Случай

Пустая чашка всё ещё греет промерзшие пальцы. Я вглядываюсь внутрь, в мозаику керамической сетки, и совершенно не думаю, лишь чувствую, как по черепу ползут ощущения. Сонливость и тепло, мягким пледом окутавшие плечи, удобный диванчик и горячее плечо, в которое уютно вжимается щека — шёлковая, гладкая ткань, а под ней — твёрдые, живые мышцы. Вверх-вниз, в такт дыханию, почти укачивая на волнах. Уставшие, припухшие веки сами собой закрываются. — Вот так, Асока, давай-ка спать, — моя опора чуть смещается, и кружка волшебным образом исчезает. В коконе заботливого, неяркого света, утешающего каждый нерв, так хорошо и просто, что я не сопротивляюсь, растекаясь по прохладе искусственной обивки дивана. Нос похлюпывает. Лоб и монтралы болезненно пульсируют, но неважно. Ничто не имеет значения, кроме пухового одеяла и рук, аккуратно подоткнувших под голову подушку. Перелив дверного звонка оплеухой врывается в полудрему. Подрываюсь мгновенно, по выученной ситх его знает когда привычке, стиснув рукоять светового меча, но лишь беззвучно выдыхаю — старший безмятежно спокоен, улыбается уголком губ. Всё в порядке. Конечно, разве может быть по-другому? Мы дома. — Добрый вечер, Мейс, чем обязан? — гроссмастер говорит в пол голоса, щурясь в полоску яркого света из коридора. Та неумолимо становится шире. — Мы собирались обсудить кое-что, магистр Кеноби. И поверьте, в ваших же интересах не начинать эту тему посреди коридора, — глубокий гортанный говор рассыпается по комнате сухим шелестом, как и присутствие его обладателя. — Что ж, входите, магистр Винду. Повинуясь щекочущему меж лопаток предчувствию, я подскакиваю на ноги и судорожно спихиваю одеяло в угол в попытке сделать вид, что не собиралась ночевать в апартаментах советника Кеноби. Будучи юнлингами, мы с ребятами с тем же успехом прятали шуршащие фантики от шоколадных конфет — липкими пальцами по плотным карманам. Глупо и бесполезно. Под пронзительным взором тяжёлых, чёрных глаз с такого же чёрного лица лужица слюны на белоснежной наволочке выделяется преступно отчетливым, серым пятном. Непростительно. Почему одно появление этого разумного отравляет атмосферу? Давит к полу, отталкивает, вынуждает сомневаться в себе, ощущая провальную никчемность попыток стать достойным учеником и джедаем. Вечный, припекающий щеки стыд! Стараясь не слишком скрипеть подошвами кед, выбираюсь из-за низкого кофейного столика. «Серьёзный разговор» двух магистров вряд ли начнётся в присутствии падавана. — Падаван Тано, — тон самого сурового наставника Храма не выражает ничего, кроме подспудного разочарования, — примите мои соболезнования. Новости о Шили ужаснули нас всех, — лысый, маслянисто блестящий затылок склонен в церемониальном поклоне. — Спасибо, магистр Винду. Гроссмастер уже помог мне справиться с грузом печали, — не сдержав секундного порыва, ищу взглядом… Оби-Ван ободряюще подмигивает в ответ — непоколебим и надёжен, как энергетический щит. Идеальный джедай. Лишь хмурая складочка меж бровей выдаёт его истинные мысли. По безмятежной глади Живой Силы пробегает рябь. — Как жаль, что мастера Скайуокера нет с вами в столь трудный час. Воздух в груди завибрировал. От обиды и негодования сжимаются кулаки — бледные полумесяцы ногтей отпечатываются на ладонях, а клыки скрипят друг о друга. Злость. Почему бы не оставить всех в покое?! Почему, даже сейчас этот хрыч ищет повод вбить между нами клин и?! По какому праву эта сухая кочерыжка лезет в наши отношения?! Желание вцепиться зубами в склизко дернувшийся кадык и давить до тех пор, пока горячая, сладкая кровь не зальет кремовый ворот туники, звучало самой соблазнительной песней на свете. Но знакомая сияюще-светлая энергия сгустилась и намекающе подтолкнула в спину, к выходу. — Мейс, Энакин… — Да не утруждайся, Оби-Ван, — пальцы нажимают на прохладную металлическую ручку. — Я знаю, что стоит тебе открыть рот, и мальчишка окажется невинной жертвой обстоятельств. Сами звезды так складываются, что Скайуокер быть мастером не способен, верно? Ноги развернулись. Холл мелькнул размытым силуэтом, и слова, обжигая гортань, вырываются рычащим оскалом прямо в приплюснутую скучающе-кислую мину. — Не вам судить! Энакин — прекрасный учитель! — Да уж. Я вижу, падаван Тано. Какой пример вы подаете юнлингами, нарушая правила и участвуя в смертельно опасных, нелегальных гонках? Скайуокер из многообещающей, талантливой девочки вырастил хамку себе под стать, подрывающую авторитет старших наставников, дисциплину и вековые устои Храма. Исключительные педагогические способности! — Да как вы смеете! — из-за шмыгнувших в носу соплёй прозвучало не так грозно, как хотелось бы — высокий пищаще-детский голосок, но волна вакуума (развеянная Оби-Ваном) успела добавить ему веса. — Асока, иди в свою комнату, — джедай демонстративно потирает переносицу, в попытке унять резко разыгравшуюся мигрень. — Но, Оби-Ван! Ты на его стороне?! — Здесь нет сторон, падаван. Иди в свою комнату и помедитируй над ситуацией. Это был непростой день, ты очень устала. — Было бы разумно с вашей стороны, последовать совету гроссмастера. Без лишних пререканий, — Винду чопорно поджимает синеватые губы и это… Последняя капля. — Энакин бы не стал!.. — Асока, живо! И молча, — он массирует янтарно-светлый висок, другая рука грозно тычет на дверь, словно нашкодившему щенку. Обида колким ошейником опоясывает шею, и хочется столько всего сказать, но… Кеноби своего добивается. Дверь захлопнулась с такой силой, что её матовая, стеклянная часть задрожала: «Получите, господа важные фифочки!» Устроить бы им армагеддон локального масштаба! Чтобы надолго запомнили! Жаль, что каждая из промелькнувших в мутном сознании идей грозила серьёзными последствиями, причём не для неё одной — Энакину пришлось бы предстать пред собранием Верховного Совета и отвечать, чем же думала его ученица… Ага, «думала». В таком состоянии, когда либо падаешь на пол и воешь от вселенской несправедливости, срывая голос, либо отрубаешь гадюке Вентресс все выпирающие конечности, чтоб ползучая гадина передвигалась, как ей от природы положено! Но вместо Ассаж в зале общежития живописно журчит фонтанчик водопада, переливаясь приглушенной подсветкой, и электрическим равнодушием подмигивают датапады с полупустых полок малой библиотеки. Плюхнуться на прохладный мрамор скамьи и попытаться погрузиться в Силу — очистить сознание, представить центр… «О чём они говорят?» Перед внутренним взором, как специально, один за другим мелькают образы взрослых и «мудрых». Слепящий, необъятный, непостижимый, как центральная звезда космической системы Энакин… Провалившийся сквозь землю именно тогда, когда он больше всего нужен! Мягко сияющий полуденным солнцем Оби-Ван-я-идеальный-джедай-возлюби-Совет-Кеноби, который смотрел с таким усталым, печальным выражением! И Мейс Винду - тяжёлый, пустынный, белый. Вымороженная сухим льдом дыра в пространстве, ненасытно всасывающая всё живое в пронзительно-стерильное ничто! Дрожь вдоль позвоночника. Подскакиваю на ноги, обхватив себя за плечи, в попытке согреться. «Разве может джедай вызывать подобное предчувствие? \Учитель…\ Ах, ну да. И Оби-Ван слишком занят, чтобы ответить, ещё нудеть начнёт: "Асока, почему не спишь? Иди медитируй, Асока. Асока, Асока, Асока… И где вы все, когда нужно, а?!» Знакомый номер очутился перед носом неожиданно. С полминуты я рассматриваю гладкую, металлическую поверхность, уже зная, что сделаю через секунду и дурею от мысли о собственной дерзости. «Ну, спорю на световой меч: Скайгай на моём месте поступил бы в точности так же. И они сами виноваты! Не надо действующего лейтенанта Республиканской армии выставлять за порог без объяснений, как сопливого юнлинга!» Вдох-выдох… Прочувствовать ток крови в венах и ритм сердцебиения, дыхания — каждый элемент ауры. Её рисунок, саму суть - излучение мидихлориан, связывающее и отражающее всё вокруг. Слиться, коснуться потока, стекать в него до тех пор, пока не растворишься, оставшись в комнате лишь половиной — оболочкой тела, ян. Дух сейчас везде и нигде одновременно: никто, невидимка. Я могу их слышать и чувствовать, а вот они меня — больше нет.

***

—… Опять чинит твой «Переговорщик»? — Мой корабль в порядке. У рыцаря Скайуокера есть право на законные выходные. Более подробно этот предмет я обсуждать не намерен. — Ох, он отдыхает. Полагаю, Асоку бы сильно… — Да. И Асока отдыхает. С твоего позволения, я бы тоже хотел отдохнуть. Если ты пришёл в очередной раз высказывать мне свои претензии по поводу Энакина, то выбрал не того собеседника, Мейс. У нас разное мнение на этот счёт. Я бы сказал диаметрально противоположное. — Конечно. Я знаю, что мы не очень ладим, Оби-Ван, — шаркающий шорох и стук. Шкафчик? Какой-то предмет? — Не начинай, Мейс, прошу тебя. Голова уже раскалывается переливать из пустого… — После всего случившегося тебе нужна помощь специалиста. Повисла пауза, отчётливо слышалось журчание жидкости — чай, вода? — Благодарю за участие, но я в состоянии справиться с этим сам, — аккуратно отрезал Переговорщик. Будто визави способен слышать кого-то, кроме самого себя: — Такие раны не проходят бесследно. Совет не может позволить себе потерять тебя. И я не могу. Во имя Силы и ради него. Квай-Гон был моим другом, Оби-Ван. И то, что сделал Ксанатос… — Отпусти свою вину в силу. Сожаления о прошлом и гордыня ведут к Тёмной стороне.  Магистру-джедаю не пристало изводить себя тем, на что он повлиять не может. Идёт война, Мейс. Случается всякое, — искреннее сочувствие делало тембр ниже и гуще, что жженая карамель. У коруна аллергия на сладкое, о чём мало кто знал, но Эни в бытность свою падаваном проверил на практике. — Я не испытываю вины за принятые решения, не играй со мной в слова, Переговорщик. Я достаточно хорошо тебя знаю, Оби-Ван. Я видел тебя падаваном и юнлингом. И я понимаю, что ты делаешь. — Что же, видимо, ты видишь во мне то, чего не вижу я сам, — Кеноби, наверняка, вскинул руки, «сдаваясь», позволив рукавам серого, шелкового халата сбежать с кистей до локтя, задевая тонкие, светлые волоски на мраморно-бледных, жилистых предплечьях. — Просвети? — Ты не способен отпустить случившееся. Боль — да, но не раненую гордость. Ты скорее заморишь себя голодом и бессонницей, чем признаешь очевидное. Тебе нужна совместная медитация, — торжественно, смакуя во рту терпкий вкус. — Нет. Повторюсь, я в состоянии… — Бессилие, стыд, унижение, страх. — Мне не нужна твоя помощь, — хлестко, вбитая наотмашь пощечина. Зря. Хранитель внутренних врат почуял кровь. — Совет не знает всех обстоятельств, магистр Кеноби. Но я буду вынужден их просветить. — Я признателен тебе за молчание и понимание, Мейс. Но твоя настойчивость звучит почти как шантаж, тогда как мне стыдиться нечего, — и тихая ухмылочка, жемчугом расчертившая лисье-рыжую бороду. — Это не шантаж, Оби-Ван! — тёмная длань отчаянно хлопнула по поверхности. — Я хочу помочь тебе! Но вижу, что дурной нрав Квай-Гона заразен. Ты перенял худшие его черты. — Давай не будем трогать моего мастера. Это всё, что ты хотел сказать? — и вежливо перекрытый, но графичный до хруста зевок. — Я предлагаю тебе совместную медитацию только теперь, потому что наивно верил, что ты сможешь справиться. Сам или с помощью связи с бывшим падаваном, которую я, ты знаешь, не одобряю. Но вижу, что с ним ты не настолько откровенен. Я видел последствия своими глазами. От меня тебе скрывать нечего, — словно уговаривая строптивого подростка выпить горькую микстуру, да только… — Мой ответ "нет". Я приму твоё предложение к сведению и благодарен за заботу, но уже давно не юнлинг, не падаван и даже не рыцарь. Мы равны, магистр Винду, и твоё упорное недоверие почти задевает, — ему давно известно, что лекарство, а что яд. — Не припомню ни одного случая, когда бы дал тебе повод для сомнений. Ты любишь говорить с друзьями на чистоту, позволь вернуть любезность. Мои отношения с бывшим падаваном задевают твоё эго? Возможно, ты хотел бы учить его? Или это зависть к потенциалу юноши? Сложно не заметить, но ты никак не можешь отпустить факт Избранности Энакина в Силу и продолжаешь на него давить. Посмотрим правде в глаза, как бы вас не смущал его подход — невозможно отрицать его эффективность. Мы выигрываем эту войну, потому что он не проиграл ни одного сражения! А ты все также настойчиво предвзят, — неприкрытый вызов, брошенный надушенным платком в лицо. — Джедаи - миротворцы, а не воины. Его военные успехи — знак, который должен настораживать, а не повод для гордости! — парировать и наступать. — Не нужно оправданий, я ни в чём тебя не упрекаю, — усмехнуться и дожать. — Мне просто кажется, что ты становишься опасно неравнодушен ко всей этой ситуации. Мастерство Ваапада требует невероятного контроля над эмоциями, мне даже представить сложно, как трудно удерживать баланс между гневом и умиротворением. Прошу тебя, — о, это беспокойство капало настойкой валерьяны в стакан с кипяченой водой, — разберись со своей завистью, пока она не переросла в нечто большее. Опасно большее для нас всех. Последние слова весомо осели на дно тишины, навалившись открыто прозвучавшей угрозой. — Когда организм болен, зараженную конечность отсекают, дабы остановить гангрену. Гранд-мастер Йода взял Дуку в ученики в смутный период, в период потерь. И семена сомнений упали на благодатную почву в твоём гроссмастере. Он пал. Но ситхом носил маску джедая и заражал моих братьев раздором. Настраивал их сердца против Ордена, Верховного Совета и Кодекса, склонял ко Тьме. Я слишком поздно разглядел его истинное лицо, но поклялся, что больше такой ошибки не допущу. Джинн остался верен Ордену и я уважал Квая за стойкость, но бдительность никогда не терял. Ваша линия продолжала гнить -- Ксанатос тому явное подтверждение. Я обязан был внять Силе и пресечь это. Пресечь тогда, пресечь сразу после Набу, но я недооценил тебя, Кеноби. И в этом моя величайшая ошибка. Скажу один раз, мальчик, начистоту. Ты ходишь по тонкой грани и заблуждаешься, если считаешь, что никто этого не замечает. Один неверный шаг, Оби-Ван Кеноби, и не надейся, колебаться я не стану. — О, Мейс…, — эти пять звуков лились в чай слаще мёда и сахара, разбиваясь металлической ложечкой о стеночки чашки, — сколько пристального внимания к моей скромной персоне. Я, право, польщён. — Не больше, чем того требует мой меч. — Только держи его в ножнах, прошу, - журчит, клокоча тихим смехом, — ещё одной подобной Датомиру миссии мой… дух не выдержит. Мастер Ваапада наливается темным бешенством, без труда прочитав между строк. — Гряз… Впрочем, чего ещё ждать от Переговорщика? Вижу, я напрасно беспокоился о твоей ментальной целостности. Все эти заигрывания с Тенью и политикой. Наверное, стонать под ситхом пришлось тебе по вкусу? — брызжет желчь. — А ты сам попробуй как-нибудь. Незабываемые ощущения, — почти сыграл, но бледные уста мелко подрагивают, растянутые резиновой ухмылкой. — Да как ты?! — задохнулся. — Магистр Винду, прошу, примите мои извинения. Мы все на взводе из-за войны. Сойдёмся на мысли, что Тьма есть в каждом. И случившееся, действительно, пошатнуло моё равновесие. Я признателен за проявленное участие, — серьёзно, взвешенно, будто сдернув маску трикстера и превратившись в себя — привычный, терпеливый и мудрый член Верховного Совета. — Да, — тяжкий, разряженный вздох, полный сожалений. — Да, конечно, ты прав, Оби-Ван. Всё это всколыхнуло не лучшую мою сторону, и, Сила, я виноват перед тобой куда больше. Я старше и должен был держать себя в руках, но Ксанатос… Ты открыл мне глаза. Это куда более глубокая рана, чем я мог подумать. Иногда я задаюсь вопросом, нет ли в его падении моей вины? Ведь это именно я настоял, можно сказать, надавил на Совет в том испытании. Хотел быть уверен в мальчике, но убедился лишь в том, что был прав в своих подозрениях. — Отпусти в Силу, — понимающие похлопал по плечу, — Ксанатос сам выбрал свой путь, как и все мы. Час поздний, если не возражаешь, продолжим эту дискуссию завтра. — Конечно-конечно, — протяжно чиркнули ножки стула, — доброй ночи, Оби-Ван, — и скорее себе самому, чем коллеге. — Просто они так похожи… — Прости? — наяву видно изогнутую дугой бровь и музыкально-длинные пальцы, привычным жестом очертившие подбородок. — Ксанатос и Энакин. Я думаю, сколько бы мог добиться дю Крион, не отправь я его на Телас IV в тот… — всё ближе, пора, время вышло.

***

Реальность врезается в рогатую голову резко, и только теперь я чувствую дрожь, сырую влагу на щеках и гул в монтралах. Плакать, дышать, даже просто стоять — невыносимо, но тело не спрашивает, реагируя. Дух един с разумом. Смятение, горечь, тухлый привкус во рту и чёрные пятна, расплывающиеся перед зрачками. Отрывки злосчастного диалога безжалостны. Они смачно проникают в мозг, заходя с основания лекку и ввинчиваются кухонным венчиком. По часовой стрелке: «Когда организм болен, зараженную конечность отсекают, дабы остановить гангрену… Ваша линия продолжала гнить… Колебаться не стану… » И против: «…только теперь, потому что наивно верил, что ты сможешь справиться с этим. Бессилие, стыд, унижение, страх…» Миксером: «Наверное, стонать под ситхом пришлось тебе по вкусу?.. Стонать под ситхом. Под ситхом. В каком смысле?! Когда?! Не может быть! Он же не женщина, чтобы… Так не бывает!!!» Раскаяние сталью пронзает грудь. О, как же сейчас, когда подкосились колени и все внутренности скрутило приступом тошноты, хотелось отмотать время вспять. Заломило в висках, песочные веки едва закрывались — в уголки глаз забили молотого стекла, но это мелочи, такие мелочи… На плечи обрушился весь Корусант — грязный, копченный до черноты и дюрасталево твёрдый, ломающий, погребающий, бесконечный! «Да сколько же можно?! Когда это кончится?!» Левая рука до хруста стиснула ходящую ходуном челюсть и шумно хлюпающий нос: «Они ничего не должны понять! Заткнись! Заткнись! Заткнись!» Правая ковыряла только-только затянувшийся рубец на боку — боль должна отвлечь от боли. Должна. Но она не делала. По ногтями побежала жидкость - всё ещё ничего. Ничего. И вместе с тем так много, что сердце, казалось, вот-вот не выдержит и развяжется из пульсирующего узелка в гладкие, влажные ленточки. Слишком нежные, для этого мира. «Не хочу знать. Не хочу ничего знать! Не хочу!» Чужие шаги приближались. Свет покачнулся — с корточек вверх, потом опрометью прямо, чтоб бег отдавался в бедро, так быстро, словно по пятам гоняется оголодавший нексу. «Забыть, забыть, забыть, забыть, за…» — Простите! — врезалась. У самой лифтовой площадки налетела солнышком на чужой локоть и с трудом втянула кислород в отбитые лёгкие. Грудь… Наконец-то! Физическая боль. — Падаван Тано? — изумленно воскликнул незнакомец. Его образ смутно отпечатался в памяти — размытая серая тень с золотой татуировкой поперёк переносицы и резкоочерченых скул — кифар, с слишком длинной для падавана чёрной гривой волос. — Да, мастер, простите, мастер… В прохладной кабине лифта этот кошмар обрывается: \Энакин… Пожалуйста… Я не могу. Что мне делать, учитель?! \ \Всё в порядке, 'Сока, я здесь, просто отдай это мне, мы справимся.\ Объятия и темнота.