Удачная рокировка

Много дорог построил король Тальвинн Злой в королевстве. Легко идти по ним, если тебе не больше тридцати. Когда твое тело топтало большаки и проселки, лесные тропы и дорожки в монастырских садах больше восьмидесяти лет, еще одна верста добавляла новую трещину в старых костях, надрывала мышцы еще немного, так что сон в очередной раз укорачивался на несколько ударов сердца. Это в том случае, если заснуть удавалось вообще — а в лесу какой сон? Бродячий епископ, известный также как Нарама, этих дорог исходил ох как много, уже мог сказать по одному лишь столбу с указателем, что ждет его ноги через три версты, через десять или двадцать и тогда, когда он решит свернуть к какой-нибудь деревне, чтобы заработать себе ужин какими-нибудь нехитрыми дозволенными колдовствами, которые удовлетворили даже бы Нараму, этого старого лиса, хитрейшего священника и совершенно бездарного колдуна. Очень неприятно было укладываться на ночь. Ноябрь подходил к концу, утром лужицы все как одна были покрыты тонкой пленкой льда, а заиндевевшая трава мелодично похрустывала под ногами. Само собой, с каждой ночью становилось все холоднее, и никакие ухищрения вроде изоляции норы, подобранной для сна, согревающих заклинаний или чего-то еще не помогали, когда роба прохудилась, а у сандалий на ногах прочно держались разве что новые ремешки. Еще и тело старое, не мог не вздыхать Нарама, укладываясь на ночь в новом месте под новым деревом. И все же возвращаться в дворец или тем более в монастырь — увольте! Лучше так и гонять повадившихся душить кур ласок или отгонять необычную для этих мест плесень, явно прокравшуюся из дурных краёв, чтобы хотя бы изредка поспать в теплом и поесть горячего и сытного. Не мешало, наверное, задуматься, какова цель путешествия, куда ведет дорога, которую все не отваживаешься принять, но дураку ясно, что выберешь ее однажды — и придется снова проживать сутки за сутками на виду у людей, не отваживаясь заняться чем-то, приносящим истинное удовольствие, развлекающим и приводящим в хорошее настроение вне зависимости от того, насколько дырява роба и грубы веревки, которыми все чаще приходится заменять ремешки на сандалиях. Хорошо хоть с посохом проблем не возникает: выломал палку попрочнее, нацарапал на ней пару символов, оплел рукоятку веревкой, перенес заклинания со старого посоха, и будет. Ранним утром Нарама пятерней расчесал бороду — длинное, плешивое нечто, над которым немало издевался Тальвинн (аккуратно, впрочем, стараясь, чтобы ни слова не попало в уши церковникам), разогнулся, кряхтя, и блаженно вдохнул морозный воздух. По телу бродили остатки тепла — только к утру и удалось достичь самого удобства и в мягкости подстилки и в эффективности заклинаний, а уже и солнце вставало. Почти сразу начали стыть пальцы на ногах; Нарама завернулся поплотнее в накидку, зевнул и огляделся. Вздохнул, покачал головой и пошел к полянке в полутысяче шагов. На полянке стояли две лошади, у костра грелись две фигуры. Нарама тяжело вздохнул, скинул капюшон и зашагал к ним. Люди одновременно встали и поклонились ему. Ни один из них не относился к страже церкви — эти псы старались оставаться незаметными, и что-то угадывалось в их аурах, позволявшее определить и за тысячу шагов, а помимо этого предположить, что они готовы на многое и даже хранят где-то в удобном месте индульгенцию ото всех грехов, совершенных в этом мире. Нарама присмотрелся, надеясь разглядеть в рассветном полумраке что-то, помимо очень неточных очертаний, что бы указало получше на посыльных, но и в этом не преуспел. Знакомы они ему не были, тут Нарама был категорически уверен: ни в личной охраны Тальвинна или его жены, ни среди офицеров, вившихся вокруг Мариана, никого схожего не замечал. Тем не менее, он был категорически уверен, что эти двое посланы были именно Тальвинном. – Ну? – без обиняков спросил он. Стоявший справа полез за пазуху и достал грамоту. Тут даже присматриваться нужды не было. Печать Тальвинна ощущалась очень хорошо. Почти не изменил ее, щенок, не без гордости подумал Нарама. А в грамоте было все то же: сын растет, развивается, показывает невероятные способности. Обычные придворные наставники не справляются с ним, ему нужен куда более сильный, способный не только научить, но и укротить, не дать разворотить западное крыло дворца, когда сын слишком увлечется опытами. Нарама не мог не признать, что слова Тальвинна содержали истину: сам в свое время увлекался так сильно своими опытами, что восстанавливать пришлось не одну классную комнату, но чтобы целое крыло? Мариан был неплох, но ничего выдающегося из себя не представлял, Иглинда умна и обладает характером потверже закаленного железа, но с колдовством имела мало чего общего, откуда у их сына появятся мощные способности? Скорее всего, если вспомнить, что королевство на севере так и не оставило попыток освоить побольше земель, на востоке упорно стремится укрепить выход к морю, а на западе дотянуться еще и до горной цепи, в которой, по слухам водились немалые залежи самых разных руд, еще и на юге противостоять неспокойным соседям без толковой колдовской поддержки едва ли в состоянии. А ее Нарама в свою бытность верховным епископом старательно уничтожал. Не любил, старый пес, что кто-то, сколь угодно ничтожного происхождения, оказывается лучше его. – Желает ли ваше высокопреосвященство передать что-то его величеству? – спросил офицер. – Нет, – мрачно сказал Нарама и пошел прочь. Это начинало раздражать. Наверняка Тальвинн требовал, чтобы его разведка плотно общалась с церковной. Это значило, что где-то неподалеку отирались и посланцы из церковной стражи. Это же значило, что в ближайшей деревне сразу же после того, как Нарама устроится на ночь, чтобы погонять нечисть, потравить нежитей, если есть, или какую менее существенную дрянь, чтобы получить миску теплой и сытной похлебки, подлатать робу и получить пару-тройку новых ремешков для сандалий, на постой прибудет кто-то либо из дворцовой, либо из церковной стражи. И опять начнется: грамота от Тальвинна с призывом вернуться наконец и начать воспитывать наследника в уважении к предкам и церкви, грамота от епископа Бавальда с воззванием вернуться наконец и принять управление церковью… От последней мысли Нарама, впрочем, едва не захихикал: а ведь два десятка лет этот толстобрюхий пьяница старательно подкупал всех подряд, чтобы свергнуть его, а самому усесться в кресле с самой высокой спинкой. Не желал думать, до какой степени жестко у него сиденье и неудобны подлокотники, в какой мере тяжела мантия. А узнал — внезапно захотел оставаться вторым. Офицеры быстро уничтожили костер, оседлали коней, кинули на их спины сумки и поплелись следом, благоразумно сохраняя почтительное расстояние. Нарама подумывал напустить на них какое-нибудь гадкое заклинание; останавливало его все то же: нагонят, не они, так церковные. Сбежать из-под надзора внутри королевства — очень сложно, тут не нужно быть семи пядей на лбу. Доказательства уныло брели сзади, две группы, кстати. Чуть поодаль дворцовых офицеров не выпускали из взгляда церковники — эти были одеты в черное, и ауры у них были не намного светлее. В ближайшем городе эти группы сменятся, и наблюдение, пусть даже относительно почтительное, продолжится. Иными словами, следовало срочно что-то менять. Городок с дурацким именем Брындыбра готовился к Новому году. Стены домов были вычищены, ставни и двери покрашены, если, разумеется, хозяева могли позволить себе такое, а иначе просто отдраены до белизны, и везде висели гроздья хозяйских детей и слуг, вывешивающих гирлянды самых разных цветов и самых безумных сочетаний. Свечи в окнах еще не стояли — в субботу появятся, но игрушки вроде саней или оленьих фигурок уже красовались. Нараму приветствовали радостными возгласами, как и любого прохожего: до чего хорошо, что никто в Брындыбре не знал его в лицо, а так бы и камнями, чего доброго, закидали, или просто не пустили в город. Две стражи за спиной Нарамы тоже вошли в город, один из офицеров отправился бродить — якобы, разумеется, старательно не выпуская при этом Нараму из виду, остальные отправились обустраиваться на ночлег. Дождавшись, когда офицер задержится у огромных окон одной лавки с выставленными в ней шкатулками (не иначе любовнице присматривал что-то, болезный), Нарама нырнул в переулок и посеменил к восточным кварталам. Если он правильно помнил, там ютилась голь всякая, и расчет был затеряться там, где нет толковых улиц, а здания кишат людьми не самой высокой морали. Снова и снова возвращалась мысль о том, как бы обустроить свое полное исчезновение. Нарама не находил в душе ни одного движения, которое указывало бы на то, что он скучал. Сын его (Тальринна, точнее, злого и свирепого князя, добившегося для себя королевской короны, а для своего государства многократного прироста земель) явно не собирался забывать о своем желании заполучить Нараму (или кто там жил в его теле) в няньки отпрыску, попутно же наверняка снарядил офицеров еще одним приказом — присматривать за ним и, если вдруг возникнут затруднения вроде денежных долгов или проблем с местными властями из-за чрезмерно активного применения колдовства (не все из какового находилось строго в рамках, утвержденных как самим Тальвинном, так и церковью, а в ее лице прежде всего Нарамой). Это согрело пару раз сердце Нарамы, а точнее Тальвинна, пару раз в начале путешествия, но чем дальше от столицы, тем больше раздражало — словно щенок упорно не желал отказываться от отцовской поддержки, хотя в его распоряжении находились все блага мира, отличные министры и восхитительная жена. Нищий квартал в Брындыбре был, по ощущению Нарамы, особенно нищ. Людей в нем было, что вшей на теле многолетнего узника в дворцовых подземельях, и были эти обитатели грязны, горласты и крайне любопытны. К счастью, Нарама выглядел и вонял как человек, который разбогател бы, если снял с любого из них ту ветошь, в которой они тут передвигались. Это играло на руку: сунь сюда нос кто угодно из преследователей, живыми бы, может, и выбрались, а вот одетыми — вряд ли. Правда, в том, чтобы пытаться найти тут ночлег, находилась одна маленькая, но непреодолимая сложность: у Нарамы не было денег. А предложить кому угодно очистить дом от плесени, погонять грызунов или зачаровать что угодно от воров — рассмеются в лицо. Тут — не сработает, тут же загрязнится любое колдовство. С другой стороны, в этом же маневре было неоспоримое преимущество: рядом с кварталом, но очень далеко от увязавшихся за ним шпионов были еще одни ворота. С третьей стороны, у Нарамы не было ни гроша. С четвертой, наслать сон или привлечь внимание на внезапно завязавшуюся перебранку неподалеку – плевое дело. С пятой стороны, оказавшись вне городской стены, Нарама не мог не признать: очень не хотелось ему встречать еще одну ноябрьскую ночь в земляной норе где-то в лесу. В любом случае, дорога под ногами была хороша — мощеная, надежная, при этом уже промерзшая дорога, скользившая под подошвами сандалий, давно уже не стоивших доброго слова. Солнце, к сожалению, садилось, но при этом Нарама ощущал где-то неплохое убежище. Сеновал не сеновал, дровяник не дровяник, но какой-то настил, в котором можно укрыться от холода. И в нем кто-то отирался. В обычном состоянии Нарама предпочел бы устроиться на ночлег в одиночестве, а днем уже потрепаться о житии-бытии, о налогах и податях, о соседях и родственниках с кем угодно только что встреченным. Но сегодняшний день оказался крайне неудачным, шпионы были чрезмерно настойчивыми, а пара свар, в которые Нарама против воли своей вляпался в нищем квартале, лишили его остатков желания хотя бы словом переброситься с людьми в нем, чтобы узнать, что творится не только в этой провинции, но и подальше, в столице. Была и еще одна вредная мыслишка, которая занимала ум Нарамы. Один раз получилось провернуть рокировку. Два даже, и благодаря второй он ходил по землям королевства, не задумываясь о том, что за грамоты ему положат на стол, чего потребуют, о чем попросят, как обращаться с соседями, что противопоставить врагам, как не дать недругам знать, что собственная супруга предпочитает промозглую темницу его теплому обществу. Насчет третьей не получалось определиться: так ли хорошо все будет. Тут следует уточнить: Нарама, точнее, Тальвинн Злой, был все так же близок ко всемогуществу, что и раньше. Другое его беспокоило: нежелание отнимать у ни в чем неповинного человека его тело. В ту роковую, странную и полную предельно болезненных эмоций ночь думать не приходилось. Чувствовать — еще как. И даже если бы не получилось с Нарамой (с епископом Нарамой, понятное дело), смерть на плахе стала бы чем-то вроде избавления. Вот только сейчас еще раз поддаваться этому желанию избавиться наконец от очередного тела и отправиться на прием к Небесному Господину отчего-то не хотелось. Неплохо было бы что-то такое предпринять, вот только одно дело спасать Мариана и наказывать Нараму и совсем другое — обрекать ни в чем не повинного человека на существование в теле, которое, по правде говоря, не отличалось здоровьем, а вне духа Тальвинна не могло не сдохнуть от голода и холода в кратчайшие сроки. Если уж всех его усилий только и хватало, чтобы бодро рысить по дороге и время от времени совершать нехитрое колдовство, то что говорить о простом человеке, за чьими плечами не было нескольких столетий опыта? Замерзнет в считанные часы, и отчего-то обрекать ни в чем неповинного человека на такой конец Нарама не отваживался. Хотя он и знал, обремененный многими годами жизни и кое-каким опытом, сохранившимся в сердце этого тела, что не существовало ни в чем не виновных людей, но все же не мог так просто решиться на это. Как бы там ни было, проводить очередную ноябрьскую ночь не в кровати в какой угодно корчме, а почитай под открытым небом всяко лучше в компании человека. Нарама и поспешил туда, где ощущалась чья-то живая душа. Это был навес, под которым лежала солома. То ли забыли о ней с лета, то ли по каким другим причинам решили, что ей самое место на окраине леса, да и было ее всего ничего, и на ней лежал кто-то. Вонял он, прямо сказать, не хуже Нарамы. И горяч был, ощущалось даже с расстояния в пять шагов. Было похоже на лихорадку: ничего, с чем бы не справился толковый лекарь, правда, их не наблюдалось на добрых десять тысяч шагов окрест, и Брындыбра не казалась городом, в которых толковые лекари нашли бы себе достойную клиентуру. Тело это, до приближения Нарамы метавшееся в бреду, а с его приближением затихшее, не казалось нуждавшимся в лекарских услугах, помимо этого жара. Оно казалось здоровым, юным — еще одно достоинство — и нищим. Одето было, по крайней мере, в лохмотья, на ногах — что-то ужасное, давно переставшее даже притворяться обувью. Можно было, разумеется, попытаться и исцелить его, в конце концов, Тальвинн он или нет. Или — все же — не следует? Солома кололась ужасно, вдобавок к морозцу поднялся небольшой ветер. Следовало бы установить привычную ограду из защитных и согревающих заклинаний, но они требовали расхода сил, а в планах у Нарамы было кое-что иное. Мальчишка все равно бы замерз насмерть, потому что едва ли бы на него наткнулся кто-то еще. Вдобавок он вполне мог оказаться воришкой, или убийцей, или совершить какие угодно еще преступления. Или он и до этого влачил до того жалкое существование, что избавиться от этой жизни было для него облегчением. Подозрительным казалось Нараме, впрочем, что для обычного бродяжки или мальчишки из публичного дома был здоров. Не считая жара, разумеется, но для этого находилось вполне удобное объяснение — по такой погоде и пройдя пару деревень с затаившимся мором, чего только не подхватишь. Для того, впрочем, чтобы исполнить свое намерение, Нараме требовалось два условия: мальчишка должен быть в сознании и нужен телесный контакт. Заклинания уже были наготове, словно дожидались своего часа; Нарама повторил их, старательно путая слова и образы местами, чтобы не натворить непоправимых бед, и улегся на солому рядом с мальчишкой, закинул руки на голову и уставился на небо — тот его лоскуток, который можно было разглядеть по-за навесом и над лесом. Дыхание рядом стало ровней. Затем тело зашевелилось, мальчишка (скорее, юноша, лет двадцати от роду) поднялся на локте. – Вы все же нашли меня, – тоскливо произнес он. – Даже сдохнуть не дадите по-человечески. – Что ты, – растерявшись, произнес Нарама, положил руку ему на щеку, а затем обнял и прижал к себе. – Что ты… Он ощутил, как царапает щеку его накидка. Отстранился, посмотрел, как Нарама, тяжело вздохнув, укладывается на солому. Закрывает глаза. Тут же перестает дышать. Он встал, отошел, глядя в недоумении на труп. Неловко получилось, не мог не признать он. К сожалению, даже имени мальчишки, откуда он родом и все такое, узнать не успел. Нарама, в чьем теле поддерживалась жизнь только силой самого Тальвинна, внезапно оказался совершенно беспомощным, еще и мальчишка не сильно стремился сохранить ее. А вообще — до чего хорошо было шагать по мерзлой дороге, не будучи вынуждаемым принимать во внимание дряхлые кости, изношенные суставы, многократно надорванные мышцы и хрупки сосуды. До чего приятно было не примеряться пятнадцать раз, прежде чем применить какое-нибудь заклинание, не собирать силы, чтобы оглядеться на тысячу шагов вокруг, не чувствовать усталости и после дня пути. Прийти в деревню, улыбнуться крестьянке и уже за это получить кринку молока. Правда, от мужика ее пришлось потом драпать, потому что даже после того, как юнец уничтожил порчу и чутка подправил глазастого куриного божка, стоявшего в очень укромном и очень правильном месте, он не захотел, чтобы его супружница расплачивалась щедрым телом с этим сопляком. Юноша был ни высок ни низок, тощ, и непонятно было, виной ли тому тяжелая жизнь с самого рождения или незавидная участь в последние три месяца. Что-то указывало на неплохое воспитание и относительно изнеженную жизнь, но руки-ноги огрубели очень сильно, что, впрочем, могло случиться и за последние пять-шесть недель. Никак не всплывало имя в памяти, словно та, прежняя личность с радостью сбежала, оставив ему разбираться со всеми неурядицами. Кроме того, непонятно было, куда идти теперь и что делать. Откуда-то изнутри всплывало очень сильное желание отправиться на запад, к Рекнарским горам, которое тут же перекрывалось куда более сильным желанием именно оттуда держаться как можно подальше. И чем ближе к декабрю, тем яснее становилось, что до весны бродить по полям и лесам не получится. Тальвинн все же иногда бывал чрезмерно оптимистичен. После нескольких дней странствий, пары стычек, шести удачных сделок в поясе у юноши завелось несколько медных и даже серебряная монета. Кроме того, удалось узнать, что происходит в столице: о Мариане, знамо дело, вздыхали все и никто не считал виноватым, разве что в недостаточной хитрости, но в его гибели обвиняли епископа Нараму, хотя старались не произносить его имени, при этом тут же добавляли, что он понес заслуженное наказание и даже искупил свое преступление жизнью бродячего целителя и многими добрыми делами, хотя, наверное, и жалко, что помер. Тальвинн Злой, даром что злой, а принял желание церкви объявить по выдающемуся деятелю недельный траур, который юноша застал только краем — чисто траурные ленты на предплечьях мужиков и траурные платки на головах у баб. Дети тоже отмечали траур, но по своему: играли в арест Мариана и искупление Нарамы. Очень любопытно было наблюдать за ними со стороны. Но вообще «недельный траур» успокаивал не хуже двух пинт пива: значит, Мариан поверил в то, что труп, обнаруженный под тем навесом, принадлежал Нараме и однозначно указывал на то, что отец, прошедший немало препятствий, не справился с самым коварным — ноябрьским морозом. Жалко было щенка, но Иглинда должна была разродиться еще в прошлом месяце, и с появлением еще одного младенца вся эта дурь о несчастном внуке, лишенном деда, не могла не остаться в прошлом. Можно было только пообещать себе, что лет через двадцать (если останется в живых или не сбежит за море) следует наведаться в столицу и хотя бы издалека поглядеть на то, во что превратились Тальвинн и Иглинда и во что выросли их дети. Шагать было легко — к горам или не горам, даже посох не пригождался. Избавляться от него, впрочем, могло оказаться хлопотным дельцем: сначала развоплотить заклинания, затем тщательно нейтрализовать символы, после этого сжечь саму деревяшку, причем следить, чтобы она превратилась в пепел. Лучше так и тащить на плече и иногда использовать против собак или особенно отчаянных грабителей. А чем ближе к городу, тем сильнее становилось желание провести вечер рядом с очагом с полной миской и кубком, в хорошей компании, погорланить песни, потанцевать с озорными людьми. Наверное, смена года давала о себе знать, возможно, в юной груди билось охочее до развлечений сердце, или сам Тальвинн неожиданно начал вспоминать о том, как веселились молодые люди в те далекие времена, когда и он только начинал учиться колдовству. Вход в город обошелся в две медные монеты. Причем один из стражников увидел посох, пропустил юнца, а затем догнал и шепотом спросил, не может ли тот избавить его сына от порчи. Иными словами, эти две монеты могли вернуться его же пояс в двойном размере. После таких размышлений, замечательно согревающих душу, невозможно было не выбрать лучший трактир на улице, зайти в него и направиться прямиком к очагу. Тут же подскочила девка, спросила, что хочет такой восхитительно красивый молодой человек, и игриво подняла брови. Почти сразу же один из слуг огрел ее полотенцем и подмигнул юноше. Не то чтобы в других местах народ сразу же бросался врассыпную в ужасе, едва завидев его, но чтобы с таким рвением заигрывать — в этом было нечто непривычное. Хотя из груди поднималось недовольство, что-то, напоминавшее «всегда так, вечно, ужасно просто». Хозяйка подошла, спросила о посохе. Юноша охотно рассказал, для чего символы и почему веревки переплетены так, а не иначе, и через четверть часа они сторговались, что он зачарует крышу от пожара. Снова подскочила девка и поставила перед ним чугунок с бульоном и тарелку с жарким. Пиво было отменное, очаг жарким, а на окнах стояли сосновые ветки, украшенные разноцветными лентами. И как гром среди ясного неба: – Изидор? Слава всем духам, Изидор! Граф! Небо, луна, все звезды, Изидор? Юноша скривился и ногой подтолкнул посох под скамью. – Я был счастлив не видеть вас, – буркнул он. И губы добавили: – Граф Алиер. В королевстве было не так уж много графьев, носивших имя «Изидор», но этого возраста — только один. Правда, младший – сын графа Гелладского. И его имение как раз граничило с Алиерским. То ли в ушах задвоилось, то ли из другого угла залы и правда заорали: «Изидор!» Алиер заскрежетал зубами. А память Изидора (или все же Тальвинна?) услужливо напомнила, что с самых древних времен Алиерские графья находились в тщательно поддерживаемой вражде с Ниорскими баронами. Не старший ли отпрыск спешил к Изидору? Кстати, ниорские земли тоже граничили с гелладскими. Изидор тяжело вздохнул и взъерошил волосы. – Изидор, я знал, что найду вас! Я счастлив, что моя предусмотрительность вернулась мне сторицей, и комната, которую я приготовил специально, дождалась вас! – восклицал граф Алиерский. – Изидор! – вторил ему барон Ниорский. – Каморка в этом трактире недостойна вас! Пойдемте, я отдам вам этаж, да что там — целое крыло в моем доме, всё для вас! – Увы, не могу. Я связан обязательствами, – понуро произнес Изидор, оглядываясь в поисках кого угодно, способного прийти ему на помощь. Хозяйка трактира поставила ему на стол восковую свечу, обвитую красной лентой, обняла его, прижала к себе и подмигнула: – Малыш Изидор, ты же не нарушишь свое слово? Ты обещал помочь. – Да! – воскликнул он. – Обязательно! Хозяйка потрепала его по щеке. – Вот и хорошо. Доедай и приходи. Изидор развел руками, переводя взгляд с барона Ниорского на графа Алиерского. – Завтра, милостивые господа. Или послезавтра. Или через три дня. Милейшая дама нуждается в моей помощи. Мрачные взгляды привели Изидора в самое лучшее расположение духа. Граф Алиерский попрощался, но отказывался уходить, пока рядом с Изидором оставался барон Ниорский, а тот не спешил убираться, пока поблизости от Изидора продолжал отираться граф Алиерский. А в углу корчмы музыканты начинали пиликать на скрипке, настраивать гитару и разминать губы, чтобы хорошо играть на дуде. Слуги принялись вешать гирлянды, свечи уже горели на всех столах. Изидор словно зачарованный смотрел за приготовлениями, а что-то, оставшееся в памяти из опыта Нарамы, напоминало ему: первая звезда загорается на вечернем небосводе, сохраняется в сердце на десять лет, следить за нею чистым взглядом — лучшая награда сердцу беспокойному. Еще бы эти двое на дороге не появлялись, и год завершился бы просто замечательно.