7.
22 декабря 2020 г., 16:00
говорят, что наблюдать за спящим человеком — настоящее преступление, и чимину наверняка пришлось бы за это ответить сполна, но чонгук не подозревает даже, что его хён вновь просыпается первым. не чувствует он и осторожных касаний, когда подушечки маленьких пальцев скользят по предплечью, лаская обнажённую кожу шёлковой мягкостью; не пробуждают от крепкого сна и тёплые губы, которые целуют с какой-то особенной нежностью — чонгук лишь непроизвольно ведёт бровями и выдыхает едва слышно, чуть поворачивая голову набок. одеяло сползло с груди, скомкалось в ногах, но даже в таком виде, с выглядывающими босыми ступнями, он спит умиротворённо, не слыша, как чимин выскальзывает из-под его руки и тихонько встаёт с кровати. лишь спустя какое-то время в его беспечный сон прокрадываются редкие шорохи и запах кофе, что щекочет обоняние, вынуждая повернуться набок с шумным выдохом. чонгук инстинктивно мажет раскрытой ладонью по простыне, выискивая чимина, чтобы сгрести того в охапку и прижать к себе, но когда не находит того рядом, сопит недовольно и неторопливо приоткрывает глаза. чимин стоит возле окна, и чтобы отыскать его фигуру в комнате, залитой утренним светом, чонгуку приходится оторвать отяжелевшую голову от подушки и опереться на локоть, приподнимаясь и оборачиваясь. он трёт заспанные глаза и примятую от сна щёку, но едва завидев своего хёна, уже не может сдержать улыбку — отдал бы многое, чтобы каждое утро начиналось вот так.
— почему ты меня не разбудил… — у чонгука голос немного осипший, когда он, не сразу вспоминая о том, что совершенно голый, усаживается на краю кровати и опускает ноги на пол, а после тут же тянет одеяло, прикрываясь. требуется ещё несколько минут, чтобы прийти в себя и окончательно проснуться. уперевшись локтями в колени, он взъерошивает и без того лохматые волосы, затем приподнимается едва и тянется за халатом, что валяется на полу. стараясь поменьше светить своим голым торсом, чонгук накидывает халат и только после встаёт с кровати, направляясь прямо к чимину, чтобы уже через мгновение обнять его со спины и прижаться, утыкаясь носом куда-то между лопаток. — с рождеством, хён.
чонгук не знает, сколько продлится идиллия этого утра, неповторимого в своей необычности. между ним и чимином та самая неопределённая температура, когда отношения — слишком сложно, но вернуться к прежнему уже нельзя и есть риск просто застопориться где-то посередине, так и не став друг для друга ни кем. думать об этом он не хочет, тычется носом в любимую шею и зажмуривает глаза, прячась от всего остального мира и лишь крепче сжимая объятия. прикосновение мягких пальцев поверх изогнутой кисти приятно до одури, когда чимин накрывает руку чонгука своей — у него ладошки маленькие, аккуратные, обволакивают спасительной теплотой, что разливается по щекам и принимает очертания неконтролируемой улыбки, ведь чон себя сдержать не может.
— ты так сладко спал, не хотелось тебя будить. доброе утро. — чимин оставляет свою чашку стынуть на подоконнике и оборачивается к младшему, чтобы подарить улыбку в ответ и запечатлеть кроткий поцелуй в самом уголке его рта. — с рождеством. я заварил крепкий кофе, позавтракаем вместе, а после начнём собираться.
чонгук шепчет «доброе утро» с сонливой хрипотцой в голосе и жмурится, словно на солнце, потому что чимин этим утром сияет ярче снега за окном и обезоруживает мимолётной нежностью. замирая в этом мгновении и стремительно падая, чон пугается неожиданной мысли о том, что всё это очередной сон, после которого он очнётся в своей комнате, вновь ловит руками чимина и опускает ладони на его талию, притягивая близко-близко. обнимает. у чимина в волосах рождественская свежесть и аромат кофе перекликаются каким-то волшебством, создавая атмосферу настоящего праздника — их личного, на двоих. чонгук тянется к его шее, чтобы прижаться щекой, носом втянуть приятный запах и заполнить им свои лёгкие с такой жадностью, будто если не сделает этого, тут же задохнётся. стоит так долгую минуту, безуспешно пытаясь свыкнуться с мыслью, что вскоре им придётся вернуться обратно в сеул, а после, наконец, отстраняется неохотно.
— ммм, кофе с утра…. как здорово. а было бы ещё лучше, если бы прямо в постель. кофе и ты. — младший усмехается и едва сдерживает в себе желание снова почувствовать на ладонях мягкость шёлковой кожи, провести кончиками пальцев по соблазнительным изгибам и ключичным впадинам, пристально смотрит ещё несколько мгновений и чимина отпускает. идёт к своей сумке чтобы достать оттуда чистые вещи и нижнее бельё, говорит, что скоро вернётся, и только потом скрывается в ванной.
под горячими струями воды в душе чонгук просыпается окончательно. пробуждаются и прежние ощущения, раскрашенные ещё свежими и яркими воспоминаниями о недавней ночи. они с чимином не любовники даже, но мысль о том, что произошло и могло произойти вызывает у чонгука неконтролируемые приступы дрожи и какого-то щенячьего восторга. он быстро вспенивает шампунь на волосах и смывает его так же торопливо, стараясь не думать о стеклянной душевой кабинке и самом чимине, который ходит где-то в кухне, но успешно терпит поражение, чувствуя, как сердце в груди колотится по нарастающей. приходится приложить немало усилий, чтобы помыться, наспех вытереться и одеться, не поддавшись собственным мыслям и дурным фантазиям.
в широкой толстовке и с полотенцем на голове чонгук спешит вернуться в комнату, чтобы запить привкус ментоловой зубной пасты уже остывшим кофе из чиминовой чашки, а после, шлёпая босыми ногами по полу, идёт в кухню, где отыскивает самого чимина и тут же липнет к нему с объятиями. лезет целоваться. чимин от внезапных поцелуев не сбегает, льнёт навстречу, прямо в руки, а у чонгука в груди порхает чувство трепетного блаженства — в эти минуты, стоя вдвоём около стола, где уже разложен их общий завтрак, хочется остаться здесь навсегда. чтобы повторять это утро раз за разом, все дни календаря отметить рождеством и просто быть друг для друга по-настоящему, вдалеке от всего остального мира. чонгук целует настойчиво, но с особенной нежностью, ладонями очерчивает изгиб поясницы и вскользь думает о том, как бы совладать с самим собой, образумить жадного мальчишку, обезумевшего от любви и наконец-то получившего долгожданный шанс держать в своих объятиях такого тёплого и невозможно желанного чимина. словно боясь не успеть на последний поезд домой, он мчится навстречу, позабыв о том, что сам попадёт под колёса и будет раздавлен сбивающей с ног неизбежностью.
почти всё время завтрака проходит в тишине, лишь изредка нарушаемой случайно брошенными фразами — отчего-то диалог не клеится, но как бы чонгук ни старался разгадать эмоции на лице чимина, он вновь и вновь терпит поражение, напарываясь на излишне спокойную молчаливость и теряющийся взгляд. хочется поговорить о том, что было ночью, напрямую спросить что-то вроде «так мы теперь встречаемся?», но чон тоже молчит и лишь кусает губы, наблюдая исподтишка, пока старший собирает свои вещи и затем уходит в душ. странное и непонятное ощущение, похожее на предчувствие, скребётся внутри, то затихая, придавленное ещё свежими воспоминаниями о недавней близости, то вновь предательски подкрадываясь и вонзая в грудину свои острые когти — чонгук мечется по комнате и роется в своей сумке, долго возится с камерой, выжидая и изо всех сил стараясь не поддаться искушению. за чимином не подглядывает.
… похожий на зимнюю сказку токио слепит глаза, пестрит яркими и переливающимися огнями витринами, призывая остаться здесь ещё ненадолго, но чонгуку кажется, что этот город насмехается над ним — вышвыривает, словно чужака, посмевшего украсть кусочек праздничного волшебства, и обещает запомниться на всю оставшуюся вечность, чтобы потом мучить по ночам несбыточными мечтами. на улице он к чимину стоит близко, когда загребает хрустящий снег массивным ботинком и обсыпает его ногу, улыбаясь широко, но уже думая о сером и дождливом сеуле. и только в машине такси, отыскивая его тёплую ладонь и прижимая к своей коленке, чонгуку становится чуточку легче, ведь теперь точно не отпустит — уже просто не сможет быть никем.
почему всё хорошее проходит слишком быстро, проносится мимо, не дав возможности насладиться сполна? а когда очнёшься, с грустью понимаешь, что это уже в прошлом и, казалось бы, такое недалёкое вчера отдаляется стремительно — с каждым днём всё больше и больше, будто и не было никогда. странная особенность времени. чонгук вдруг думает об этом, когда уже в самолёте смотрит из иллюминатора на сияющий снег и говорит чимину, что хочет вернуться сюда однажды. объявление о взлёте, что звучит из динамиков, делит всё на «до» и «после», и непонятное чувство, до боли похожее на прощание с чем-то ценным, одолевает окончательно. усугубившаяся задумчивость, тенью осевшая на лице блондина, заставляет чонгука волноваться и отчаянно выискивать объяснения, додумывать всё самому, а затем вновь и вновь успокаивать себя, накрывая ладонью маленькие пальцы — пока никто не видит, лишь на пару мгновений.
самолёт садится в сеуле вместе с мелкой моросью, укутавшей окрестности аэропорта в сизый вечерний туман, и взлётная полоса, освещённая сигнальными огнями, уже не кажется дорогой куда-то в волшебную неизвестность — теперь путь только один, назад вглубь города, поражённого бетонными монстрами. чонгук упрямится и сам тащит чемодан чимина до машины такси, заталкивает в багажник все вещи и с шумным выдохом падает на сиденье рядом, тут же пододвигаясь близко, коленка к коленке. молчит несколько секунд.
— давай сначала отвезу тебя домой. потом поеду к себе. — и слишком острое желание услышать в ответ «ты можешь остаться у меня» колется в ладошках, отчего чонгук трёт их об джинсы и напряжённо задерживает дыхание на мгновение, сражённый такой неожиданной переменой, ведь ещё несколько часов назад, в японии, он чувствовал себя гораздо смелее.
негромкий голос, вещающий прогноз погоды из динамиков радио, обещает залить сеул проливными дождями, что будут идти всю ближайшую неделю, но чонгуку кажется, что внутри него серым серпантином уже расползаются бесконечные дороги и перекрёстки, напитавшиеся тяжёлой, липкой влагой — ещё немного, и она прольётся прямо из глаз. там, в заснеженном токио, всё казалось какой-то праздничной феерией, сбывшейся сказкой, от которой в груди с трепетом, подобным стае экзотических бабочек, разлетались самые искренние чувства, теперь же сердце с каждой убегающей минутой, с каждым километром, оставленным позади, всё сильнее зажимают тиски глухого молчания. такая резкая метаморфоза застревает в горле немыми вопросами, заставляет задумчиво смотреть в окно и обессилено расплываться, словно тусклые огоньки, что дрожат на запотевшем стекле. чимин сидит совсем рядом, только протяни руку, но в сторону младшего даже не глядит, оставаясь отрешённым всю дорогу — чонгук не понимает, почему. странное предчувствие, так неприятно покалывающее на кончиках холодных пальцев, вызывает десятки сомнений, мучает навязчивыми мыслями, но в этой игре он уже прокачан — быстро отмахивается от всех противоречий и списывает происходящее на банальную усталость, вызванную долгим перелётом и сменой погоды. только в этот раз какой-то осадок остаётся всё равно, забирается глубоко-глубоко и затихает лишь на время, когда такси наконец-то подъезжает к уже хорошо знакомой высотке и чимин вдруг просит помочь с багажом.
чонгук заметно оживляется и торопится поскорее выйти под падающую с сизого неба морось, смотрит непонимающе, стóит маленьким ладошкам опуститься на предплечья — сейчас они кажутся такими непривычно тяжёлыми.
— ты должен работать усердно, ладно? сейчас для тебя открыты множество возможностей, хватайся за них покрепче и ни за что не отпускай. развивайся, пробуй что-нибудь новое, обязательно знакомься с людьми и находи хороших друзей. сосредоточься на себе, я прошу тебя, чонгук. — у чимина хватка цепкая, фатальная, и в это мгновение он ненавидит себя так яростно, что от одолевающего презрения и злости готов разлететься громче, чем взрываются бомбы, только он продолжает выговаривать больное, орошая алтари собственных страхов. — ты ещё встретишь того, кто сделает тебя счастливым, и это буду не я. пожалуйста, прости меня и забудь всё. мне очень жаль.
в этом сером, промозглом городе чимин говорит что-то непонятное, неправильное, и в первые мгновения чонгук действительно не осознаёт, что происходит — стадия отрицания оказывается основным инстинктом, что прорывается наружу, замораживая чувствительность. он стоит, пригвождённый к земле словами о том, что нужно всё забыть и просто жить своей жизнью, и лишь едва приоткрывает рот в безуспешных попытках протестовать, оглушить твёрдым «нет», а где-то на затылке словно в железный гонг ударяет непреодолимое желание обнять крепко и заставить замолчать, утопив всё сказанное невыносимой нежностью. только руки не поднимаются, и растерянность, что накрывает карюю глубину в онемевших глазах, оказывается сильнее, сковывает невидимыми цепями и не даёт пошевелиться. чонгук не понимает, что между ними сейчас расставание, знаменующее конец ещё даже не начавшихся отношений, каждое слово чимина топит в абсолютном неверии, но уже слишком отчётливо чувствует, что значит подарить долгожданную надежду, а затем забрать её назад. чимин уходит быстро, не дав возможности что-то возразить, сказать, что без него не нужно ничего — ни чужое признание, ни успех, не нужны никакие вершины, и эта чёртова жизнь тоже не нужна, если в ней не будет его. чонгук остаётся один посреди безлюдной улицы, загороженной громадами многоэтажек, наполняется холодной моросью, что спустя несколько минут превращается в быстро усиливающийся дождь, и всё ещё не может понять, почему в груди так больно и сыро — по радио говорили о проливных дождях, но не передавали осадков в виде разбитых сердец.
в пустой квартире темно и непривычно тихо. чонгук ступает на порог собственного жилища, небрежным движением ладони смахивая с лица холодную влагу, которая пропитала насквозь — разлилась озёрами где-то глубоко внутри — и невольно морщится от неприятного запаха сырости, что режет обоняние. вскользь думает, что этот запах запустения исходит от него, промокшего и неизбежно жалкого, пока не обнаруживает в спальне открытое окно — видимо, забыл запереть перед отъездом. несколько долгих минут, что напрочь выбивают из течения времени, чон наблюдает за тем, как ветер полощет занавеску в порывах дождя, и лёгкий, невесомый тюль ёжится, залетая в комнату вместе с промозглым, сырым воздухом. сейчас он ощущает себя этой самой промокшей тряпкой, с которой стекают капли воды, падая в образовавшуюся на полу небольшую лужицу, разбрызганную прямо напротив распахнутого окна. на мгновение чонгуку кажется, что он вот-вот и сам превратится в одну сплошную лужу, расползётся мокрым пятном в пустой квартире и просто перестанет существовать, ведь всё, на что он способен сейчас — сделать пару вялых шагов, чтобы закрыть окно и, сняв шторку, вытереть ею подоконник, а после запихнуть в нутро стиральной машины вместе со своей толстовкой, насквозь промокшей под дождём. чонгук долго простоял возле дома чимина, борясь с невыносимым желанием побежать следом, всю ночь караулить под дверью, если потребуется, пока тот не объяснится, и теперь, затаскивая свою сумку в комнату и падая на край кровати, он не знает, почему не поступил так. просто не смог.
все чувства спутались, превратились в какой-то непонятный диссонанс, подпирающий к горлу тошнотворным комом, и даже если сердцем чонгук отказывается верить, разум упрямо и с какой-то озлобленностью продолжает снова и снова повторять, что его бросили. и он искренне не понимает причины. раз за разом прокручивает в голове последние дни, воссоздаёт в памяти все сказанные фразы и пытается анализировать каждое из своих действий, упорно выискивая момент, где мог проколоться или сделать что-то не так, не нарочно обидев чимина. но воспалённое подсознание, словно издеваясь, вновь и вновь подкидывает сцены их близости, напоминает о том, какими мягкими были губы чимина, какая тёплая на ощупь его кожа, и чонгук откровенно бесится, готовый взвыть от одолевающей безысходности. он долго валяется на кровати, накрыв лицо руками, потом подскакивает и хватается за телефон, мечется по квартире, собираясь позвонить своему хёну, но в последнюю секунду вдруг передумывает, звонит в службу такси и снова сбрасывает вызов, и так несколько раз подряд. в коротких моментах между этими спонтанными решениями — его полная неспособность поверить в происходящее, мальчишеское упрямство, медленно, но верно перерастающее в обиду.
чонгук злится на чимина, на себя и на то, что не может найти причину — думает, что не может, потому что верить в слова блондина отказывается напрочь, ведь там, в японии, им было так хорошо вдвоём. почему всё вдруг должно закончиться, даже не успев начаться? чон готов собственной жизнью поклясться в том, что чимин к нему неравнодушен, ведь иначе не смотрел бы так заворожено, пока он, чонгук, оставлял поцелуи на его ключицах, раскрытыми ладонями изучал каждый изгиб горячего тела, млеющего от этих прикосновений. слишком сложно дать определение их отношениям и тому, что случилось на источниках, а затем повторилось в номере отеля — между ними даже не было полноценного секса, но тогда казалось, что этого и не нужно, достаточно лишь раствориться друг в друге до потери пульса. а может, сам чимин думал иначе? может, на самом деле он хотел большего, пока чонгук глупо боялся сделать неосторожный шаг, разрушив между ними то хрупкое, что только начало зарождаться? и стоит ли теперь признать это и начать открыто жалеть об упущенном шансе?..
каждая мысль вонзается острой иглой в полости черепной коробки, и бесконечный поток вопросов лишает последних остатков самообладания, выбивая твёрдую поверхность из-под ног. чонгук ощущает себя невозможно растерянным, когда, обессиленный и уставший, проваливается в сон, который длится до середины следующего дня — нескончаемый дождь за окном становится первой каплей и началом сезона проливных дождей внутри разбитого сердца.
* * *
заранее спланированная встреча с рекламодателем проходит где-то в центре сеула, в новом офисе компании, где вовсю кипит работа и творческий процесс, который должен поглотить и вновь с головой окунуть в повседневную рутину, но чонгук отчаянно сопротивляется, пребывая в состоянии какого-то нервического подъёма — то и дело поглядывает на циферблат дорогих часов, украшающих холёное запястье главного рекламного менеджера. циклически высчитывает минуты и наивно ждёт. когда же чимин наконец-то появляется, неожиданно выходя из кабинета директора, секундное замешательство охватывает чонгука, но достаточно просто сложить два плюс два и догадаться — тот приехал раньше, чтобы уладить все вопросы. чон злится, ищет взгляд чимина, однако блондин даже не смотрит в его сторону и уходит спустя несколько минут, лишая даже малейшей возможности на короткий разговор. чонгуку приходится остаться на совещании. а после он попросту не замечает, как этот тяжёлый день заканчивается и быстро перетекает в другой, который не приносит ничего нового — те же встречи, звонки, подготовка к чему-то. против своей воли чон падает в вихрь событий, что постепенно становятся какой-то однородной массой, с каждым днём засасывающей всё больше и больше. спустя неделю выходит первый журнал, обложку которого украшает снимок, сделанный им, чонгуком — в серебристом лоске чимин похож на снежного принца, холодного и опять недоступного. кажется, что чонгук держал его за руку в своей прошлой жизни, далёкой и превращающейся в воспоминание, что больно жжёт в груди. но даже за это он благодарен, ведь теперь только боль и напоминает о том, что поездка в японию — не выдумка больного сознания, и что это действительно случилось между ними однажды. в один из вечеров, когда дождь снова полощет дороги и перекрёстки, размывая очертания серого города, чонгук впервые допускает мысль, что чимин мог просто играть с ним, а потом, когда ему вдруг наскучило или навязчивость наивного мальчишки перестала забавлять, взял и избавился, бросив прямо посреди улицы. и эта мысль настолько пугает своей неожиданностью (а главное, вероятностью), что чон тут же избавляется от неё, предпочитая трусливо сбежать и затаиться в том уголке своего подсознания, где спрятал все общие моменты и нарёк их самыми лучшими. он ходит на все мероприятия и вечеринки, куда его приглашают, но лишь потому, что болезненно жаждет столкнуться там с чимином — не может отпустить даже в приступах бешеной злости, от которой хочется то лезть на стены, то бежать сломя голову и выть под хорошо знакомой дверью, наплевав на всякую гордость. но чимин не появляется. не отвечает ни на одно из сообщений, написанных в бреду бессонными ночами. в новый год чонгук отправляет ему большой и толстый бумажный пакет с распечатанными фотографиями — теми, которые не вошли в рекламные буклеты для бренда ювелирных украшений. он сберёг их специально, передав рекламодателю не все снимки. даже спустя месяц чимин продолжает молчать, будто этот чёртов город поглотил его, спрятал среди своих бетонных лабиринтов, да так, что не подобраться, как бы чонгук ни старался. лишь изредка он видит блондина на очередной обложке или постере где-нибудь в торговом центре, и каждый раз, когда невольно ловит взгляд безжизненных глаз с яркой картинки, внутри что-то обрывается, не позволяя просто забыть. и немой вопрос, а смог ли забыть чимин, бьёт под дых, прямо в солнечное сплетение, заставляя задыхаться от безысходности. в один из дней, когда чон злится и скучает особенно сильно, он вдруг узнаёт, что чимин улетел заграницу. впервые за долгое время мысль о том, что они действительно расстались, не кажется чем-то ошарашивающим и неожиданным до глухого хруста в груди, когда случайно делаешь неосторожный вздох. впервые за долгое время чонгук принимает ту боль, что поселилась глубоко внутри и успела стать неотъемлемой частью его существования. отвлечься с помощью работы получается лишь иногда. отвлечься (но не забыться), когда удаётся разделить с хосоком очередной маленький успех, обсудить новый контракт и новые возможности, но мимолётную радость, так похожую на мыльный пузырь, способна нарушить любая шутка лучшего друга — радужная перспектива звонко лопается, сменяясь затяжным молчанием, что уже успело стать привычным. так случается и в последнюю встречу, когда пребывающий в хорошем настроении хосок, не подумав, выдаёт неосторожную шутку про приближающийся день святого валентина, а чонгук упрямо пытается делать вид, что всё в порядке, но хмурится и злится, нервно покусывая губы. хосок уговаривает пойти вместе на мероприятие, устраиваемое каким-то топовым журналом в честь начала модного показа, но когда чон в десятый раз отвечает отказом и даже огрызается, друг наконец выдаёт то, что хотел сказать ещё пару дней назад. признаётся, что не видит иного выхода и больше не хочет лицезреть чонгука таким разбитым, говорит, что нужно наконец-то поставить жирную точку, иначе не полегчает никогда — чувство незавершённости имеет свойство обрастать неизлечимыми обидами. именно от хосока он узнаёт, что чимин вернулся в сеул и что его имя числится в списке вип-гостей, а значит, на предстоящем мероприятии тот будет обязательно. ни одна эмоция на лице чонгука не выдаёт его волнения, когда он, спустя несколько секунд молчания, отвечает, что это ему больше не интересно, но втайне надеется, что его друг не заметил дрожащей руки, сжимающей пластиковый стакан с остывшим американо. и как же глупо он ощущает себя в этот момент, уже заранее зная, что обречён.* * *
... среди ярких вечерних платьев, блестящих украшений и переливающихся в руках бокалов чонгук встревает чернильно-чёрным пятном — классический брючный костюм в тандеме с такой же чёрной рубашкой и смоляными волосами, открывающими ровный и невозмутимый лоб, кажется каким-то приговором, что иначе зовётся обязательным дресс-кодом официального мероприятия, которое, как всем известно, после полуночи неизбежно перетечёт в самую настоящую вечеринку. пьяную и, вполне вероятно, совершенно сумасшедшую, однако чонгук твёрдо уверен, что успеет слиться до этого момента. ему неловко и неудобно находиться здесь, но ещё более неловкой является затянувшаяся борьба с самим собой — ни за что не хочется признаваться, что хосок был прав. он тут ради встречи с чимином. мысль об этом злит и будоражит одновременно, и чонгук ускоряет шаг по направлению к одному из столиков, чтобы подхватить изящный бокал на тонкой ножке и одним глотком влить в себя дорогое шампанское. а ещё занять удобную наблюдательную позицию, которая является таковой ровно до того момента, пока к нему не начинают подходить какие-то малознакомые люди, чтобы поздороваться — чонгук отвечает такой же любезностью, даже тогда, когда одна из девиц неприкрыто начинает с ним флиртовать. у девушки между передними зубами застрял малюсенький кусочек рукколы из тех самых тарталеток с нежным крабовым мясом, которые красуются на вычурном золотистом разносе — чонгук упускает тот момент, когда становится излишне мелочным, уделяя посторонним деталям слишком много ненужного внимания. вертит между пальцев тоненькую ножку хрустального фужера, тщетно пытаясь определиться с приоритетами и правильно расставить смысловые обозначения. широкая улыбка уже почти не незнакомки и её шелестящий, заигрывающий смех должны производить наилучшее впечатление, но отчего-то этого не происходит, и чонгук чувствует, что раздражается лишь сильнее. тем не менее, усмехается в ответ, кивая на очередную не случайно брошенную фразу, продолжая любезничать и быть дружелюбным только потому, что сейчас это единственный способ отвлечься. иначе крышу сорвёт окончательно. вокруг слишком много людей, и желание поскорее сбежать от этого шума увеличивается с каждой минутой, с каждым выпитым глотком шампанского, и на какое-то мгновение чонгук даже допускает в своей голове возможность побега, но потом видит в противоположном конце зала улыбающегося хосока, который поднимает свой бокал, салютуя другу и тем самым привлекая его внимание. чонгук отвечает таким же жестом и выдыхает коротко, шумно, тут же ощущая какой-то укол совести — почти месяц хосок искренне пытался его расшевелить, поднять настроение и всячески отвлечь, но чон даже сейчас продолжает вести себя по-идиотски, капризничая, как самая настоящая девчонка. вспоминая о девчонках, он поворачивается к своей спутнице, которая, кажется, оставлять его в покое явно не намерена — она шутит, пару раз не нарочно задевает чонгука локтем и смеётся над каждым его словом, вновь и вновь поднося бокал с шампанским к своим пухленьким напомаженным губам. она красивая, но абсолютно… пустая. мысль об этом звучит на краю сознания словно приговор, но не для неё, а для него, чонгука, который с какой-то щемящей грустью осознаёт, что всегда будет думать лишь об одном человеке. и это мимолётное ощущение, прокравшееся внутрь так отчаянно скрываемой слабостью, застаёт врасплох, но затем исчезает так же быстро, когда уже изрядно подвыпившая девушка вдруг усмехается и выдаёт весьма многозначительное «о, вице-президент ким нашёл себе новую игрушку», тем самым невольно переключая внимание чонгука. она представляется моделью и, кажется, даже называет своё агентство, проявляя открытое желание поработать с красивым фотографом, но чонгук уже не слушает — как завороженный глядит в сторону вице-президента и его спутника, не в состоянии осознать, что это первый раз, когда он наконец-то видит чимина спустя целый месяц. а тот не изменился совсем, всё такой же идеальный до мелочей и ослепляющий сияющим блеском высветленных волос, что похож на блеск далёкой-далёкой звезды. донельзя странное ощущение дежавю заставляет пальцы предательски вздрогнуть, когда чонгук ставит на разнос пустой бокал и стремительно отворачивается, на мгновение боясь быть замеченным. но чимину нет до него никакого дела, потому что тот даже не смотрит по сторонам, видимо, полностью заинтересованный беседой и увлекаемый куда-то подальше от шумной компании. чонгук не успевает опомниться, дышит через раз и мельком думает о том, как глупо чувствует себя сейчас, взволнованный, как мальчишка. следит за чимином исподтишка, пока девица рядом болтает и болтает без умолку, сливаясь с окружающей атмосферой — в шумном зале её голос растворяется, как шипучая таблетка в стакане с водой, и не достигает сознания чонгука, зато он прекрасно слышит свой собственный голос, что звучит будто из нутра батискафа и кажется совершенно чужим. небрежно брошенное «извини» — остаточный рефлекс на пути неминуемого самоуничтожения. чонгук понимает, что идёт следом, только тогда, когда покидает главный зал и сворачивает в коридор, едва успевая заметить, как закрылась одна из дверей. от неразборчивого чувства, которое невозможно как-то определить или дать ему название, забивает лёгкие, чонгук прерывисто дышит через раз, невольно упираясь ладонью об холодную стену. ненавистные мысли подкидывают самые разные варианты развития событий, но все они неизбежно сводятся к тупому неведению, которое стремительно действует, словно катализатор, заставляя додумывать всё самостоятельно. чонгук в нерешительности топчется в коридоре, ощущая себя до невозможности глупо, и это буквально разъедает изнутри, не позволяя ни уйти назад, ни ворваться в комнату, чтобы лично спросить, чем сейчас занимается чимин. совершенно потеряв счёт времени, он не знает, сколько стоит вот так, не в состоянии что-либо предпринять и просто выжидая, но следующее мгновение быстро решает всё за него. неожиданный глухой вскрик, что доносится из комнаты, дверь которой вместе со щелчком приоткрывается на секунду и резко захлопывается обратно, подрывает чонгука с места, и требуется всего доля секунды, чтобы он залетел внутрь. та картина, что предстаёт перед глазами, выбивает твёрдую поверхность из-под ног — при виде валяющегося на полу пиджака и полураздетого чимина в компании какого-то осклабившегося мужика чонгук замирает в дверях, ошарашенный, и выражение немого непонимания искажает его лицо гримасой. он не верит в то, что прямо перед ним, чувствует, как колени подкашиваются, а голова мгновенно тяжелеет и будто превращается в медный колокол, по которому лупят со всей силы. всё это ощущается в каком-то замедленном режиме, в несуществующем пространстве, пока чонгук не переводит взгляд на чимина — дрожащего и испуганного до полусмерти — и едва не задыхается от отвращения к самому себе. в это мгновение он ненавидит себя за то, что мог допустить наистрашнейшую догадку, поверить в чужие слова, и эта ненависть превращается в неконтролируемую злость. мужчина, ошеломлённый и растерянный от того, что его прервали, не успевает среагировать, когда чонгук буквально срывается с места и бросается на него, одним резким толчком сбивая с ног, наваливается сверху и тут же начинает избивать. чон не соображает, куда бьёт, и даже не чувствует, как промахнулся, со всего размаху ударив кулаком в пол — его лежачий противник практически беззащитный, и может лишь с отчаянными криками закрывать лицо руками, безуспешно пытаясь высвободиться. у чонгука срывает все тормоза, и он не осознаёт, что попросту убьёт, если не остановится, но его, брыкающегося и рвущегося в драку, вовремя оттаскивает хосок, который прибегает на шум — не зря пошёл следом за другом, когда заметил его отсутствие. чонгук шипит и захлёбывается от злости, требует, чтобы его немедленно отпустили, но хосок со всей силы толкает его в сторону, кричит «пошёл вон!» и этого, кажется, достаточно для того, чтобы достучаться. ошарашенными глазами чон смотрит на друга, на чимина, к которому подходит быстро и начинает застёгивать его рубашку — неправильно, пропуская пуговицы, потому что пальцы неконтролируемо дрожат, затем поднимает с пола пиджак и, отряхнув, накидывает его на хрупкие плечи. — пойдём отсюда. я отвезу тебя домой. — голос срывается, но хватка остаётся твёрдой и решительной, когда он хватает чимина за руку и уводит прочь. через запасной выход, потому что не хочет, чтобы кто-то увидел. чонгук подрагивает мелко, но не из-за того, что на улице холодно — нервы сдают и выплеснувшийся в кровь адреналин бьёт по вискам. он всё ещё не может отдышаться и боится взглянуть на чимина, потому что знает — не выдержит. и вопросов тоже не задаёт, отпуская его руку только тогда, когда они немного отходят от здания. — парковка с другой стороны… я оставил машину там. и я мало выпил, если что. — звучит до невозможности нелепо и не к месту, но это единственное из множества оправданий, которые могут быть сказаны сейчас. за последний месяц было достаточно времени и бессонных ночей, чтобы до мельчайших подробностей, снова и снова, представлять долгожданную встречу с чимином, придумывать нужные слова и визуализировать каждую деталь, но даже в своих самых страшных кошмарах чонгук не мог помыслить ни о чём подобном. то, что произошло сегодня, въедается в его память невыводимым пятном, самым настоящим токсичным ядом, который отравляет кровь и бурлит по венам неутихающей злостью. желание вернуться назад и до полусмерти избить того мудака просто сводит с ума, весь путь до парковки кажется невероятно долгим, и чонгук изо всех оставшихся сил борется с самим собой, чтобы не поддаться навязчивым мыслям. рука неконтролируемо дрожит, когда он открывает дверцу новенького внедорожника, поблёскивающего чёрным лаком в свете уличных фонарей, и усаживает чимина на переднем сидении. хочется задержать взгляд чуть дольше дозволенного, но невыносимая слабость перед чужим страхом, застилающим глаза влажной пеленой, колется острыми иглами, которые словно загоняют под коленные чашечки безжалостно, побуждая сломиться, упасть. обойдя машину спереди, чонгук останавливается и замирает на несколько мгновений, чтобы вдохнуть глубоко, полной грудью, тщетно пытаясь успокоиться и немного прийти в себя. сегодня он испугался. испугался настолько сильно, что все прежние страхи вмиг обесценились, превратились в сплошное ничто, и на пьедестале самых немыслимых кошмаров оказался не страх потерять чимина навсегда, а то, что чимин может быть с кем-то другим. чонгук бессовестный и эгоистичный, сгорающий от тупой ревности, но ещё больше от отвращения к себе и тем мыслям, которые вновь и вновь напоминают о чужих руках, что могут прикасаться к его чимину. к его драгоценному хёну, которого хочется защищать и беречь, лелеять в своих объятиях и говорить самые нежные слова. и будь у чонгука шанс, он отдал бы всё на свете за возможность избежать того, что случилось сегодня, потому что видеть вдребезги разбитого и испуганного чимина выше всяких сил — сердце разрывается от осознания, что он ничем не может помочь и унять его слёзы. больше не может. в салоне новенького автомобиля тепло и пахнет дорогой кожей, которой оббиты сиденья — эту машину чонгук смог позволить себе, одним платежом погасив половину крупного кредита. за последний месяц его дела улучшились так ощутимо, что нескольких гонораров хватило бы и на новую камеру, к тому же, предстоящие контракты увеличивают процент успеха, что свалился на его голову слишком быстро. он наконец-то на ровной прямой к той цели, которую поставил себе давно, но отчего-то сейчас эти достижения не радуют так сильно, не вызывают той эйфории, что возносила ещё на ступеньку выше с каждым новым свершением. только не теперь, когда ощущение, что всё было зря, добивает с каждым днём, напоминая о том, что чимина больше нет рядом, что он снова отдаляется и неминуемо сбегает, и чонгук уверен — если тоже перестанет бежать следом, потеряет навсегда. несколько минут они сидят в тишине, нарушаемой лишь сбитым дыханием самого чонгука, и он не решается заговорить первым. только тихонько стягивает с себя пиджак и, бережно укрыв им всё ещё дрожащего чимина, поворачивает ключ. мотор приятно урчит, как изнеженный кот, когда автомобиль почти бесшумно выезжает с парковки. десятки вопросов в голове словно гвозди, по самое основание забитые в мягкую древесину — чонгук знает, что если не вытащит, они будут мучить его ещё долго, однако продолжает молчать и в сторону блондина даже не смотрит, полностью погрузив тяжёлый взгляд в чёрную полосу шоссе. не такой должна была быть их первая после долгой разлуки встреча. хорошо знакомая многоэтажка поднимает со дна не самые приятные воспоминания — слишком отчётливо застряло в голове, как стоял возле этой самой парковки под проливным дождём, беспомощно растекаясь по мокрому асфальту. теперь же чон выходит из машины и торопится открыть дверцу для чимина, а после следует за ним до самого подъезда, лифта и входной двери его квартиры. топчется на пороге и смотрит куда-то под ноги, мысленно приготовившись к тому, что сейчас его отправят назад, скажут ехать домой и больше никогда здесь не появляться. — я просто хочу убедиться, что с тобой всё в порядке. — собственный голос звучит приглушённо, но ровно, в то время как чонгук неосознанно мнёт свою руку, немеющую от тупой боли. не помнит, как со всего размаху ударил кулаком в пол. словно приросший к одному месту, он продолжает стоять неподвижно, не в состоянии уйти прочь. ему невыносимо больно видеть чимина таким надломленным, и желание крепко обнять немеет на кончиках пальцев, потому что нельзя. только чон никогда не был правильным и послушным, и убегающие секунды отдаются в его голове всё более отчётливыми мыслями, раздумьями, стремительно обрастая утраченной решительностью, но это происходит ровно до того момента, пока наконец не раздаётся посаженный и слабый голос чимина, когда тот возвращает пиджак. — спасибо... спасибо за то, что появился в нужный момент. — с ключами в руках, блондин застревает на пороге, когда его опустошённый взгляд наполняется, цепляясь за корявые ссадины на руке чонгука. неопределённое подспудное чувство, слишком похожее на вину, давит просто невыносимо, заставляя вдруг осознать ответственность за младшего и за его дальнейшее будущее, ведь если прямо сейчас тот опять вспылит и вернётся, чтобы добить того мужчину, вся карьера чона может покатиться к чертям. — останься. больше не нужно рисковать и лезть на рожон. к тому же, надо обработать твою рану... но если тебе противно находиться со мной, я пойму. — не дождавшись ответа, которого боится прямо сейчас, со слабой настойчивостью чимин прихватывает чонгука за руку и тянет в квартиру. чонгук не верит в то, что слышит, потому что тихо прозвучавшая просьба остаться кажется нереальной. он тут же мчится навстречу, отчаянно и слепо цепляясь за протянутую руку, но потом со страхом осознаёт, что это происходит лишь в его голове — холодная ладонь касается его собственной, но чонгук всё ещё стоит на месте, не решаясь переступить порог распахнутой двери. несколько секунд смотрит неотрывно, сглатывая тяжёлый ком в горле — ощущение, будто в глотку залили раскалённое железо, сковывает каждую мышцу, не позволяя ничего произнести в ответ. но чон не выдерживает, когда едва кивает слабо и делает шаг, оказываясь в квартире чимина, где тепло, уютно и пахнет самим блондином. на мгновение сердце камнем катится куда-то вниз, и на краю подсознания всплывают ностальгические картинки, напоминая о том, как чонгук оказался тут впервые. он разувается в прихожей, цепляет свой пиджак на вешалку для верхней одежды и, ступая как-то осторожно, проходит вслед за чимином, который исчезает на пару минут, теряясь в глубине слабо освещённой квартиры. когда же тот возвращается с аптечкой в руках, чон смотрит несколько удивлённо. — просто позволь мне, ладно?.. ведь это я виноват. всё из-за меня. — расположившись на диване, чимин начинает доставать из аптечки всё необходимое, при этом на чонгука упрямо не смотрит, страшась напороться на непонимание в его глазах. — сядь, пожалуйста. — это не твоя вина. ты ни в чём не виноват, слышишь? — чон отвечает не сразу. решив не противиться, усаживается рядом и впервые за весь вечер позволяет себе задержать взгляд чуть дольше положенного, пока чимин прячет свои воспалённые от слёз глаза и упорно молчит о том, как болит ушибленная об стену спина. прикосновения блондина такие же мягкие, какими чонгук их запомнил, и кажется, чувствительность начинает возвращаться только сейчас, когда тупая боль в руке разливается в пальцах, в каждом суставе, однако это не сравнится с той степенью боли, что обрастает глубоко внутри. он всё ещё разозлён, обижен, но все эти спутанные чувства с лихвой перекрывает отчаяние, вызванное невозможностью отыскать такие необходимые сейчас слова, чтобы утешить, стать опорой и незаменимой поддержкой. смотрит на чимина пристально, пока тот бережно обрабатывает ссадины на костяшках пальцев, дует на раздражённую кожу, чтобы уменьшить боль. чонгук кусает собственные губы и едва сдерживается, чтобы не заговорить о тех ранах, вылечить которые вот так попросту невозможно, но в конце концов перехватывает руку чимина и мягко сжимает в своей ладони, склоняясь вперёд. вынуждает обратить на себя внимание. — эй, ну-ка посмотри на меня. всё будет хорошо, ладно? — голос чонгука тихий, но на удивление настойчивый и ровный, не оставляющий ни малейших сомнений в сказанных словах. он медлит немного, прежде чем подвигается ещё ближе и опускает другую ладонь на плечо блондина, едва поглаживая. — я такой эгоист, чимин… ты даже не можешь себе представить, какой. я так сильно испугался за тебя, и… знаешь, если бы я не оказался там сегодня, я бы никогда не смог простить себе этого. — взгляд невольно скользит вниз, по красивому, но такому измученному и растерянному лицу, когда чонгук замечает краснеющие пятна на изгибе шеи и такие же точно на кистях чимина, и очередной приступ злости одолевает с новой силой. он выдыхает медленно, шумно, прикрывая глаза и чувствуя, как отчётливо пульсирует кровь в висках. хочется вернуться назад и завершить начатое, растерзать того мудака самым изощрённым способом, и приходится приложить немало усилий, чтобы унять эти навязчивые мысли. — сейчас тебе не помешает горячая ванна. я побуду здесь, иди и ни о чём не думай. чимин машинально тянет рукава своей рубашки вниз, кивая в ответ смазано. прямо в этот момент он отчаянно желает поверить чонгуку и его «всё будет хорошо», жаждет забыть обо всём и особенно о вице-президенте, который ещё час назад силой прижимал к стене в тёмной комнате и пытался изнасиловать. от мыслей о том, что это могло случиться, если бы чонгук не подоспел на помощь, у чимина в груди намерзает арктический лёд, и какой-то животный страх вновь подступает к горлу. — ладно, тогда... располагайся. можешь приготовить себе что-нибудь поесть, или просто отдыхай, я не буду шуметь. — наспех доставая из шкафа первую попавшуюся одежду, блондин торопится уйти. чонгук выдыхает с каким-то вынужденным облегчением, когда остаётся один — нужно успокоиться, но сейчас это кажется трудно выполнимой задачей. усаживаясь удобнее, он съезжает по спинке дивана и, откинув назад отяжелевшую от навязчивых мыслей голову, прикрывает глаза, желая расслабиться хоть ненадолго. и без того расшатанная психика, измученная бессонными ночами и бесконечными терзаниями, не выдерживает пережитого потрясения, растрескивается, словно старая фаянсовая ваза, всё ближе подводя чонгука к опасной черте — сорвётся, но будет поздно. в черноте под закрытыми веками снова и снова появляются краснеющие на чиминовой коже пятна, которые уже завтра наверняка превратятся в лиловые синяки — картинки возникают с цикличностью зажёванной плёнки, и у чонгука сжимаются кулаки и зубы сводит от непреодолимой злости. он отчаянно пытается выбросить из головы все мысли об этом вечере, закрывается вовнутрь и делает глубокие вдохи-выдохи, теряясь во времени. в квартире тепло и уютно, и тишину нарушает лишь едва слышный шум воды, что доносится из ванной — даже при таких обстоятельствах чонгуку приятно находиться здесь. и когда после усиленных стараний поток мыслей таки поддаётся какому-то контролю, акцентируясь на пребывании в уютной гостиной, он чувствует, как его медленно отпускает. понемногу возвращаются воспоминания о поцелуе на этом самом диване, и где-то глубоко внутри становится так тепло, даже горячо, и сладкая боль саднит в грудине — безумно хочется поддаться ей. от размышлений отвлекает весьма неожиданный звонок в дверь, отчего чонгук буквально дёргается, усаживаясь ровно. незваные гости? звонок повторяется ещё раз, испытывая любопытство, которое, конечно же, оказывается сильнее, вынуждая чонгука подняться и тихонько подойти к домофону. сначала он топчется на месте, раздумывая, но потом таки нажимает на нужную кнопку, решив хотя бы посмотреть, кто пришёл. на пороге стоит незнакомый мужчина в очках, которого чон не видел ни разу. наверное, с его стороны весьма опрометчиво вести себя вот так, хозяйничая в чужой квартире, но чонгук долго не медлит, когда открывает дверь и недовольным вопрошающим взглядом окидывает стоящего на пороге незнакомца. тот, похоже, удивляется нешуточно, встретив совсем не того, на кого рассчитывал, тем не менее, реабилитируется достаточно быстро, растягивая на лице дежурную улыбку и представляясь редактором какого_то_там журнала — название тут же пролетает мимо чонгука, однако о жёлтой прессе он наслышан и так. журналист сходу начинает расспрашивать про чимина и на вопросы явно не скупится, выстреливая их один за другим. чон молча слушает целую минуту, но когда незнакомец совсем смелеет и вдруг пытается заглянуть в квартиру сквозь щель приоткрытой двери, его подбрасывает на месте и со словами «убирайся отсюда» чонгук быстро выходит на лестничную клетку, преграждая путь и отталкивая журналиста плечом. мужчина, стушевавшись лишь на пару секунд, резво поправляет свои очки и улыбается в ответ, явно не намереваясь отступать так легко — умело переводит тему на чонгука, без страха высказывая предположения о новых романтических отношениях чимина, при чём делая это совсем не в лестной форме. чонгук старается. очень старается, сдерживая себя, чтобы не затрамбовать очки в ехидно усмехающуюся физиономию, но затем резко делает выпад вперёд. хватает репортёра за шиворот и бесцеремонно тащит к лифту, пока тот тщетно брыкается и пытается высвободиться, не скупясь на угрозы. изо всей силы давит на кнопку вызова и, когда лифт поднимается, услужливо распахивая двери, чонгук буквально заталкивает мужчину внутрь и обещает спустить с лестницы в следующий раз, если тот только посмеет сунуться сюда снова. убедившись, что лифт поехал вниз, он торопливо возвращается в квартиру — очень вовремя, потому что спустя пару минут, за которые чон успевает немного отдышаться, чимин выходит из ванной и окликает его, вызывая толику удивления. — чонгук, ванная свободна. извини, что так долго. я оставил сменную одежду рядом с чистыми полотенцами. — в широких домашних брюках и уже привычном для чонгука безразмерном свитере, чимин появляется в гостиной с полотенцем на голове, вяло взъерошивая свои влажные волосы. — сменная одежда? а, да… спасибо. — чонгук как-то нерешительно направляется в сторону ванной, задерживаясь возле чимина и глядя на него с неподдельной осторожностью, будто боясь моргнуть лишний раз и тем самым причинить лишнюю боль. у чимина глаза красные и припухшие. внутри чонгука до осязаемой дрожи на кончиках пальцев с новой силой разгорается желание быть рядом, обнять крепко и не отпускать ни под каким предлогом, но он лишь говорит, что справится быстро, и идёт в душ. находиться в ванной чимина до невозможности странно и даже волнительно, и сначала чонгук теряется от нерешительности. чётко проведённая самим чимином черта и их расставание стали предельно ясным поводом держаться на расстоянии, но теперь чонгук у него дома, собирается остаться на ночь, и мысль об этом сбивает с толку. он встряхивает головой, раздеваясь так торопливо, словно боится передумать и просто сбежать от себя и своих желаний. в конце концов, пытается успокоиться мыслями о назойливом репортёре, который может вернуться, и делает из этого предлог, чтобы остаться — умолчать об этом происшествии, но позволить себе побыть рядом с чимином хотя бы так, хотя бы сегодня. чонгук моется быстро, но с особенным наслаждением смывая пенистый гель для душа и впитывая сладкий запах каждой клеточкой собственной кожи, ведь так пахнет чимин, и эта маленькая возможность стать чуточку ближе к нему впервые за вечер вызывает едва уловимую улыбку, которая обретает более ровный контур, стоит чонгуку надеть так услужливо приготовленные вещи. футболка приятно липнет к влажному распаренному телу и кажется невозможно мягкой на ощупь, как и штаны, которые на удивление почти подходят по размеру, только в бёдрах узковаты немного. от осознания того, что это одежда чимина, сердце трепыхается, и чонгук даже не сразу замечает кровоточащие ранки на своей руке. в ду́ше он совершенно позабыл об осторожности, и от горячей воды кожа размякла и пластырь раскис, однако чон старательно пытается прилепить его на место, пока идёт обратно в гостиную и тихонько зовёт чимина прежде, чем находит его светлую макушку над спинкой дивана. тут же невольно притормаживает, явно не желая тревожить блондина и отвлекать от глубоких раздумий. звук включенного телевизора заглушает, но чонгук хорошо слышит, что на телефоне чимина играет какая-то песня — прислушивается, тихонько делая ещё пару неторопливых шагов в его сторону, а затем замирает, потому что его хён вдруг оборачивается, замечая, что за ним наблюдают. — спасибо за одежду. и за ванную тоже. и вообще за то, что позволил остаться. — чонгук звучит неловко, чувствуя себя совершенно не к месту, но всё же подходит, присаживаясь в углу дивана и ладонью приглаживая назад влажные после душа волосы. несколько мгновений смотрит на красивую чашку, что стоит на низеньком кофейном столике, разнося по всей комнате приятный аромат чая, а затем переводит взгляд на маленькие ладошки чимина, сжимающие точно такую же чашку. — я приготовил чай, но он наверное уже остыл. — сейчас блондин выглядит так уютно, так мягко и совсем по-домашнему, под стать этой квартире, тоже светлой и уютной. чонгук отчаянно сильно хочет его обнять, но вместо этого тянет руку к чашке, чтобы затем сделать пару глотков душистого чая, облокотившись на мягкую спинку дивана. ненавязчивый звуковой фон телевизора не даёт воцариться угнетающей тишине, и это воодушевляет немного, позволяя приглушить все ненужные мысли. чонгук понимает, что сейчас должен очень сильно постараться, потому что ни черта чимин не уютный и не домашний — разбитый вдребезги, только собирать по кусочкам и склеивать, но знал бы чонгук, как это сделать. припухшие, опустошённые глаза невозможно игнорировать, и каждый жест миниатюрных пальцев, цепляющихся за спасительное тепло чашки с чаем — словно наждачной бумагой по оголившимся нервам. на языке приятно растекается привкус мелиссы (кажется), но чон чувствует, что так в нём расползается отчаяние, пришедшее на смену едва поддающейся контролю всепоглощающей злости — крепкая горечь оседает тяжёлым послевкусием. хочется вычленить из своей головы весь прошедший вечер, но до невозможности странное ощущение двоякости не позволяет сделать этого, ведь именно из-за таких ужасных событий чонгук оказался здесь, в квартире чимина, с ним рядом, и эта слишком долгожданная возможность встречи просто переполняет изнутри трепетным чувством привязанности — чонгук и не знал, что может вот так. будто не было никакого расставания, и сердце, раскисшее под проливным дождём и разбитое об мокрый асфальт всегда заходилось волнительно, когда глаза с теплотой и нежностью обрамляли взглядом высветленные пряди волос, так похожие на звёздное сияние. — тебе нужно постараться уснуть. — после долгих неразговорчивых минут и бесцельного наблюдения за тем, что происходит на экране телевизора, чон первым нарушает молчание, когда тихонько ставит на столик пустую чашку и накрывает ладонями свои колени. на мгновение он задумывается, будто тщательно подбирает слова, поочерёдно подставляя их в разные вариации того, о чём хочется сказать, но одёргивает себя раз за разом и на чимина старается не смотреть. только взгляд неизменно и против воли тянется в его сторону и, в конце концов, чонгук не выдерживает. — можно мне лечь с тобой?.. — своим ненавязчиво прозвучавшим вопросом он опасается причинить чимину какой-то дискомфорт, боится, что от одних лишь слов тому может быть неприятно или больно, поэтому даже за руку взять не решается, покорно ожидая ответа. — да. конечно можно. я... пойду помою чашки и постелю нам. — наивно пытаясь скрыть волнение то ли от чонгука, то ли от себя самого, чимин делает его ещё более очевидным, когда торопится сбежать с разносом в кухню. собственные мысли, осторожные и пугливые, вдруг обрели очертания в вопросе младшего, и блондин поверить в это может едва ли. чонгуку чудится, что способность звукового восприятия сейчас его явно подводит, переплетаясь с навязчивыми галлюцинациями воспалённого разума, ведь вопреки всем опасениям чимин вдруг отвечает согласием, легко позволяя лечь спать рядом. кажется, не задумывается даже. так долгожданно, волнительно и вместе с тем очень странно — учитывая сложившиеся обстоятельства, чон боится и не позволяет себе радоваться даже этому мимолётному мгновению. трепетное чувство он запирает в своих ладонях, когда сжимает их сильно и невольно трёт пальцы, оставаясь сидеть на диване, пока чимин возится в кухне с чашками, а затем идёт в спальню, чтобы расстелить кровать. чонгук в нерешительности выжидает несколько минут, прежде чем клацнуть на пульте нужную кнопку, выключив телевизор, и пойти следом. это первый и, возможно, уже единственный раз, когда он имеет возможность оказаться в спальне блондина. не лишённым живого интереса взглядом окинуть каждую деталь интерьера, проскользив по ровным поверхностям и мягко очертив каждый угол с особенной любовью, невольно представив себя частью всего этого. чонгук готов оставаться здесь даже незаметной пылинкой, и когда не находит и намёка на беспорядок, немного огорчается, переключаясь обратно и возвращаясь в реальность. неторопливо подходит к кровати, мнётся пару мгновений, но потом таки осторожно поднимает край одеяла и укладывается рядом с чимином, кажется, даже забывая дышать, будто впервые они так близко друг к другу. воспоминания о японии — сладкий летаргический сон, и чонгук так отчаянно пытается не впасть в него вновь, блокирует доступ к памяти и выдыхает неслышно, стараясь расслабиться и отвлечься. на чимина не смотрит, неподвижно лежит на спине, вперив взгляд в потолок и думая о том, какая же удивительно мягкая у него кровать, и ощущение такое, будто упал на пушистое облако. засыпать здесь должно быть приятно. только вот сонливость не приходит совершенно, подсознание не успокаивается, снова и снова возвращая чонгука на несколько часов назад и заставляя анализировать, сопоставлять, размышлять. он не знает, сколько времени лежит вот так, даже не сомкнув глаза. из зациклившихся мыслей выдёргивает чимин, который начинает ворочаться во сне — сначала немного, словно пытаясь улечься удобнее, но потом чонгук слышит, как тот что-то невнятно бормочет и дышит так тяжело и рвано, выпуская из груди больные всхлипы. долго не думая, он подвигается ближе и осторожно поворачивает блондина к себе лицом, обнимает за плечи, чтобы выхватить из плена ночных кошмаров, бережно укрывает одеялом. — проснись, чимин. тшш… всё хорошо. иди сюда, иди. — шепчет над ухом свою мантру, гладит ладонью по волосам и укачивает как ребёнка, прижимая к себе. у чонгука сердце немеет от боли, потому что слишком нестерпимо чувствовать, как тело в его объятиях становится таким маленьким и непрочным, содрогается и истончается от расплескавшегося под сомкнутыми веками яда страшных иллюзий. больше всего на свете сейчас чон хочет забрать все плохие воспоминания чимина, но всё, что он может — лежать так всю ночь, мучаясь от тупого бессилия. в полумраке комнаты на бледном лице блестят дорожки от слёз, и он едва сдерживается, чтобы не сцеловать эту солёную влагу губами, лишь осторожно смахивает слёзы большим пальцем и гладит по щеке. — чонгук, — хрупкий, как апрельский снег, чимин слабо дрожит, когда холодной ладошкой накрывает руку младшего, но не отстраняет, а прижимает к своей щеке, выдыхая рваные ошмётки отупелого полусна. просыпается окончательно. — прости меня, это я во всём виноват. я причинил тебе столько боли, втянул в неприятности... мне так жаль. — сбивчивые фразы полосуют собственное сердце точно колючая металлическая крошка, и в эти мгновения катастрофического бессилия чимину всерьёз кажется, что он вот-вот замёрзнет насмерть, если не прижмётся ближе, и он прижимается, тычется лицом куда-то в грудь чонгука, всхлипывая. — прости, пожалуйста, я ужасный эгоист, но я соскучился по тебе невыносимо... можно поспать с тобой вот так?.. можно. конечно можно. чонгук жизнью своей готов расплатиться, лишь бы только чимин повторил всё ещё раз, сказал, как сильно скучал, ведь для него самого время разлуки тянулось мучительной вечностью, и теперь, крепче обнимая своего упрямого хёна, чон выплёскивает накопившуюся нежность и обесценивает все бессонные ночи. пережитая агония одиночества стоит того, чтобы в конце оказаться здесь, прижимать к себе чимина и защищать его от всего чёртового мира. — ты ни в чём не виноват, не думай так. всё будет хорошо. я люблю тебя, слышишь? — откровение о вечном теплится на губах, чонгук смазано целует в светлую макушку, на миг ощущая себя целостным, неделимым, словно после долгих скитаний наконец-то нашёл путь домой. он не ждёт ответа, но сердце волнительно щемит в груди, когда чимин обмякает в его руках и жмётся ещё ближе, обнимая, и маленькая ладонь на собственной спине ощущается красноречивее всяких слов.
