Где нужно быть?

      Был в моей жизни эпизод, который отбил у меня все желание откровенничать даже с профессионалами по исцелению души. Даже не так - особенно с профессионалами. Хотя, может, это случается со многими из тех, кто сам стал «профессионалом».       Этот эпизод я называю «экзаменом на искренность». И опишу его так метафорично, как только смогу.

***

      Событие это располагалось где-то посередине моего университетского пути. Суть его заключалась в том, чтобы мы, юные мозгоправы, прошли через процедуру, которой когда-нибудь подвергнем своих клиентов. Для этого нужно было организоваться в подобие публичной исповедальни и рассказать всем сидящим, в том числе наставнице, о том, что более всего тревожит тонкие струны твоей души.       Я не тот человек, который готов изливать свои печали на аудиторию, пусть даже небольшую. Во-первых, с этими людьми на тот момент предстояло учиться еще несколько лет, и мне не хотелось, чтобы все эти годы они держали где-то на задворках своего ума информацию о моих личных переживаниях. Во-вторых, я был (и остаюсь сейчас) нежным цветочком с тонкой организацией психики, и тревожит меня буквально что угодно. И я не польщу себе, если скажу, что на эту тему могу разразиться целой простынью излияний. Если бы мне захотелось поведать о всех своих тревогах, травмах и переживаниях, участникам «экзамена на искренность» пришлось бы развести в аудитории костер и сжечь на нем учебные пособия, чтобы скорбно посыпать голову пеплом.       Но отдельная проблема - это наставница. К ней я испытывал стойкую неприязнь.       Это энергичная, деловитая женщина, которая очень гордилась своим статусом врачевателя душ. При этом отдельные ее реакции, высказывания и рассказы из терапевтической практики вызывали у меня смутное подозрение в том, что своих клиентов она считает чем-то вроде паршивых овец, у которых не проблемы, а дефекты. И что человечество в целом ее изрядно раздражает.       Может, за ее многолетнюю практику такое отношение зародилось по законам логики. А может, мне оно только чудилось. Так или иначе, выворачиваться наизнанку в ее присутствии мне не хотелось.       Тут нужно объяснить, почему я назвал эпизод именно «экзаменом на искренность».       Постороннему человеку мои муки могут показаться надуманными: мол, да ляпни хоть что-нибудь с потолка, если не хочешь, чтобы тебе лезли в душу. Но наставница такого подхода не терпела. При попытке озвучить проблему, как ей казалось, «ненасущную», «неглубокую», «неискреннюю», начинался натуральный прессинг, который подкреплялся коллективом.       В смысле, «исповедующиеся», конечно, вслух никого не осуждали - оценочные суждения были под запретом. Но когда изначально заданы правила игры, при которых время ограничено и успех всей группы зависит от динамики процесса, ты уже чувствуешь на себе молчаливое неодобрение, если пытаешься отмолчаться или выкрутиться из ситуации. Еще одна особенность «исповеди» заключалась в том, что наставница напрочь отвергала базовые правила, принятые для подобных мероприятий. Так, например, право молчания было отметено как «тормозящее процесс». Из всех, кто пытался отмолчаться, слова тянулись цепкими, пусть и чисто ментальными, клещами. А вытянутое потом вольно интерпретировалось в соответствии с отношением к конкретному «исповедующемуся».       Даже когда некоторые пытались быть откровенными и выдавать самое наболевшее, это приобретало неожиданные варианты трактовки. Так, одна из моих коллег (нелюбимая наставницей), решила рассказать о своем давнем конфликте с матерью и его последствиях. С легкой руки нашей madre этот вполне конкретный конфликт был проигнорирован, а проблема коллеги была обозначена как «гордыня».       Наша неприязнь с наставницей была взаимной и ощутимо повисала в воздухе при каждом диалоге, хоть и не доходила до открытого противостояния. Поэтому когда спустя несколько слезных (в буквальном смысле) рассказов от моих коллег очередь исповедоваться дошла до меня, я сказал, что боюсь стать свидетелем обрушения здания. Не то, чтобы что эта проблема правда была для меня насущной, но подобные мысли меня посещали. Это было еще одно воплощение беспредметной тревоги. У кого-то тревога превращается в назойливый страх смерти, у кого-то - в ненависть к пластику и судорожные попытки спасти планету. У меня - в навязчивую мысль о том, что я увижу локальную катастрофу.       Это было связано еще и с тем, что в мои школьные годы такая катастрофа действительно случилась совсем неподалеку. В одном доме произошел взрыв бытового газа, и одна из «панелек» просто располовинилась - рухнули несколько подъездов. Дом, конечно, расселили, но не разобрали. Он и сейчас стоит. По дороге в университет я часто видел стенки некогда жилых квартир, которые под солнцем и ветром постепенно оголялись, теряя куски обоев. Я думал, глядя на них, как должно быть нелепо и болезненно однажды вернуться с работы и увидеть вместо своего любовно обставленного жилища только груду бетона и единственную стенку.       Проблема была для меня вполне искренней, даже если не очень «зудящей». Но наставница явно ожидала чего-то другого. -Не понимаю, - начала она, - если вы так боитесь этого, почему постоянно садитесь у окна и смотрите на улицу? -Так я смогу заметить катастрофу заранее и морально к ней подготовиться. - ответил я.       Отчасти это было правдой. Во-первых, я предпочитаю не избегать страха, но готовиться ко встрече с ним с безопасной дистанции. Во-вторых, только возле окна мне было доступно неземное счастье вдыхать воздух, не испытывая тошноты от приторных арабских духов, которые внезапно вошли в моду. А когда из двенадцати студентов группы по меньшей мере половина стремится угнаться за модой, поневоле начинаешь ценить простые удовольствия. Наставница помолчала. -Может, я сейчас фантазирую… - тут я едва сдержался, чтобы не закатить глаза куда-нибудь за мозжечок. Это была ее шаблонная фраза, которую она ухватила с популярного тренинга. - …но в ваших словах я слышу желание контролировать ситуацию. Вы стремитесь держать все под контролем, чтобы не чувствовать себя бессильным. Я права?       Может, она и была права. Хотя контрол-фриком я не был уже в те годы - понимал, что влияние моих усилий довольно ограничено в масштабах Вселенной. Что я действительно хотел контролировать, так это свою реакцию и страх перед самыми разными явлениями. -Я думаю, это мой способ совладать с тревогой. - ответил я. - Когда я смотрю на соседнее здание, я могу представить, что оно может обрушиться, и что мне делать в такой ситуации. Если я не буду на него смотреть, то буду думать о том, что прямо здесь на меня может упасть потолок, и тогда меня накроет паника. -Вы не производите впечатление тревожного человека. - коротко оборвала она и перешла к следующему рассказчику.       На «экзамене на искренность» было много всего - шел он пять дней, по шесть часов кряду. Много неприятного, о чем мне сейчас вспоминать не хочется.       В конце этого мероприятия нужно было подготовить терапевтическую программу, которую мы бы прописали себе сами. Так как говорил я в основном о тревожности, последовательным шагом было бы написать программу именно по ней.       Обсуждались темы проектов индивидуально - якобы для конфиденциальности. Хотя о какой конфиденциальности может идти речь, если за тридцать часов непрерывного проблёва откровенностью мы насмотрелись на сопли, слезы, приступы удушья и рассказы о детских травмах друг друга.       Когда я зашел в кабинет и завел речь о своем проекте, наставница грубо меня прервала. -Вы все время вертитесь и вертитесь. Не надо увиливать от откровенного разговора. Что вас тревожит прямо сейчас? -…Сессия. - после короткой паузы ответил я. Это было честно: было начало декабря, мы сдавали много предметов, и проект по «экзамену на искренность» должен был стать основанием для зачета. А я все еще не был уверен в том, что понимаю, чего от меня хотят. -Вы же отличник. Чего вам бояться на сессии? - строго спросила наставница. -Ну, чего все боятся. Что не сдам, что завалю. -Значит, ты боишься поражения. - удовлетворенно заключила она, внезапно переходя на «ты». - А поражение - это неудача. Вот и напиши программу о неудачах в своей жизни.       Я набрал воздуха в грудь, чтобы высказать ей в лицо все, что думаю об ее интерпретациях. В частности, о термине «неудача», который вообще не водился в моем лексиконе. В моем мире все измеряется приложенными усилиями и умением ориентироваться в обстоятельствах.       Вместо этого я резко выдохнул, одновременно с этим выдавил из себя неопределенное звукосочетание «хрш» и быстро вышел из кабинета.       Писал терапевтическую программу я долго и мучительно, продираясь через бесконечные правки.       В презентацию для защиты я вставил стоковые фотографии жалко скрючившихся мужчин, изображающих тех самых «неудачников», которым меня, вероятно, хотела видеть наставница. Когда я закончил читать текст, она спросила: -Ну что? Что ты чувствуешь после проделанной над собой работы?       Я изобразил на лице смесь раскаяния и благостного облегчения, которую можно встретить разве что на картинах с библейскими сюжетами. -Я осознал, что проблема в моей низкой самооценке… - нарочито дрожащим голосом ответил я. - Из-за этого у меня развилась потребность в тотальном контроле… Но благодаря нашей совместной работе я почувствовал облегчение и покой.       И изобразил блаженную улыбку со слезами на глазах.       Наставница была довольна. Я получил зачет.       Так я понял, что в «экзамене на искренность» наличие искренности в систему оценок не входит.       Это был ценный урок, который я оплатил кредитом доверия к «целителям души». Один из тех уроков, который отвратил меня от профессии.