Тёмный Валентин

Гермиона толкнула портрет Полной Дамы и шагнула в гостиную Гриффиндора. Тепло камина ударило в лицо, привычный уют комнаты показался чужим после всего, что случилось. Но ещё чужие были лица, устремившиеся на неё. Гарри и Рон сидели у камина. При её появлении оба вскочили. — Гермиона! — Гарри рванул к ней, но замер на полпути, увидев её лицо. — Ты... ты как? — Где ты была?! — Рон подлетел следом, красный, взбудораженный, сжимая кулаки. — Мы тут с ума сходили, обыскали всё, авроры, Снейп, Дамблдор — а ты, оказывается, просто отдыхала с этим... с этим ублюдком?! — Рон, — начала Гермиона устало, — дай мне объяснить... — Объяснить?! — взорвался он. — Ты четыре дня пропадала! Мы думали, тебя убили! А ты... ты трахалась с Малфоем?! Да ещё и прикрываешь его на допросе?! Весь Хогвартс уже знает! Гарри положил руку ему на плечо, пытаясь осадить, но Рон сбросил её. — Нет, Гарри, пусть она скажет! Пусть объяснит, как так вышло, что наша лучшая подруга, гриффиндорка, — покрывает слизеринского гада, который всю жизнь называл её грязнокровкой! Гермиона смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает злость. Усталость, страх, боль — всё смешалось в тугой комок. — Ты ничего не знаешь, — сказала она тихо, но твёрдо. — Ты не был там. Ты не видел, что было. — А что было? — Рон шагнул вплотную, нависая над ней. — Он тебя трахнул, и ты втюрилась? Это называется стокгольмский синдром, Гермиона! Ты жертва, а ведёшь себя как... — Как кто? — перебила она, и в голосе её зазвенела сталь. — Как человек, который сам решает, что чувствовать? Ты бы хотел, чтобы я сказала аврорам: да, он меня изнасиловал, посадите его навсегда? Ты бы этого хотел, Рон? — Я хочу, чтобы ты была в безопасности! — рявкнул он. — А не с тем, кто... — Со мной всё в порядке! — выкрикнула Гермиона, и слёзы брызнули из глаз. — Впервые за долгое время — в порядке! Я знаю, вы не понимаете, я сама не понимаю, но... но это моя жизнь. И я не позволю вам решать за меня, что правильно, а что нет. Гарри молчал, переводя взгляд с одного на другого. В его глазах читалась боль — за них обоих. — Гермиона, — начал он мягко, — мы просто волновались. Ты пропала, мы искали тебя, а теперь... теперь ты защищаешь Малфоя. Того, кто называл тебя грязнокровкой. Того, чей отец — Пожиратель. Ты понимаешь, как это выглядит? — Я понимаю только одно, — ответила она, вытирая слёзы. — Что вы — мои друзья. И я люблю вас. Но если вы не можете принять мой выбор — значит, вы не такие друзья, какими я вас считала. Рон дёрнулся, как от пощёчины. — Ты выбираешь его? — прошептал он. — После всего, что было? После всего, что он сделал? — Я выбираю себя, — сказала Гермиона. — И то, что я чувствую. А чувствую я... что он мне не безразличен. И я не знаю, любовь это или безумие. Но это моё. Она развернулась и пошла к лестнице в спальни. У самой двери остановилась, бросила через плечо: — Суд через два дня. Я буду там. И скажу то, что считаю нужным. А вы... делайте, что хотите. И скрылась за дверью, оставив их стоять в тишине, нарушаемой только треском поленьев в камине. Рон опустился на диван, закрыл лицо руками. — Что с ней? — прошептал он глухо. Гарри сел рядом, положил руку ему на плечо. — Не знаю, — ответил он тихо. — Но, кажется, мы её теряем. Наверху, в спальне девочек, Гермиона уткнулась лицом в подушку и дала волю слезам. Потому что всё было слишком сложно. Потому что она не знала, права ли. Потому что боялась, что друзья никогда её не поймут. Но в глубине души, там, где жила надежда, теплилась мысль: через два дня она увидит его. И скажет то, что должна.

***

Ветреная башня встретила Гермиону привычным завыванием сквозняков и холодом, пробирающим до костей. Ночь укрыла Хогвартс непроглядной тьмой — луна спряталась за тучи, и только редкие звёзды мерцали в разрывах облаков. Внизу, в замке, уже давно погасли все огни, только факелы изредка вспыхивали в коридорах, но сюда, на высоту, их свет не добирался. Гермиона закуталась плотнее в мантию, поднялась по последним ступеням и толкнула дверь. Она знала это место — иногда сюда приходили слизеринцы, чтобы покурить втихаря, спрятавшись от Филча. Здесь часто сидели Блейз и Тео, но сегодня их не было, да и ей нужно было побыть одной. Подальше от Гарри и Рона, от их осуждающих взглядов, от тяжёлой тишины гостиной. Внутри было темно. Только слабый силуэт у проёма окна выдавал чьё-то присутствие. Гермиона замерла на пороге, вглядываясь. — Кто здесь? — спросила она тихо. Фигура обернулась. В полумраке блеснули глаза — тёмные, злые, заплаканные. — А ты не ждала меня, да, Грейнджер? — раздался знакомый голос. Пэнси. Гермиона напряглась. Последний человек, которого она хотела бы видеть сейчас. — Паркинсон, — холодно произнесла она. — Что ты здесь делаешь? — То же, что и ты. — Пэнси отвернулась к окну, глядя в ночную тьму. — Думаю о том, как всё пошло не так. Гермиона помолчала, потом шагнула внутрь, прислонилась к стене неподалёку. Уходить не хотелось — усталость брала своё, а идти искать другое место не было сил. — О чём именно? — спросила она без интереса, скорее для поддержания разговора. Пэнси хмыкнула. — Не притворяйся, что тебе интересно. Ты меня ненавидишь. Я тебя — тем более. — Тогда зачем ты здесь? — Затем, что это единственное место, где меня никто не ищет, — огрызнулась Пэнси. — Забини и Нотт теперь на меня смотреть не могут. Драко... — голос её дрогнул. — Драко в Азкабане из-за меня. Мои так называемые подруги шепчутся за спиной. А ты, — она резко повернулась, — ты сидишь тут и строишь из себя невинную жертву, хотя сама трахалась с ним и теперь его покрываешь. Гермиона выпрямилась. Внутри вспыхнула злость. — Я не строю из себя жертву. И это не твоё дело, что у нас с Драко было. — Не моё? — Пэнси шагнула к ней, глаза её горели в темноте. — Я любила его шесть лет, Грейнджер. Шесть лет! А он даже не смотрел в мою сторону. Думал, я не замечаю? Думал, я не видела, как он на тебя пялится на уроках, как провожает взглядом в коридорах? Я всё видела. Я просто надеялась, что это пройдёт. Что он образумится. А он... он украл тебя. Напоил зельями. Держал в подземелье. И ты теперь говоришь, что это было обоюдно? Гермиона сжала кулаки. — А ты думаешь, я хотела этого? — выкрикнула она. — Думаешь, я мечтала влюбиться в человека, который ненавидел меня всю жизнь? Думаешь, мне легко? Я сама не понимаю, что со мной происходит! Но когда он смотрит на меня... когда говорит моё имя... я чувствую такое, чего никогда не чувствовала ни с кем. И да, это безумие. Но это моё безумие. Пэнси смотрела на неё, и в глазах её плескалась смесь ненависти и... боли? Понимания? — Значит, ты его правда любишь, — выдохнула она тихо. — Как же это... глупо. — Знаю, — усмехнулась Гермиона горько. — Глупо, больно, неправильно. Но я ничего не могу с собой поделать. Повисла тишина. Только ветер завывал в проёмах, трепал волосы, заставлял мантии хлопать. — Я не хотела, чтобы его забрали, — вдруг сказала Пэнси, отворачиваясь. Голос её сел, стал хриплым. — Я просто... я хотела, чтобы он посмотрел на меня. Хотя бы раз. Чтобы понял, что я рядом. А когда узнала, что он с тобой... я озверела. И наговорила аврорам. Думала, его просто допросят, может накажут, но не... — Не в Азкабан, — закончила Гермиона. — Да. — Пэнси всхлипнула. — Я дура. Я всё испортила. Гермиона смотрела на её сгорбленную спину, на дрожащие плечи, и вдруг поняла: они обе несчастны. Обе любят одного человека. Обе сделали ошибки. — Зачем ты мне это говоришь? — спросила она тихо. — Не знаю. — Пэнси обернулась, вытирая слёзы. — Может затем, что ты единственная, кто поймёт. Ты тоже его любишь. Тоже готова на всё. И ты, в отличие от моих подруг, не будешь врать мне в лицо. Гермиона молчала. Потом шагнула ближе, встала рядом, глядя в тёмное небо. — Через два дня суд, — сказала она. — Я буду говорить правду. Всю, как есть. Если его отпустят... не знаю, что будет дальше. — А если нет? — тихо спросила Пэнси. Гермиона вздохнула. — Тогда я поеду за ним. В Азкабан. Буду добиваться пересмотра. Сделаю всё, что смогу. Пэнси усмехнулась сквозь слёзы. — С ума сойти. Грейнджер и Малфой. Кто бы мог подумать. — Жизнь полна сюрпризов, — грустно улыбнулась Гермиона. Они стояли рядом, две заклятые враги, объединённые общей болью. Ветер завывал, звёзды мерцали, а где-то в глубине замка часы пробили полночь. — Знаешь, — сказала вдруг Пэнси, — если он выйдет... я не буду мешать. Заслужила. Гермиона повернулась к ней. — Спасибо. — Не за что. — Пэнси вытерла слёзы окончательно, поправила мантию. — Но если ты сделаешь ему больно — я тебя убью. Честное слизеринское. — Договорились, — кивнула Гермиона. Пэнси пошла к выходу, но у двери остановилась. — Грейнджер... удачи на суде. — Тебе тоже, Паркинсон. Справиться с собой. Дверь закрылась. Гермиона осталась одна, глядя на звёзды и думая о том, что завтра будет новый день. А послезавтра — суд. И, может быть, свобода для того, кого она никак не ожидала полюбить.

***

Верховный судья опустил молоток, и эхо удара разнеслось под высокими сводами, заглушая последние шёпотки зрителей. Гермиона сидела на скамье, вцепившись пальцами в деревянный поручень так, что костяшки побелели. Рядом, на скамье подсудимых, стоял Драко — бледный, с каменным лицом, только желваки ходили на скулах. — Драко Люциус Малфой, — голос судьи звучал глухо, как погребальный звон, — вы признаны виновным в похищении человека, незаконном лишении свободы, краже магических зелий и их применении против воли потерпевшей. С учётом смягчающих обстоятельств, а именно отсутствия физического насилия и показаний мисс Грейнджер, суд приговаривает вас к трём годам заключения в Азкабане. Три года. Гермиона зажмурилась. Три года в этом ледяном аду, среди дементоров, во тьме и холоде. Три года без солнца, без нормальной еды, без надежды. Она хотела закричать, вскочить, потребовать пересмотра — но язык прилип к нёбу, а тело стало ватным. Драко обернулся. На одно мгновение их взгляды встретились. В серых глазах не было злости, не было отчаяния — только какая-то странная, горькая благодарность. Или прощание. Авторы взяли его под руки и повели к выходу. Он не сопротивлялся. Только у самой двери обернулся ещё раз — уже не на неё, а куда-то в сторону, словно боялся, что не выдержит, если увидит её лицо ещё раз. Дверь закрылась. Гермиона выдохнула. И вдруг поняла, что по щекам текут слёзы.

***

Прошла неделя. Гермиона сидела в библиотеке, уткнувшись в книгу по трансфигурации, но строчки плыли перед глазами. Перед ней на столе лежал чистый лист пергамента и перо. Она смотрела на них уже полчаса, может, больше. Написать ему. Просто несколько слов. "Как ты?", "Держись", "Я помню". Что-нибудь. Она взяла перо, обмакнула в чернила, вывела: "Драко..." И замерла. В голове зазвучал голос — не его, а какой-то чужой, холодный, рассудочный. Тот самый, который помогал ей выживать все эти годы. Это синдром, Гермиона. Стокгольмский синдром. Ты привязалась к своему похитителю. Ты защищала его в суде, ты плачешь по ночам, ты хочешь писать ему — потому что твоя психика сломалась. Потому что он сломал тебя. Она смотрела на буквы, расплывающиеся перед глазами. А если это не синдром? Если это правда? Какая разница? — ответил внутренний голос жёстко. — Он преступник. Он украл тебя. Он поил тебя зельями. Он пользовался тобой. Ты не можешь любить такого человека. Это ненормально. Гермиона зажмурилась, сжала перо так, что оно хрустнуло. Она вспомнила его руки, гладящие её по волосам после всего. Его шёпот "моя". Его глаза, когда он смотрел на неё у окна перед судом. И как он поцеловал её в макушку, сказав: "Что бы ни случилось, я не пожалел". Это ложь, — шептал внутренний голос. — Это манипуляция. Ты жертва. Она разжала пальцы, посмотрела на сломанное перо, на букву "Д", которую успела вывести. Потом медленно, аккуратно сложила лист пополам. Ещё раз. И ещё. И разорвала. Клочки бумаги упали на пол белыми хлопьями. — Это просто синдром, — прошептала она в пустоту библиотеки. — Я справлюсь. Я сильная. Но когда она выходила из библиотеки, в груди что-то саднило так, будто оттуда вырвали кусок живой плоти.

***

В Азкабане, в ледяной камере, Драко сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Дементоры выли за дверью, высасывая последние крохи тепла, но он держался. Держался, потому что в голове звучал её голос. Он не ждал писем. Знал, что не дождётся. Знал, что она слишком умная, чтобы связать свою жизнь с ним. Знал — и всё равно надеялся. На что? На чудо? На то, что она придёт? Он усмехнулся в темноте. — Синдром, Грейнджер, — прошептал он одними губами. — У нас обоих синдром. Где-то далеко, в Хогвартсе, Гермиона лежала в постели и смотрела в потолок, считая дни до того момента, когда, возможно, научится не думать о нём. Три года. Это всего три года. Или целая вечность.