Случай

В это мгновение они совершенно одни, словно в пустом и холодном зале, в иной реальности, в которой бьётся воспаленный разум. Тени глубоко залегли за предметы — в тонкие чёрные щели, свет слишком сочно лизал эти голые, металлические стены, а звуки — мельчайшие шорохи, электрический гул и собственное порывистое дыхание — всё сотрясало мир. Лишь одно правильно — только крепкие объятия, окутавшие плечи в океан безопасности, с головой. От запаха до сердцебиения. Она такая маленькая и хрупкая, беспомощная, загнавшая саму себя в клетку. С минуту Энакин всё ещё не знает, как дышать её лёгкими и хватает воздух губами. Вселенная кажется не прочнее листа бумаги — возьмёшь за один уголок, резко дернешь и всё разойдется на неровные, рваные части. Так же плоско. Так не бывает. И это первое, что он говорит, глядя в красную кайму белков. Синих и тёмных, как за час перед рассветом глаз. — Асока! Падаван, успокойся! О, Сила… Подростки с их бурной фантазией, этого не было! — ему пришлось встряхнуть её за плечи так, что рогатая голова дернулась туда-сюда, как у тряпичной куклы. — Что? Нет! Он сказал… Я почувствовала! — влага брызнула, кристаллами соли застыв на белесых ресницах. Это было неправильно. И машинально он ослабил хватку — жёсткую, до синяков на нежно-оранжевой коже. Его самого трясло. Но в словах он был уверен, как в земном притяжении, гипердрайва своего корабля и жаре солнц Татуина. Что бы им делать на Корусанте? Но это несомненно они жгли изнутри его скулы, слишком тёмные, чтобы налиться пунцовым румянцем. — 'Сока, поверь мне, — язык запнулся, облизнув пересохшие от волнения губы. — На Датомире Оби-Ван был на секретом задании и попал в плен. Его пытали. Но чтобы там ни случилось, его не… Оби-Ван — всё тот же Оби-Ван, понимаешь? Несокрушимый, как Кодекс! Не волнуйся, не думай, его… Да, криф! Ты поняла, — и как только пол не расплавился от мощи его смущения? Пылала каждая клеточка в теле, разрываясь на части — стоять недвижимо здесь и ждать, пока буря рассосётся сама собой. Бежать, сломя голову прочь? Прополоскать рот, который говорил об учителе в этом контексте? Схватить мелкую и спихнуть под водопад ледяной, родниковой воды, чтоб стояла там до тех пор, пока мозги не прочистятся?! Это же надо додуматься… — Но магистр Винду сказал… — А-а-а! Асока! Не о моём же мастере!!! — взвился Скайуокер. Поразительно — его тяжёлый, глубокий голос до сих пор способен выдавать фальцет. Юноша с непривычки закашлялся, утерев рукавом подступившие слезы — красный лоб, с бурно бьющейся у виска жилкой, блестел испариной, на нём можно было жарить яичницу. Пятнадцать минут назад он бы не поверил, что способен возненавидеть черномазого ублюдка сильнее, чем уже. Хранитель внутренних врат пробивал дно с упорством набуанского глубоководного опи. — Но как ещё ты предлагаешь понимать его слова?! — Винду — отрыжка саррлака и хаттов извращенец! Я знаю, что этого не было, ясно? Я... — «вырос на Татуине» — признание почти сорвалось с языка, каплей ртути зависнув на самом кончике. "Нет, нет, хватит с неё откровений", — он машинально погладил девочку по голове, между ребристых оснований монтралл — поправил падаванскую подвеску, съехавшую в бок во время тренировки. «Нет эмоций. Нет эмоций. Никаких эмоций.» — Видел людей, переживших подобного рода насилие. Их реакцию на… на прикосновения и присутствие других людей, — он говорил так, словно боялся задохнуться, поперхнувшись путанной речью. — Оби-Вана я знаю, как себя самого, я бы заметил, поверь. Ему снятся кошмары, он выстраивает стены, ну, знаешь, в духе Оби-Вана. «Всё хорошо, все отвалите, Энакин, займись медитацией и не лезь мне в душу», но когда люди так отгораживаются — нельзя оставлять их в аду в одиночестве. Ни в коем случае. Есть вещи, с которыми можно справиться только самому, но человек всегда должен знать, что его семья рядом. Что ты всегда рядом, чтобы протянуть руку помощи, понимаешь? — Да, учитель, — хмуро кивнула Асока, прижав костяшки кулаков к болезненно пульсирующим веками. И тут же попыталась улыбнуться, скользнув лучиком солнца по тусклой буре в очах: — Это вам мастер Оби-Ван сказал? — Нет, Шпилька, — с незнакомым, болезненно мягким выражением ответил рыцарь, — это слова самого мудрого человека из всех, кого я знал. Он распрямился, нащупав внутри себя стержень. — Йоды?! — потрясённо воскликнула девочка. Рыцарь невесело рассмеялся, но в следующий миг вновь стал серьёзен. Взглянул с обжигающим жаром светового клинка, горящим на дне зрачков. «Нет, моей мамы», — подумал он. И тёплая, влажная, человеческая ладонь легла ей на плечо. — Асока, пообещай. Если у тебя будут проблемы — любые проблемы, ты не станешь молчать. Сразу же попросишь у меня помощи, хорошо? Ты мне как младшая сестра. Въедливая, приставучая и плаксивая! — они были так близко друг к другу, что тогрута ощущала чужое дыхание чувствительной кожей лекку, но связь пульсировала натянутой до предела леской, словно меж мастером и падаваном разверзлась пропасть. И с каждым мигом трос этот становился прочнее, переплетая, притягивая, приближая к тому чувству единства, какое они испытывали, будучи одним организмом… — Вы закончили? А то меня сейчас стошнит! — голос Баррисс со звоном разбитого мира врывается в их вселенную. Оффи пытается задавить свою зависть, кислотой рыданий разъедающую грудь, но бесполезно — её эмоции, всё ещё слишком яркие и обнаженно-громкие, выплескивались сквозь ментальные заслоны — изъеденные молью партеры дешёвого театра. Асока отшатывается от подруги, точно ей влепили пощечину. И тут же стыдливо тупится в пол. \Барри потеряла своего мастера! Как я могла думать о себе и своих проблемах?! Я должна… Должна помочь… \ Беспомощное личико обернулось к Энакину, как к всеведущему Богу. С желтовато-зеленого, скуластого лица мириллианки стекала густая, синюшно чёрная ненависть. Энакин задумчиво рассматривал обеих, чувствуя, как закололо в висках подступающая мигрень. «Может просто?..» — мысль оставить всё, как есть, и сбежать в ангар к простым и понятным дроидам ещё никогда не звучала так соблазнительно. «И где спрашивается премудрый Кеноби, когда он так нужен?» Присказка, привычно мелькающая с краю сознания, ударила под дых. «Так. Нет, так не пойдёт. Хватит всё валить на Оби-Вана.» Распрямился Энакин уже генералом, решительным и бесстрашным, лидером, способным действовать в любых ситуациях, невзирая на личные потери и возможные последствия. — За мной, — он стремительно развернулся, небрежно набросив чёрный джедайский плащ, направляясь к далёким дюрасталевым дверям. В напряжённой линии плеч ни тени сомнений — оба падавана последуют за ним. И, действительно, девушки молча идут, отставая от мастера лишь на почтительные полметра. Барисс по правую, 'Сока по левую руку. Анфилады, гулкий перестук каблуков по сверкающему зеркальной чистотой мрамору, струящаяся светлая ткань штор и высокие, разлетающиеся перевернутыми раковинами арки — они направляются к центральной пирамиде и, когда внезапно из полупустого коридора ныряют в толпу, люди и ксеносы разлетаются в стороны. Потому что этот юноша ощущается осколком метеора, упавшим в водную гладь прохладного пруда Силы. — Кто может мне сказать, почему мы сражаемся в войне? — буднично, зажав кнопку минусового этажа и подперев плечом хромированную стену, словно без опоры в его лице лифт развалится. Вопрос, такой простой и очевидный, заставил лейтенанта Тано запнуться и неловко ввалиться внутрь кабины, шлепнувшись бедром о прозрачное огнеупорное стекло. Что такое Сила? Как вы дышите? Почему мы сражаемся в этой войне? Разве нуждается нечто столь очевидное в пояснении? Потому что джедаи — стражи Республики. Потому что мы храним равновесие Силы. Потому что ситхи — зло, угрожающее всему живому, преступающее законы мироздания — жизни и смерти, стремящееся к хаосу и разрушению. — Потому что Сепаратисты напали на Республику, обозначив свою позицию во время конфликта на Джеонозисе. Потому что это наш долг — защитить её народ, его право на свободу и ценности демократии. Ни для кого не секрет, что Дарт Тиранус просто прикрывает красивыми слоганами жажду власти и, как только он получит желаемое,  установит в галактике свои "порядки" и диктатуру. Орден будет стоять у него на пути до последнего, потому что он лорд ситхов. И то, что он сделал с нами, с тогрутами, с Шили — это просто капля в море его намерений. — Хорошо. Баррисс? За что сражаешься ты? — синий, неожиданно, почти лазорево-светлый прищур падает на её лицо пронзительным взором. Выгнута рассеченная старым, белым шрамом бровь. Мирилианка пытается прочистить горло и сказать — дополнить, прояснить пылкие слова подруги, но речь оборвалась, застряв под кадыком. Там, где красный лазер отделил её голову от тела. «За что сражаешься ты, Баррисс?» За что умерла твой учитель? За свободу? За демократию? За чужую расу или лишний союз в войне? С каких пор джедаи умирают в войнах, на поле боя? С каких пор джедаи жертвуют жизнь, а не сохраняют её великую ценность? С каких пор наши мечи стали звучать громче слов? — Говори, не стесняйся, я — не тот человек, которого может смутить революционный настрой. Кабинка неспешно ползёт всё ниже и ниже — за прозрачным стеклом где-то слева мелькают огни этажей, сменяясь тенью. Тень-свет-тень-свет-тень-свет — так часто, что рябит в глазах. И падаван не выдерживает, прикрывая веки. Мозолистая, терракотово-рыжая в тусклом свете ладонь стискивает предплечье в неловкой, дружеской поддержке. И сомнения, наконец, обретают вес. — Джедаи не должны участвовать в этой войне. Это ошибка. Ошибка Храма, Совета, каждого из… Нас. И всей Республики! Джедаи — миротворцы! Как мы можем говорить о МИРЕ, возглавляя армии?! Как?! Скажите, генерал Скайуокер?! Звание слетело с языка насыщенной венозным пурпуром отравой, и густое гортанное «ерр» эхом повисло в тесном пространстве. Движение замедлилось, серая полоса дня в последний раз подмигнула троице, прежде чем потухнуть в электрической искре ламп. — Дамы, мы почти пришли, — вместо ответа рыцарь с ухмылкой кивает на плотно сомкнутые створки и… — Ясли юнлингов?! Мог ли кто из них представить, что разговор о войне, о смерти, о предательстве будет звучать здесь? У порога их детства — эфемерного, нежного, чистого. Смех, тепло, мягкий ковёр под босыми пятками и запах утренней травяной каши со сладким, чёрным чаем в металлической кружке под мелодичный, но настойчивый, менторски-суровый тон воспитателя. — Не вешай нос, Шпилька! Будет весело, обещаю, — коварно ухмыляется Скайуокер и с хлопком, выбивающим полузадушенное кряхтение из лёгких, толкает вперёд, к свиданию с прошлым.