Глава 2. Апостол Марк
16 января 2021 г., 01:02
Когда теряет равновесие твоё сознание усталое, когда ступеньки этой лестницы уходят из-под ног, как палуба, когда плюёт на человечество твоё ночное одиночество, — ты можешь размышлять о вечности и сомневаться в непорочности идей, гипотез, восприятия произведения искусства, и — кстати — самого зачатия Мадонной сына Иисуса. Но лучше поклоняться данности с глубокими её могилами, которые потом, за давностью, покажутся такими милыми. И.Бродский
Этой ночью Марк вынужден был примерить на себя роль, которую избегал всю сознательную жизнь, — отца. У него было два младших на пятнадцать лет брата-близнеца и еще сестра, которая появилась, когда парень шел на первый курс ВУЗа. Родители на этот счет постоянно шутили, что просто не хотели терять бесплатные обеды в школе, да и вообще статус льготников по многодетности, вот только Марк не разделял их веселья. Он не ревновал родителей к мелким, он был для этого достаточно зрел, как по возрасту, так и по складу ума, — его бесило их поведение: до года пацаны орали, требуя материнскую титьку, потом орали, привлекая внимание родителей, сосредоточившихся на старшем сыне, идущем в выпускной класс, потом орали за компанию с новорожденной принцессой. Таким образом, Марк весь конец своей юности и начало молодости провел в детских соплях, подгузниках, погремушках, мягких игрушках, сосках, колясках и прогулках. И это притом, что он не был ни матерью, ни отцом. Практически сразу после появления близнецов Марк начал прикидывать размеры грядущего пиздеца и понял, что надо сваливать и чем раньше, тем лучше. Катализатором этого процесса стало объявление на щитке возле подъезда, где предлагалась вакансия промоутера. Ему уже было 16, да и график работы абсолютно устраивал парня — проблема состояла разве что в точке зрения родителей на начало заработной деятельности в «столь раннем возрасте». Мать была уверена, что это отвлекает от учебы, да и явно лишние руки внутри семьи не помешали бы: пусть мать и была в декретном отпуске, однако она была одна, а детей в два раза больше, поэтому она настоятельно просила старшего сына помогать по мере возможностей. С 16 лет Марк начал работать. С этих же лет он заделался патологическим вруном. Не только перед родителями, но и перед законом. Говоря родителям, что уходит на занятия, посвященные подготовке к сдаче экзаменов, он шел на улицу раздавать флаеры. Он не был официально трудоустроен, потому что на это несовершеннолетнему требовалось разрешение обоих законных представителей, коего, как он считал, ему не добиться от своих. Рабочие руки, говоря начистоту, нужны везде, даже в раздаче листовок. Марк понимал, что его жестко имеют в отношении денег, однако те, какие-никакие, в итоге доходили до него в сложенном пополам виде. До сих пор парень не мог понять, зачем он на это согласился: ради ли экстрима — ведь ты такой весь «вне закона», но это надуманное оправдание, да и не в характере Марка, скорее ему банально не хотелось быть дома в тот период. Безусловно, сейчас он осознавал все малодушие своего решения: сбагрить одновременно двух крохотных, но требовательных существ на плечи пускай и ничуть не старой — матери тогда было тридцать пять — однако отвыкшей что ли от этого женщине. Впоследствии она признавалась, что эти близнецы в вопросе ухода за ними были для нее, как первенцы. Однако через какое-то время пришло осознание, что на раздаче листиков, большинство из которых летит в урну за углом, далеко не уехать (в прямом смысле этого слова). Поэтому в голову тогда уже десятиклассника, нарастившего определенную мышечную массу, пришла охерительная идея — расфасовка товаров. Та же схема, хоть и оклад побольше (вероятнее всего, в силу инфляции, но парня тогда это не напрягало — главное, что деньги были), плюс, возможность подкачаться. Оглядываясь, Марк думал о том, почему тогда не обсудил все с родителями, однако затем в его голове «вьетнамским флешбеком» всплывал издерганный вид матери и нервозность отца — это как раз был кризис 2014. Тогда он снова тупо слился, испугавшись взрослого разговора и ответственности. Но в тот год сокращения коснулись не только зарегистрированных рабочих: ожидаемо, в первую очередь уволили «подпольных». Парня выкинули, естественно без каких-либо выплат. Тогда Марк решил работать с компа дома: близнецы к тому моменту начали воспринимать закрытую дверь в комнату брата как знак «не трогать», наушники были волшебным спасением от их визгов, а окошко в мониторе не вызывало подозрений, ведь «новый век, новые люди, новые методы обучения — все задания в Интернетах». Марк удаленно работал «менеджером»: контролировал регистрации клиентов компании, заполнял электронные журналы, отвечал на запросы по электронной почте… И было вроде даже нормально: зарплату он получал приличную для своего положения, хоть и черную, чаще стал бывать дома, что радовало родителей и как-то облегчало душу самого парня; помимо работы он смог заняться учебой, подтянув оценки к концу года, что позволило получить достойный аттестат, и подготовкой к экзаменам, которые в итоге сдал намного лучше, чем ожидал. Именно после того, как Марк увидел свои результаты и осознал, какие возможности перед ним открываются, он решил, что как только появится протокол зачисления, он поговорит с родителями о переезде и самостоятельном проживании. Тогда, как он подсчитал, его сбережений могло вполне хватить на несколько месяцев самостоятельной оплаты жилища. Он собирался придерживаться следующей тактики: 5 августа, когда на сайте института появятся фамилии зачисленных на первый курс, он предложит родителям отпраздновать начало «нового этапа в своей жизни». По плану Марка последнее словосочетание должно было плавно подвести к теме переезда: он хотел сказать, что присмотрел жилье, где смог бы жить отдельно, чтобы ни ему не мешали сконцентрироваться на учебе, ни он не отвлекал родителей от заботы о новом члене семьи. Если бы зашел разговор, он бы сказал и откуда у него взялись средства на удовлетворение своей идеи, но сам он обнажать подноготную не желал. Однако, как это чаще всего случается, все обломилось, так и не начавшись. Марк помнил то чувство, с которым проснулся в ясный день последнего летнего месяца: все дребезжало внутри, но не от осознания, что начинается новая глава его жизни, содержание которой он может только угадывать, а от осознания, что настал день «Х», который решит, пропадут пропадом или оправдаются все его старания, когда вскроется вся его ложь… Больше всего, конечно, он боялся реакции родителей, поэтому старался не только предсказать ее, но и продумать план действий на любой из возможных вариантов развития событий. Но, как выяснилось впоследствии, ни одно из опасений молодого человека не сбылось, как и не сбылось самого разговора. Марк как в замедленной съемке помнил те считанные минуты, что разделили тот вечер на «до» и «после»: он снимает с пробки шампанского проволочную уздечку, пока отец, открыв мамин любимый гранатовый сок, наливает тот в ее стакан…бокалы, предназначающиеся для шампанского, стоящие перед отцом и сыном пока пусты…хлопок, и пена вперемешку с игристым вином стремится вылиться наружу…мать вскрикивает, реагируя на резкий звук, и кладет руку на живот, защищая малышку внутри, но затем начинает смеяться…однако пока шампанское неистово хлещет из горла, а отец больше занят тем, что подставляет под поток бокалы, певучий смех сменяется изумленным вздохом… Марк с отцом синхронно глядят на женщину, держащуюся за живот уже двумя руками и глядящую на мужа…отец тогда, позабыв о застолье, лишь прошептал: «Началось». Да, в тот вечер Марк осознал, насколько жизнь редкостная сука. Конечно, можно было бы сказать, что она уберегла его от возможных разборок с родителями, поставив на вечер планировавшегося разговора материнские роды, но Марк корил ее за то, что она даже не дала ему шанс. Зато дала чудесную сестренку, родившуюся ночью шестого августа. Когда Марк через пять дней привез братьев в роддом, чтобы всей семьей встретить мать с новорожденной сестрой, он сперва не узнал в женщине, вышедшей к ним, свою маму — она словно помолодела, да и взгляд у нее был какой-то…неописуемый, будто она только вернулась из другой галактики. В руках она держала небольшой розовый сверток, откуда на гостей смотрело румяное, сморщенное личико. Марк влюбился в нее с первого взгляда. Такое чистое, невинное, немощное создание, которое страшно было брать на руки из-за боязни навредить неловким движением, нарушить это совершенство. Крохотный комочек жизни, который родился из одной клетки — это ли не чудо. И Марк смотрел заворожено на то, как мать и отец трепетали над ним, как братья совали свои одинаковые любопытные носы в ее «кокон», и дивился величию природы, придумавшей…это. Сказать, что тогда он позабыл обо всех своих эгоистичных желаниях, мечтах об уединении как о чем-то ничуть не значительном, настолько далеком и ненужном — ничего не сказать, потому что видел он только того, воспринимаемого им как истинное волшебство младенца на руках у матери. Поначалу было даже интересно: малюсенькое существо, боящееся себя самого, что уж говорить об окружающих, смотрящее на Марка своими огромными молочного цвета глазами, словно задавая многочисленные немые вопросы, о которых парень мог только догадываться. Он как-то пропустил этот момент с близнецами, а может и не помнил просто, хотя, кажется, такое невозможно забыть. Но тогда, ему хотелось просто смотреть на эту девочку, к присутствию в своей семье которой он вроде был готов, но, как оказалось, совершенно не ожидал появления ее в своей жизни. Однако затем, как это всегда бывает, начались трудности. Вероника — как назвали ребенка — очень тяжело привыкала к новым условиям существования. Поэтому дни, сопряженные с младенческим криком и хлопотами вокруг его источника родителей, Марк стремился проводить вне дома, вплоть до того, что просто качался на качелях во дворе, а ночи, тоже не отличавшиеся спокойствием, проводил в полудреме. Иронично, что самым быстрым способом утихомирить дитя, было положить ее животом вниз на сложенные руки старшего брата. Видимо площадь поверхности и объем его предплечий идеально удовлетворяли требованиям малышки, поэтому та быстро засыпала в позе ленивца… Но даже столь умильный факт не отменял того, что Марка трясло как внешне, так и внутренне, когда он слышал детский плач — притом это начало распространяться и на чужих детей: идя мимо площадки, где резвились ребятишки разных возрастов, парень спешил либо вдеть наушники в уши, либо максимально углубиться в свои мысли, чтобы крик, который непременно слышался со стороны горок и качелей, не вывел его из себя прямо на улице. Пытаясь найти в первую очередь внутреннее успокоение и дать мозгу и организму в целом отдохнуть, Марк снова взялся за работу. На этот раз он руководствовался не столько желанием накопить на переезд, сколько сбежать из дома вообще. Для этой цели работа бариста в Старбаксе подошла наилучшим образом: гибкий график, плотная занятость, хорошая ставка. Он за ночь проштудировал пособие, скоро натаскался делать напитки, так же оперативно приручил кассовый аппарат и натренировался писать навису на стаканчиках так, что это можно было РАЗОБРАТЬ. Он брал дополнительные часы, помогая коллегам и другим новичкам, преуспевающим меньше, иногда оставался в кофейне в качестве гостя, и вся ради того, чтобы насильно отвлечь мозг от звука младенческого визга, будто записанного на подкорку, и рефлексий на тему правильности своих поступков и своего поведения. На самом деле, занятость в кафе была самым приятным опытом заработка: нормальные парни — веселые и толковые, готовые помочь не только в стенах Старбакса, но и за из пределами — некоторые из них, сострадая положению Марка, предлагали свой диван в качестве кровати на ночь, когда парень в конце вечерней смены сетовал на необходимость возвращаться домой. Еще были прикольные девчонки — симпатичные и приятные в общении. С одной из них даже завязалось что-то на подобии служебного романа, хоть это слишком громкое название для их связи — часто случается, что, когда много времени проводишь вместе с какой-то девушкой, начинаешь привыкать к ее присутствию рядом и проникаться ее обаянием. Хотя, кто знает, может их интрижка и не ограничилась бы взаимными лукавыми улыбками, многозначительными взглядами на работе и здоровым сексом, когда ее родители уезжали на выходные на дачу, если бы не роковой случай, положивший конец только начавшейся карьере Марка как бариста. В тот день Марк вызвался подменить одного парня и уехал с последней пары. Он, безусловно, не гордился тем, что уже на первом курсе приходилось жертвовать некоторыми лекциями в пользу работы. Но в тот день это оказалось оправданным, потому что напарник парня вряд ли справился бы с тем наплывом народа. Марк работал всего около часа, когда язык начал заплетать при произнесении названий напитков и имен их заказчиков. Парень уже не замечал людей, входивших в зал, благо его приятель автоматом выдавал «Здравствуйте!», при этом продолжая дружелюбно улыбаться, словно каждый гость был первым. В один момент Марк почему-то задумался о том, что, должно быть, у этого несчастного сводило щеки. Вынужденный проконсультировать одну из гостий по вопросу фирменных чашек и термосов, напарник попросил Марка принять следующий заказ. Тот тогда только огласил о готовности «фирменного горячего шоколада с мятным сиропом для Томы», поэтому не глядя метнулся к кассе, чтобы выслушать гостя. Взяли Эспрессо Маккиато Доппио, а когда бариста поинтересовался, для кого приготовить напиток, намекая назвать имя, знакомый голос произнес ровное и оттого страшное: «Для «дома поговорим, сынок»…» То был отец, чья компания проводила на этаж ниже выставку собственной продукции перед потенциальными инвесторами. Именно этим была вызвана та неожиданная волна посетителей, нахлынувшая в тот день, как лавина — работники фирмы пошли перекусить после долгих минут распинаний перед спонсорами. И разговор состоялся… И совершенно не такой, каким его себе представлял Марк. Он ожидал, что родители будут в ярости, что они набросятся на него с упреками во лжи и эгоизме, однако, что парня смутило сразу же, как только они втроем собрались на кухне после того, как мать уложила мелких, — это спокойствие и тишина, которая звенела в ушах у парня в промежутках между его объяснениями. Сперва он в основном обращался к отцу, так как тот стал непосредственным свидетелем его обмана, поэтому парню виделось наиболее важным убедить того в том, что то, что он видел «не совсем то, чем это показалось». Марк объяснил, что, несмотря на работу, он не забивает на универ, и в тот день просто обстоятельства так сложились, что он вынужден был выйти не в свою смену. Он не стал утаивать главную причину, почему вообще занялся самостоятельным заработком, как и предпринял попытку раскаяться в том, что утаивал это. Но что вогнало Марка в ступор окончательно, так это то, что на всю тираду, которую он выдал, отец по-доброму усмехнулся, помотав головой и передернув плечами, мол, на кой черт ты это рассказал, будто я тебя не понимаю. Обратившись в сторону матери, глядевшей на старшего сына каким-то странным образом — так смотрят на человека, с которым ты провел детство, а потом после долгой разлуки встречаешь его и обнаруживаешь, что он (о, чудо!) вырос, став другим — отец помолчал, считывая выражение ее лица, и, вновь глянув на Марка, произнес: «Будет тебе квартира, а заработанные деньги оставь себе». Так и разрешилось. Марк даже не понял, что произошло.***
Но вот сколько Марк не был счастлив, что находится так далеко от роли отца, она всяко настигла его — пусть и не тем путем, каким он ожидал. Алиса была натуральный ребенок, потерявшийся в зоопарке. Когда Марк, отойдя от эффектного исчезновения соседа, повернулся к ней, он увидел в ее глазах тот «младенческий» страх, когда дитя, до того уверенно двигавшееся в толпе, зная, что за его спиной находится родная теплая кофта родительницы, обернувшись, не обнаружило таковой. Девушка, как и должно в подобной ситуации, застыла, сперва видимо не осознав, что происходит, затем медленно подняла взор на Марка, пытаясь найти в его образе спасательный круг, однако, напоровшись на стену безразличия, смешанного с раздражением, тут же его потупила. И, как и у ребенка, начавшего осознавать всю безвыходность своего положения, в глазах Алисы начала подниматься волна паники, выплеснуться которой Марк никак не мог позволить: — Значит так, — проговорил он после тяжкого вздоха, — сейчас мы поднимаемся ко мне, — он на мгновение запнулся, столкнувшись со взором девичьих глаз, затравленным и недоверчивым. Наскоро проанализировав свою последнюю фразу и поняв, насколько плохо и двусмысленно она прозвучала, он тут же добавил, — и дожидаемся Яна. Не думаю, что его продержат в участке долго. Марку захотелось ударить себя, потому что более неловкого диалога в своей жизни он вспомнить не мог. Приходилось утешаться лишь тем, что он говорил с девушкой, которую видел впервые в жизни и общество которой, в целом, было ему навязано. А, ну еще он должен был, обменявшись с ней одной фразой (да и то, «обменом» это сложно назвать), пустить ее в свой дом на неопределенное количество времени и заниматься с ней непонятно чем, видимо, чай пить. Марк уже преодолел пол-лестницы, когда обнаружил, что девушка все так же стоит на месте, уперев отрешенный взор в противоположную стену, словно задумавшись на момент о чем-то философском — что, к слову, было вполне вероятно, учитывая то, сколько времени было на часах и кондицию, в которой она к этой минуте прибывала. Возможно, в ней проснулся какой-нибудь Сократ с его «злом как незнанием добра». Когда же парень красноречиво кашлянул, привлекая внимание дамы, та просто повернула голову в его сторону, устремив на него такой взгляд, будто ей только что щелкнули перед носом нейрализатором из «Людей в черном» и предшествующее обращение парня (которого, судя по виду, она так же видела впервые) стерлось из ее памяти. «Ссанина — ссанина — ссанина — четыре — пять», — специфическая арифметика Марка. Отчего-то сейчас, в абсолютной тишине подъезда, воцарившейся как-то слишком резко и оттого ощущавшейся особенно остро, парень начал осознавать, насколько устал за эти вечер и ночь. Почему-то до этого, когда он находился в эпицентре всеобщего хаоса и чуть было не стал его частью, Марк держал себя в тонусе, как воин, выставивший щит, чтобы стойко переносить все невзгоды, творящиеся и потенциальные. Когда же этот мини-конфликт закончился, на парня навалилась такая усталость, что он буквально физически ощущал, как та давит на плечи, заставляя ссутулиться. Поэтому юродивое поведение девушки, так вовремя осевшей у него на шее, ничуть не облегчало ноши, наоборот, усугубляло положение. А невозможность спокойно подняться в собственную квартиру и наконец-таки по-человечески отдохнуть только из-за того, что его сделали нянькой пьяной в дрова девицы, не содействовала появлению жалости в отношении этой «малолетней алкоголицы», походившей в данный момент на подбитого из рогатки воробья. Скорее Марк чувствовал явственное раздражение, плавно перетекающее в злобу не только на Алису, но и на себя, потому что он не мог оставить ее здесь одну в подобном состоянии — воспитали его, видите ли, правильно — так что он, истинный рыцарь XXI века, проводит «принцессу» в тепло, поможет умыться и немного отрезвиться, нальет ей чаю и даже посидит с ней до тех пор, пока не явится Ян и не переймет ответственность за состояние девушки на себя. Изнт ит лавли, блять? Мило, притом до такой степени, что, если бы девушка эту степень осознавала, ее бы непременно вырвало… Однако прекрасный принц был бы тут как тут и подержал бы ее чудесные локоны. «Ссанина». — Так, голуба, — несколько грубее, чем планировал, проговорил парень, вновь впускаясь вниз, — ты едва ли вспомнишь этот момент, да и незачем его тебе помнить, — размышления вслух параллельно тому, как его пальцы смыкаются на предплечье девушки и дергают ту вверх, — так что давай оперативнее. Из Алисы вырвалось нечто недовольное, но слишком невнятное, чтобы Марк считался с этим, поэтому продолжил насильственный подъем мадам в свои апартаменты. Ноги девушки заплетались, отчего она то и дело валилась вперед, чуть-чуть не соприкасаясь с кафелем, однако удерживалась крепкой хваткой парня. Когда же подъем был осуществлен, молодые люди повернули в сторону нужной квартиры, вернее, повернул Марк — Алиса безропотно повиновалась, озабоченная скорее плывущей перед глазами кругами, нежели лавированием в пространстве подъезда. — Добро пожаловать. Войдя в прихожую, Марк первым делом, усадив девушку на табурет, помог ей разуться (точнее говоря, разул сам) и только затем снял свои кроссовки. И той минуты, что он оставил без внимания Алису, несколько запутавшись в собственных шнурках, хватило, чтобы та, прильнув к стеночке, задремала. Чертыхнувшись, парень вновь подхватил девицу под руку, резко потянув на себя, — «гостья» что-то мяукнула, приоткрыв один глаз, однако столь же быстро вновь отключилась, при этом навалившись на Марка. Тот, стараясь устроить девушку поудобнее для себя, закинул руку, которую держал, себе на левое плечо, а безвольное тело, придерживая то под грудью, прижал к правому боку: так было удобнее и идти, и контролировать непроизвольные телодвижения девушки, и даже дышать, не отравляя слизистую носа ароматом перегара и сигарет, исходившим от мадам. Следующим этапом квеста была ванная — первая дверь налево от прихожей. Алиса едва ли осознавала хоть десятую часть происходящего, покорно повинуясь своему кукловоду — Марк в очередной раз подумал о том, насколько ей повезло, что ее «кукловодом» был сегодня именно он — трезвый, адекватный, по-своему ответственный и не возбуждающийся от вида допившейся до бессознательного состояния девушек молодой человек. Свет ударил в глаза обоим, однако если Алиса инстинктивно уткнула лицо в плечо парня, то последний проигнорировал вспышку, опалившую зрачки, и сразу же прошел вперед к раковине, неся на себе леди. Свободной рукой дернув кран вверх и в сторону синего индикатора, Марк, намочив руку, сперва сполоснул себя любимого и только затем, несколько остыв, брызнул несколько раз на лицо девушки, совершенно не переживая за ее вещи: ворот ее «парадного» свитшота сливового цвета тут же пропитался влагой, а мелкие остаточные капли забрызгали ткань рваных светлых джинсов. Не так чтобы Марка сильно заботило состояние ее наряда, раз уж он не церемонился с его хозяйкой, однако на задворках сознания почему-то отложилась мысль, что Алиса была больно легко одета для осеннего периода с характерной для него погодой. Возможно, правда, ее верхняя одежда осталась в квартире Яна, или она прибыла и планировала уехать на — «хах, карете (нет)» — такси, это, в принципе, не играло значительной роли в сложившихся обстоятельствах. К слову, девушка, на удивление, легко перенесла водные процедуры: да, сперва попыталась взбрыкнуть, когда окатило ледяной волной, но довольно быстро присмирела, то ли почувствовав, что сопротивление бесполезно, то ли уловив связь между «поливом» и облегчением общего состояния, и даже начала подставлять кожу под струи воды. Долго умывать Алису парень тоже не стал — взбодрились и хватит — перейдя без антракта ко второй части Мерлезонского балета: усадив девушку на край ванной, он, следя краем глаза за гостьей, полез в шкафчик под раковиной, чтоб достать оттуда небольшой железный таз — своего рода Святой Грааль вечеринок, с одной лишь разницей, что из него должно было не пить, а наоборот, блевать в него. Торжественно вручив «чашу» Алисе, на автомате принявшей ее, обхватив руками, Марк отправился на кухню за кувшином с питьевой водой и стаканом. Парень не был знатоком в области вызывания рвоты, однако по собственному опыту помнил пару вроде как действенных механизмов. Нет, Марк давно научился пить правильно: правильный алкоголь, а не дешманское пойло по красным ценникам из «Магнита», после которого наутро голова превращается в наковальню, правильную дозу, чтоб слегка вело и ощущалась внутренняя легкость, а не так, чтоб потом помнить все урывками, в которых ты либо стоишь согнувшись перед унитазов, извергая из себя то самое «да нормальное винцо, еще наливай», либо слемишься под какую-то поебень, орущую из колонок, выкрикивая что-то невпопад, с правильными людьми, которым доверяешь и в окружении которых чувствуешь себя комфортно, а не играешь в кто кого перепьет и потом бодаешься с оппонентом. Безусловно, это приходит с опытом, потому что большинство людей, как правило, почувствовав вкус независимости (в разном возрасте), стремится насладиться свободой сполна, вливая в себя всего «да побольше, побольше», на утро искренне жалеют, страдая от последствий веселья, обещая больше никогда в жизни не употреблять ничего, содержащего этиловый спирт, но затем, когда становится полегче и последствия не кажутся такими уж удручающими, все повторяется вновь. Марк испытал это все на собственной шкуре, когда, переехав на собственную квартиру, обнаружил что у него уйма денег и еще больше свободы. Как же, восемнадцатилетний мальчик, до этого батрачивший на самостоятельное проживание и добившийся своего, — грех не отпраздновать, а потом еще, еще и еще разок… В общем, вполне закономерное развитие событий, способное лишить всего, к чему он так стремился. Благо, когда он опомнился, все было не так критично, и Марк сумел быстро протрезветь не только телом, но и разумом, довольно безболезненно решив зарождающиеся проблемы в универе и в личной жизни. Последняя, к слову, крепко пострадала из-за того же алкоголя: можно сказать, Марк в тот период крутил два романа одновременно — с одной довольно приятной особой с потока и не менее приятной в общении выпивкой… И как это часто случается один раз эти две «барышни» столкнулись «лоб в лоб», к несчастью их незадачливого бойфренда: на одной из вечеринок, на которую парень пригласил свою подружку, он нажрался так, что когда они с девушкой, непонятно как соображая, переместились в постель, собираясь устроить «пьяный трах», парня в самый ответственный момент вырвало прямо на партнершу. Конечно, приятного мало (стоит ли говорить, что мадам ушла от него с концами после этого инцидента), но парень и в этом случае умудрился найти плюсы, предотвратив позыв души драматично оплакать потерянную любовь, забывшись в объятиях «второй подруги». Во-первых, в ту ночь Марк, упившись до невозможного состояния, едва не забыл надеть презерватив, следовательно, собственный поток рвоты спас его от отрыжек карапуза, который был ему обеспечен законом подлости. Это была бы волшебная сцена, предназначенная для Остеровских «Вредных советов»: спросил бы Марка ребенок, как он появился на свет, и вот что бы он как отец ответил? «Напились, переспали, а потом помогали друг другу проблеваться»? Нет, это, безусловно, сближает, но вот как бы лучше сойтись на любви к какому-нибудь искусству. Во-вторых, этот случай подтолкнул его к переосмыслению своего отношения к алкоголю, так что, пожалуй, именно ту ночь можно назвать «переломной». В-третьих же, это «недоразумение» облегчило Марку расставание с девушкой, с которой к тому моменту и так все было не особенно гладко. Налив Алисе полный стакан воды, парень буквально влил его в нее. У девушки эта вода чуть носом не пошла, однако в целом справилась она неплохо. От второго же стакана она сперва ретиво отворачивалась, а когда Марк-таки сумел примостить стеклянный край возле ее бледных губ и накренить его, она, через силу сделав первый глоток, закашлялась, выплевывая воду, после чего, уткнувшись лицом в таз, произвела на свет первую порцию застоявшегося в желудке алкоголя — Марк едва успел прихватить свесившиеся пряди, стянув их на затылке. Отдышавшись и распрямившись, Алиса устало прикрыла глаза, но парень отставать не собирался: безмолвно снова сунул ей под нос стакан с остатками воды, мол, прополоскай ротовую полость. Как ни странно, в этот раз девица выполнила негласный приказ без промедлений: то ли самой было не в кайф сидеть с привкусом рвоты во рту, то ли хотелось побыстрее закончить эту экзекуцию. Послушно отпив из стакана, девушка подержала воду во рту, прополоскала горло и сплюнула ее все в тот же таз. Марк «освежил», Алиса выпила — ничего; повторили — все также без результата; с третьего стакана вышел второй поток, с желчью — хороший знак, значит, организм постепенно самоочищался, да и взгляд у Алисы становился с каждым глотком хоть и несчастнее и измученнее, но в то же время все более и более осознанным. Еще пара стаканов, и Алиса подняла на парня чистый, хоть и затянутый влажной пленкой взор. Это был явный сигнал остановиться, чтоб не истощить и без того уязвимый организм. Прополоскав напоследок рот и сплюнув, девушка сама поднялась на ноги и, поставив таз, заполненный жидкостью на треть в ванну, сделала шаг к раковине. Марк, отступивший на полметра назад, наблюдал за ее действиями: заправила волосы за уши, открыла кран (все ту же ледяную воду), всполоснула лицо, смыла разводы туши и «улыбку Джокера», провела пальцами по надбровным дугам, переносице, линии подбородка, зевнула, смахивая каплю с кончика носа. Теперь она больше походила на котенка, забравшегося на веранду дачного дома во время дождя — ей бы сейчас под одеялко и баиньки, а не вот это все. Обернувшись к хозяину квартиры, она, что-то пробурчав, приняла из его рук полотенце, снятое с крючка рядом, и промокнула им шею и темные от влаги пятна на одежде. Оттянув свитшот, она критически посмотрела на ткань, заляпанную разного происхождения пятнышками. Марк посмотрел на наручные часы: — В принципе, можно кинуть в стирку, — его голос будто оглушил гостью, дернувшуюся, стоило ему начать говорить, — минут двадцать займет. В это время попьем чай. Неловкая пауза длиной в вечность. Короткий кивок, не поднимая глаз. Без лишних слов Марк вышел из ванной, направляясь в свою спальню за чистой майкой. Особенно не запариваясь с выбором, он взял с полки шкафа первую попавшуюся чистую футболку. Вернувшись к гостье, уже снявшей верх и стоявшей, ожидая его возвращения (видимо решив таким образом избежать неловкости, связанной с переодеванием при нем (а ведь он мог просто на минуту снова выйти), однако этим же спровоцировавшей другую щекотливую ситуацию) в одном лифчике, прижав к груди кофту. Парень, конечно, подумал о том, что после того, как он видел, какую херню она творила, до какого состояния довела себя, и выводил ее из этого самого состояния, чуть ли не в рот ей всунув пальцы, стесняться собственного полуобнаженного состояния просто бессмысленно, да и чем его можно было там удивить — третьей грудью? Все же приличия ради отведя взгляд в сторону, Марк протянул Алисе майку — через секунду все те же пальцы ощутили более плотную ткань кофты девушки. И пока гостья натягивала футболку, к слову, довольно свободную и просторную для ее фигуры, парень, забросив вещь в барабан, запустил стиралку. Закончив с машиной, Марк вновь обернулся к Алисе, которая всем своим существом — позой, выражением лица, даже скоростью моргания — выражала смертельное желание испариться от смущения: сложив руки под грудью, неосознанно натягивая ткань хозяйской майки так, что проступали очертания нижнего белья, она смотрела невидящим взглядом парню куда-то в область солнечного сплетения, а сам этот взгляд выражал неистовую мольбу: «Господи, если ты есть, пожалуйста, сделай меня черепашкой. Я спрячусь в свой панцирь и не буду высовывать оттуда носа до конца своих дней». Мысленно поржав, парень непринужденно обратился к гостье: — Иди в гостиную, располагайся на диване. Я займусь «чаепитием». Да, сорить подобными фразочками, от которых веяло неприкрытой издевкой, было низко, однако едва ли Алиса обратила на это внимание и, смирно повинуясь велению Марка, вышла из ванной. Парень не сильно переживал, что леди заблудится в двух комнатах, ведь нужная ей, где и стоял диван, на котором с ногами поместился бы человек, располагалась за ближайшим арочным проходом, так что, даже учитывая состояние девушки, потеряться было невозможно, а если это каким-то чудом и произойдет, то худшее, чем может закончиться скитание гостьи по квартире — это остановка в его спальне и принятие горизонтального положения на манящей своим простором и мягкостью постели хозяина апартаментов. Сам же парень решил устранить последствия недавнего времяпрепровождения и развернулся к ванне, где все еще стоял тазик с рвотой юной алкоголички. Быстренько опустошив и промыв, Марк вернул его на прежнее, «священное» место под раковиной, после чего всполоснул саму ванну из лейки душа, стирая разводы. Только после того, как комната приобрела вид, который имела до появления в ней Алисы, Марк вышел и привычным движением, не глядя, хлопнул по выключателю, так что теперь внутри мерцали, словно голубые светлячки, лишь горящие на стиральной машине циферки, показывающие, сколько осталось до конца работы. Войдя на кухню, парень, не зажигая свет, прошел к подоконнику, где стоял чайник, и нажал на клавишу у его основания — вода всегда имелась внутри, потому что обычно Марк кипятил больше, чем ему требовалось, оставляя неиспользованное. Также в кромешной тьме, он достал из шкафчика, привинченного к стене, довольно большую железную коробку из-под каких-то съеденных лет сто назад печений, которая сейчас являлась прибежищем для всех чайных пакетиков, которые имелись у Марка. Выбрав первый попавшийся, парень, не глядя, бросил его в чашку, не убранную после недавней мойки. Ожидая, когда раздастся характерный щелчок, Марк, оперся руками на тумбу, прикрывая глаза и зевая вульгарнейшим образом — открывая рот так, что наверняка вывалились бы гланды, если бы не были удалены, и издавая звучный, похожий на вой, звук — после чего парень будто задремал, потому что, когда чайник известил его о том, что миссия выполнена и вода внутри него доведена до температуры в сто градусов Цельсия, он резко дернулся, чуть не впечатавшись головой в ребро настенного шкафчика. Налив воду в кружку, Марк недолго поводил пакетиком из стороны в сторону, давая чайным листочкам раскрыться, окрасив воду и придав той вкус, однако он не видел, насколько хорошо заварился чай из-за темного цвета керамики, да и как-то похер было — заботу об этом Марк посчитал своей последней задачей, ведь он бы и сам не отказался, чтобы кто-нибудь принес ему кружечку кипяченой водички. Достав пакетик, парень по привычке положил его на блюдце, стоявшее на обеденном столе, чтобы использовать потом еще раз пять, как минимум. Нес он чай небрежно, так что несколько капель выплеснулись из-за тряски, неприятно, но не особо болезненно уколов кожу пальцев, но Марк едва ли обратил на это внимание, стремясь как можно быстрее вручить кружку гостье и наконец-таки сесть, а лучше лечь, и прикорнуть, а лучше — немного подремать, пока не явится Ян и не заберет девушку. Тогда уж он сможет завалиться на родной матрас, растянувшись во весь рост, накрыться с головой одеялом, примостив подушку под боком, и погрузиться в полноценный сон. Парню казалось, что он мог бы проспать целый день — и не дай Бог кому-то из соседей в это время приспичит прибить или привинтить что-либо — он лично забьет все гвозди в крышку его гроба или ввинтит злосчастный шуруп в череп. Но, войдя в гостиную, Марк обнаружил Алису не сидящей на краю дивана с неестественно прямой спиной, потупив взор, а спящей, по-хозяйски распластавшись на подушках, подложив одну из них под свою буйную головушку. Кисть подложенной руки безвольно свисала с края, а вторая рука была прижата к груди, одна нога чуть согнута в колене, вторая же лежала прямо вдоль спинки дивана, лицо было безмятежно, словно не его черты не так давно кривились при извержении содержимого желудка. В первую секунду, что Марк увидел девушку, в нем прошел ураган эмоций: от злости и обиды за то, что она так наплевательски уснула, пока он на кухне, буквально преодолевая себя, готовил ей чай, до умиления, ведь пальцы ее руки, которая расположилась у груди, так трогательно сжимали ткань футболки, что не вздохнуть, отпуская внутреннее напряжение, было невозможно. Марк сделал глоток из кружки, приготовленной для гостьи. Еще раз окинув Алису взглядом, он подошел к креслу, стоявшему чуть поодаль, снял с него плед и, расправив одной рукой, встряхнув тот в воздухе, накрыл ноги девушки — Айвенго бы аплодировал стоя. После этого он сел в то же кресло и, поставив на кофейный столик кружку, закинул на него ноги, проваливаясь в подушки, расслабляясь всем телом и опуская веки. Вот так было хорошо. В голове плыл белый густой туман, растворявший остатки мыслей, последней из которых было решение больше не двигаться и как следует вздремнуть.***
Только вот нихуя. Как только Марк начал проваливаться в царство Морфея, Алиса, шумно вздохнув и дернувшись во сне, вырвала хозяина квартиры из омута сна. Вздрогнув, Марк резко распахнул глаза, тупо уставившись в сумрак комнаты. Фонарь, стоявший под окном, рассеивая бледный желтоватый свет, немного освещал ее, так что можно было различить очертания предметов: два кресла возле окна, на одном из которых сидел хозяин квартиры, небольшой столик между ними, за спинкой же второго кресла, у стены — книжный шкаф, полностью забитый нотными тетрадями и сборниками сочинений разных композиторов, рядом же с этой «кучей макулатуры», как любовно называл эту «коллекцию» Марк, стояло фортепиано. Старое — купленное еще прабабушкой Марка, когда его мама, девочкой, училась в музыкальной школе, — немного расстроенное — самые басы довольно ощутимо фонили, а самые верхи дико звенели, режа слух фальшью, — с парой западающих клавиш — си-бемолем второй октавы и ре малой — но настолько родное, что Марк не мог бросить его в родительской квартире, где дети разломали бы его к хренам, собственными силами (и вкладом соседских) перетащив его к себе. С этим инструментом парня связывала запутанная, но необыкновенная история отношений — возможно, это были самые продолжительные отношения в его жизни, без которых он уже не представлял своего существования. Еще в детстве, Марк помнил, мать наигрывала какие-то мелодии, иногда пела — чаще всего это происходило в праздничные дни, когда за столом собиралось все семейство, и кто-нибудь неизменно просил заискивающе: «Спой, светик, не стыдись». Мама играла волшебно, так, что по коже пробегали мурашки, а внутри все замирало, — она играла по-взрослому, думая не о нотах, а стремясь передать через музыку какую-то эмоцию, чувство; у нее всегда выходило мощное, наполненное звучание, даже если играла на «пьяниссимо», из-под пальцев всегда выходил острый звук, ранящий в самое сердце, и Марк то и дело ловил себя на мысли, что во время пауз, когда руки исполнительницы на какое-то время замирали над клавишами, он как слушатель переставал дышать. Создавалось впечатление, что мать также дышала той музыкой, что воспроизводила ее, рисуя свой шедевр, используя разве что в качестве палитры ноты, как оттенки — динамику, а как кисть — свои пальцы. Марк помнил, как после завершения исполнения какой-то пьесы мать обернулась к гостям-слушателям и, оглядев их удовлетворенно-восхищенные лица, улыбаясь привычно нежно, столкнулась взглядом с сыном — того одухотворенного, несколько отсутствующего взора Марку никогда не забыть. Но, видимо, и у него в глазах был какой-то особенный отпечаток, оставленный услышанным, потому что мама долго вглядывалась в его лицо, о чем-то думая, словно принимая давно планируемое решение. Через несколько лет мальчик уже стоял рядом со стулом матери и переворачивал страницы партитуры, когда исполнительница кивала головой. Ему казалось, что нет миссии ответственнее и от его бдительности зависит успех мамы: натянутый, как струна, в белой рубашке и отглаженных брюках, расчесанный, он смотрел в ноты, до конца не понимая, как из этого набора точек, палочек, каких-то надписей на незнакомом языке, отдельных символов рождается то, что касалось его слуха, заставляя кровь быстрее бежать по жилам, а волоски на затылке подниматься. Но когда мама сдержанно наклоняла подбородок, что служило условным сигналом к действию, «ассистент» отработанным жестом поднимал руку, фиксируя пальцы на верхнем уголке страницы, и быстро переворачивал ее, чтобы, вновь подняв глаза, исполнитель мог увидеть новую нотную строчку. О, как он гордился собой, когда гости, аплодируя после окончания, хвалили и его, называя «помощником». Мама в такие моменты всегда клала руку на его плечо, притягивала к себе и целовала сына в макушку, после чего легонько поправляла нарушенный порядок в его волосах. Когда Марку было девять, родители спросили его, не хочет ли он начать учиться музыке, чтобы играть, как мама, на что он с легкой душой согласился, ведь никто не предупредил, что под «учебой» этому виду искусства подразумевается довольно тяжелый, энергозатратный, а, главное, требующий колоссального морального упорства труд. Отчего-то девятилетнему пацану думалось, что он сразу начнет играть ровно так же, как и мать, если ему раскроют секрет того, что написано на разлинованных листах, однако он еще никогда так не ошибался. Внезапно выяснилось, что знание названия и расположения нот не открывает тебе всех секретов музыки, что прежде чем подняться на уровень маэстро, нужно научиться играть ничуть не похожие на те произведения, которые исполняла мать, короткие, бессмысленные, кажущиеся мальчику унизительными песенки на двух клавишах. Хуже всего было то, что помимо специальности нужно было посещать еще хор, где Марк оказался единственным мальчиком среди оравы девок, щебечущих без остановки о каком-то своем бреде и бросающих на него непонятно что означающие взгляды, и, Господи, прости, сольфеджио. Адова наука, воспоминания о которой до сих отзывались в голове Марка фантомной болью воспаленных извилин: размеры, знаки при ключе, дирижирование, пение одно- и двухголосий, ступени и строящиеся на них аккорды, обороты и их разрешения, короче, такая жесть, что парень искренне считал, что люди, не понимающие, что означают слова, приведенные выше, — реально счастливые люди. Но и со специальностью было не все так гладко: мастерская игра на фортепиано, которой грезил мальчик, не снизошла на него по щелчку пальцев, что явилось для Марка крайне неприятным открытием, несколько охладившим его пыл. Это сейчас Марк понимал, что в этом деле, как и во всем остальном, сперва нужно было познать азы, ведь ты не можешь, прочитав алфавит, открыть «Войну и мир» и понять все, о чем пишет автор, включая его духовные искания. Так и тут — невозможно, выучив «до-ре-ми-фа-соль-ля-си», растянуть второй концерт Рахманинова для фортепиано с оркестром и прочитать партитуру с листа. Как в процессе обучения письму, ребенок заполняет прописи, аккуратно по образцу выводя буквы, так и здесь — гаммы и этюды для развития техники, простые полифонии, чтоб ребенок учился слушать параллельно несколько голосов, небольшие пьесы, работающие с эмоциями исполнителя. Вот только из эмоций на первых парах обучения у Марка были разве что разочарование — он совершенно не понимал, как мог настолько заблуждаться — обида — отчего-то ему казалось, что родители обманули его — и злость — ведь ему хотелось поскорее-поскорее достигнуть того уровня, чтобы не пришлось учить глупые секунды и терции, а играть, и играть красиво. Доходило до того, что во время выполнения домашнего задания по сольфеджио или специальности — а с ним занималась мама (ангельского терпения женщина) — он психовал и даже бил ногами по педалям то самое фортепиано, с которого сейчас пылинки сдувал, хоть и садился за него редко в силу обстоятельств. Однако с годами — а парень учился по пятилетке — пришло осознание того, что даже «Та-та, два кота» можно сыграть так вкусно, что попросят бис. За что Марк был благодарен опыту обучения в музыкальной школе, так это за то, что тот воспитал в нем железное терпение в достижении желаемого результата: парень понял, что, чтобы добиться реально хорошего показателя, нужно работать на это, что ничто не дается с полпинка, а если не дается и после сотой попытки, значит, нужно сменить стратегию, найдя камень преткновения, тот брак, который отравляет работу, но не бросать ее. За пять лет, что он провел в стенах ДМШ им.Бетховена, он достиг довольно приличного уровня игры — выпускался с прелюдией и фугой ре-минор из первого тома ХТК Баха, Allegro из сонаты фа-минор Бетховена, «Осенней песней» Чайковского из его «Времен года» и был счастлив тем, как смотрели на него родители, когда он, приняв от директора красный аттестат и устные похвалы, шел к ним, чтобы отдать документы. Мать тогда уже носила близнецов, но Марк предпочитал думать, что не эмоциональная нестабильность, свойственная беременным женщинам, служила причиной выступивших на глаза слез, а подлинная гордость за своего старшего отпрыска. Но по вполне ясным причинам, описанным раньше, после выпуска пути Марка и музыки ненадолго разошлись. Да, парень трепетно относился к фортепиано, стоявшему в гостиной, однако не помнил, чтобы хоть раз сел за инструмент больше, чем на пятнадцать минут. Это объяснялось банальной усталостью, когда он возвращался с работы, разморенный уличным воздухом, его хватало разве что на то, чтобы добраться до своей комнаты, тратя остаток сил на игнорирование звуков, издаваемых детьми, и завалиться спать, накрыв голову подушкой. Потом как-то отвык совсем, мол, стоит и стоит, есть не просит, да и мать стала совсем редко играть, как правило, занятая мелкими. Правда, иногда на парня находило какое-то вдохновение, поэтому он брал стул, садился за фортепиано, ласково проводя пальцами по клавишам, наслаждаясь легким приятным покалыванием на их кончиках, нажимал на центральную педаль, чтобы не беспокоить никого, и недолго музицировал: играл, что-то по памяти, например, романс Свиридова, который пел — прям пел, вытягивая все ноты (у Марка поздно сломался голос) — в четырнадцать лет, на выпускном экзамене, в такие моменты он, естественно, даже не пытался воспроизвести партию голоса — связки давно остыли, да и не любитель он был, в принципе. Иногда доставал что-нибудь из закромов нот, пылящихся на одной из полок книжного шкафа, выбирал, что по душе, недолго разучивал, пока не надоедало, закрывал все, возвращая в исходное положение составляющие, поднимал педаль, убирал стул и шел дальше заниматься своими делами с легким привкусом грусти, но счастливой грусти на душе. Сейчас же, сидя во мраке октябрьской ночи, Марк почувствовал практически непреодолимое желание сесть за инструмент и что-нибудь воспроизвести. Говоря откровенно, парень за то время, что жил отдельно, раз пять садился играть (и то «играть» — слишком громко для того, что он делал — так, клавиши перебирал), а настоял на переносе фортепиано к себе, потому что просто хотел, вероятнее всего, руководствуясь мотивами собственника — больно ему не нравилось, когда кто-то из братьев шалости ради принимался «импровизировать» в стиле Шостаковича, воспроизводя диссонансные музыкальные аккорды или просто водя ладонью по диезам. Но сейчас руки прямо чесались прикоснуться к инструменту, оживить его, толкнувшись в несколько клавиш, почувствовать, как он делает первый вздох, вторя ему. Марк неслышно фыркнул, подумав, что женщина, по сути, тот же музыкальный инструмент: умей играть, вложи частичку души, и она отдастся тебе вся. Алиса снова судорожно вобрала в себя воздух.
