от подобных мыслей и называл это смирением — вёл лукавую игру с собственными чувствами. однако сейчас, наконец услышав о том, что даже всемогущий ким тэхён, которому он втайне завидовал и которого ненавидел, уже давно ему не соперник, чонгук не знает, как себя вести. неподвижно сидит на кровати несколько долгих минут, придавленный непосильным грузом всех тех домыслов, что дарили щенячью радость и одновременно имели над ним такую власть, что одна лишь случайная догадка могла стать причиной целой череды бессонных ночей. но несмотря на всю шаткость своего положения, одно чонгук понимает наверняка — если раньше он винил во всём ким тэхёна, считал его главной преградой и той самой масштабной причиной, из-за которой чимин не отвечал взаимностью, оправдывал тэхёном любую невозможность отношений, то теперь не осталось поводов даже для глупой ревности, и в их истории расставания нет чужих имён. осознание этого накатывает внезапно и бесповоротно, повергая в состояние какого-то апатичного коматоза. вынужденный и недолгий завтрак проходит в тишине, лишь пару раз нарушаемой случайными фразами. чонгук давится яичными тостами и едва тёплым горьким кофе, но молчит угрюмо, зная, что рискует сорваться и утащить старшего за собой. последнее, чего он хотел бы сейчас — устроить ссору и уничтожить те жалкие крупицы общего, что ещё как-то связывает его с чимином. в отяжелевшей голове пасмурными тучами сгущаются мысли, ненавистные до глухого скрежета стиснутых зубов, и чонгук уходит, распрощавшись сухо, отягощённый обещанием не совершать глупостей — напоследок чимин вновь бьёт под дых своей заточенной прямолинейностью, совсем не тонко напоминая, что расстояние к нему дальше, чем к северному океану. иначе позволил бы взять ответственность, быть рядом, разделить всё поровну.

* * *

хосок неожиданно появляется на пороге в один из дней, когда яркие солнечные лучи, пробивающиеся в окно, для чонгука особенно раздражительны: словно осаждённый наступающей весной, он упрямо бежит от неё вглубь себя самого, запирается на все засовы, страшась того тепла, что может растопить до талого. первое цветение вишни, переплетённые руки и звонкие голоса вдоль оживлённых аллей — как насмешка для него, жалкого и растерянного, застрявшего в ворохе недель и всё ещё неспособного собраться. впуская друга в свою кухню, где тот сам заваривает кофе и насыпает пол чашки колотого льда, чонгук ещё не знает, что ободряющая улыбка хосока — одна из тех многих вещей, в которых он отчаянно нуждается, но не хочет в этом признаваться. у хосока как всегда много новостей, куда больше не заканчивающихся шуток, а ещё впервые за долгое время они наконец-то разговаривают как настоящие друзья — по душам. и чонгук выворачивает свою, рассказывает о тяжести выполненного обещания и о том, что у него к чимину никак не проходит. болит и ноет, как старая рана, мучает не ночными кошмарами, а яркими, пёстрыми воспоминаниями, и чувство какой-то незавершённости засело так глубоко, что не достать уже, только выковыривать с живой плотью. с момента последней встречи и сухого прощания в дверях квартиры чимин вновь пропал со всех радаров, застопорился тихим голосом в телефонной трубке, но даже по телефону чонгук говорил с ним лишь дважды, и этого ничтожно, просто катастрофически недостаточно, чтобы унять хронические приступы одолевающей тоски по нему. порой это ощущение невыносимо настолько, что перерастает в боль физическую, выкручивающую конечности до немого хруста, а иногда обманчиво затихает, и чонгуку кажется, что он начинает понемногу дышать, только каждый такой раз неизменно заканчивается очередным рецидивом, срывом измученного подсознания, в котором на веки вечные заточён лишь один образ. хосок говорит, что всё проходит. и это тоже пройдёт. только обеспокоенный взгляд выдаёт хромое недоверие, и чонгук обречённо усмехается в ответ. в один из дней, отмеченных затишьем, чонгуку звонит его менеджер, но не для того, чтобы напомнить о постоянно сдвигающемся расписании запланированных съёмок — уже смирился, — а чтобы подкинуть ещё одну, которую обязательно нужно вклинить где-то между ярко красных дат ежедневника. чон не хочет. опять заговаривает о длительном перерыве, про который думал на протяжении всей последней недели, однако на другом конце линии его не слушают совершенно. настойчивая интонация менеджера и слова о том, что эта модель хочет в качестве фотографа только его, чонгука, на какое-то мгновение вызывают любопытство, но это проходит быстрее, чем менеджер догоняет сообщением о месте съёмки, которая должна быть в старой студии. той самой, первой и единственной, находящейся в полуподвальном помещении в здании кофейни хосока. чонгук не снимал там очень давно. он нехотя соглашается, выдыхая шумно, и торопится положить трубку, вскользь осознавая, что не помнит переломного момента, когда работа начала утомлять так сильно. фотоаппарат всегда был для него той волшебной вещью, позволяющей заглянуть в самые потаённые уголки человеческой натуры, заключить в мгновении неуловимую тень или сделать воспоминания осязаемыми. сейчас же некогда любимое занятие превратилось в рутину, однообразие, почти ставшее опостылевшим, и одна лишь мысль об этом повергает чонгука в панический шок. он боится того, что может потерять единственный оставшийся смысл своей жизни. последний раз в студии чонгук был месяц назад. так много он спорил с менеджером из компании, отказываясь променять этот маленький подвал без окон на другое, более просторное и удобное помещение, и теперь, подъезжая к высоким кованым воротам, чон вспоминает об этом перманентно, поддаваясь какому-то мимолётному чувству вины по отношению к себе самому. к своему родному, измождённому. столько воспоминаний связано с этим крошечным местом, которое, так или иначе, всегда будет особенным. незапертый замок на дверях вызывает секундное замешательство, но подумать о чём-либо чонгук не успевает — заливистый смех хосока, который невозможно спутать, доносится изнутри, и он торопится войти. должно быть, в безразмерном худи, в капюшоне и с большой сумкой наперевес, куда сложил всю имеющуюся дома технику, чон выглядит совершенно несуразно, застревая где-то между ступеньками и удивляясь искренне. рядом с хосоком на диване сидит ещё один человек, и когда тот оборачивается, ноги чонгука предательски подкашиваются, и он неосознанно сжимает холодные поручни, тщетно пытаясь отыскать точку опоры. — и чего ты так долго? опаздываешь, чон чонгук, мы уже заждались. — хосок встречает друга с не тускнеющей улыбкой и, оставив на столике пустую чашку из своей кофейни, торопливо встаёт с дивана. — я ждал действительно долго, мне уже пора, так что… ещё увидимся! оставляю вас двоих. хосок ретируется быстро, усмехаясь лукаво, но так по-доброму, когда проходит мимо удивлённого чонгука, что сложившаяся ситуация моментально обретает предельную ясность, впрочем, будь это хитрый план, удачное стечение обстоятельств или ещё что, для чонгука всё неважно. прямо перед ним на диване сидит чимин, держит в руках чашку с недопитым кофе и улыбается. улыбается ему. — ты удивлён видеть меня здесь? ждал кого-то другого? — у чимина голос обволакивающий, проникающий в самого чонгука и наигрывающий в нём лейтмотивы давно неиспытанного волнения и трепета. чимин смотрит пристально, и румянец на его щеках, ещё не остывший после увлечённого разговора с хосоком, подсвечивает лицо какой-то солнечной свежестью. чон не выдерживает внимательного взгляда и мягко уворачивается, спускаясь со ступенек и направляясь к столу, чтобы поставить рядом тяжёлую сумку. медлит, прежде чем снять капюшон, и лишь после идёт к чимину. — удивлён. давно не виделись. ещё дольше я не был здесь, сегодня приехал для фотосессии и… — кажется, только сейчас чонгук осознаёт всё в полной мере, и его губы вздрагивают в неконтролируемой улыбке, пока чимин задумчиво пожимает плечами, поднимаясь с дивана, чтобы поставить свою чашку на столик. — так значит, сегодня я должен снимать тебя? с момента последней встречи чимин очень изменился. высветленные волосы стали тёмными, цвета горького шоколада, он похудел, но тени под глазами куда-то исчезли, и эта перемена не ускользнула от чонгука, который теперь, стоя напротив него, наконец-то может сделать вдох, лаская взглядом любимые черты лица. чимин в пушистом ангоровом свитере, совсем без макияжа и без тяжёлых серебряных украшений — с собой принёс только запах молотых кофейных зёрен и альпийскую прохладу кондиционера для одежды, а ещё бьющееся в груди желание всё рассказать. рассказать о том, что запланированная фотосессия была сюрпризом, устроенным вместе с хосоком, о том, как невыносимо сильно скучал и ждал звонка, но чимин молчит, прячет в приподнятых уголках губ всю свою нерешительную честность, втайне надеясь, что чонгук разгадает его и в этот раз. — да, это я та самая модель, которой нужен только один единственный фотограф по имени чон чонгук. слышал, что теперь к тебе попасть трудно, а ведь когда-то ты был тем, кто упрашивал меня, помнишь? чонгук помнит. с тех пор ничего не изменилось, и он всё так же готов умолять, наплевав на всякую гордость, готов беспечно мчаться по первому зову и глупо рисковать, лишь бы только иметь возможность слышать голос чимина и видеть его так, как сейчас — близко-близко. — и всё же, фотосессия подождёт, сначала я хотел бы съездить в одно место, ты не против? — не оставляя выбора, ответа чимин не дожидается, ведь знает, что чонгук последует за ним, поэтому усмехается выразительно, направляясь к выходу. малоприятное ощущение какого-то неизбежного дежавю бьёт прицельно под дых, и от этого ладони становятся липкими и холодными. чонгуку не нравится такая нервозность: судорожно выискивая в своей голове хотя бы малейшее объяснение поведению чимина, он терпит абсолютное поражение, совершенно теряясь и не понимая, что сейчас происходит, но спрашивать не собирается. идёт следом в залитый весенним солнцем двор, чувствуя, как сердце заходится быстрее от ярких бликов, переливающихся на тёмных волосах — неожиданно увидеть старшего в новом образе оказалось более волнительно, чем можно было представить. когда же чимин вдруг просится за руль, чон не задумываясь вручает ему ключи от своей машины, окончательно путаясь в собственных эмоциях, потому что после затяжного бездействия и самоистязания в стенах пустой квартиры происходящее сейчас кажется таким потусторонним. его уносит назад в недалёкое прошлое, в те дни, когда следовать за чимином было чем-то естественным, и одновременно с этим тянет вперёд, в неизвестность, и, ошеломлённый, чонгук осознаёт, что не может поймать момент. после последнего разговора в квартире чимина что-то в нём надломилось, мутировало в новую форму жизни, и теперь расползлось внутри подобно паразиту, который кормится сомнениями и страхами. размышления о боли доводят до самой боли, верно говорят: кто несчастлив в этом мире — сам дурак, и сейчас быть дураком чонгуку хочется меньше всего. вокруг дышит новая весна, и голова кружится от тёплого воздуха, что приятно задувает через опущенное боковое стекло и несёт откуда-то едва уловимый аромат цветущих форзиций. чонгук подставляет лицо под солнечный луч, жмурится, непроизвольно усмехаясь и поворачиваясь к чимину: — я оказался в каком-то сне, где мы вдруг поменялись местами? куда ты меня везёшь? и он боится проснуться прямо сейчас, но мгновение стремительно проносится мимо — лишь обрывок секунды, синкопа, такой особый сорт времени, когда каждый удар в груди похож на сбой, и глупое сердце становится невесомым, как пух. чимин просит подождать ещё немного, потому что уже почти приехали. под колёсами автомобиля длинной лентой стелется мост мапо. ночь первой встречи проседает в подкорках сознания, словно помятая плёнка рябит неосторожно брошенными фразами, прошибая колючим импульсом и принуждая чонгука вспомнить, как однажды привёз чимина на этот мост, готовый собирать в карманы пустой души все звёзды с небосвода и раздаривать ему безвозвратно. чонгук охотно сделает это и теперь, вывернет себя без остатка, да только былая уверенность и дерзость исчерпались в череде бесчисленных попыток и неудач, и всё, что осталось — влюблённость почти немая, но всё такая же неизлечимая, упрямая. это отражается в тёмной радужке его глаз, оттенённой неподдельным удивлением, потому что чимин вдруг тормозит прямо посреди моста, прижимая автомобиль к пешеходной ограде. медлит несколько мгновений, испытывая молчанием, а после выходит из машины первым, на младшего даже не глядя. чонгука коробит от такого напряжения, и какой-то подспудный инстинкт в нём громко взывает к самосохранению, напоминая, как его однажды бросили под дождём — происходящее сейчас мажет отсылками к тому дню, врезается дурным предчувствием, что это вот-вот повторится снова, однако чонгук настойчиво отодвигает неприятное ощущение и выходит из машины следом, только через барьер не переступает. смотрит в спину чимина, который стоит возле ограждения: бессовестно красивый в ослепительно белом свитере и сияющий ярче, чем эта весна. навсегда таким и останется. до глухого хруста чонгук наполняет свою грудь тёплым ветром, вдыхает судорожно, замирая на мгновение и обещая себе с последним выдохом отпустить наконец, но прежде чем он выдыхает, чимин оборачивается к нему, отступая полшага в сторону и показывая на перилах одну единственную надпись: «я люблю тебя»