Удачная рокировка

Кровать, которую Изидору выделила тетка Оретта, была задвинута под лестницу на второй этаж. Но: на ней лежали целых два тулупа и подушка. После нескольких лет скитаний и ночевок где придется это была роскошь, пусть даже что-то там внутри, оставшееся, если Тальвинн правильно понимал, от прежнего владельца тела, роптало: не отдельная комната, не приличное пуховое одеяло, не дюжина тщательно взбитых подушек различных размеров? Впрочем, не двадцатилетнему сопляку роптать на то, что кровать была постелена на широкой лавке совсем рядом с общим залом, а всем вокруг было плевать, кто там в пяти шагах от стола собирается спать. У двадцатилетнего сопляка за плечами остался не один день пути, впервые за столько времени горячая еда в обилии и пива хоть залейся, так что лавка казалась ему мягче самой пышной постели. Еще кое-что повлияло на это чудесное ощущение мягкой перины под костлявыми боками: тетка Оретта согласилась кормить и поить Изидора вволю, а также обеспечить его бесплатным лежаком, но взамен потребовала, чтобы он заколдовал крышу, стены, замки на всех дверях и пристройки, коих у нее было целых четыре, одна старше другой. Если же нет, сказала она, то серебряной монеты хватит как раз до полуночи, а медяками можно расплатиться разве что за овчину, которой укрываться. Когда Изидор попытался вскинуться, что за удовольствие спать относительно удобно она требует непомерно много и ему, сопляку, полгода придется отдать за такое удовольствие, она без лишних слов скосила глаза под лавку, где Изидор прятал посох. Глаз у нее был наметанный, убедился он в очередной раз. А еще опыта хватило бы на четыре жизни: Изидор не задумывался никогда, какой сложной может оказаться жизнь в предновогоднем городе, владеющем равно вольной грамотой и внушительными площадями вокруг, даже несколькими деревнями на них, а тетка Оретта подсказывала, какую гривну себе выкупать, с кем из чиновников поговорить и как ловчее всего подсунуть монету кому из них, чтобы выписали разрешение на пребывание на территории города и попутно вписал в него пару пунктов, чтобы щенку без образования и предположительно без рода и племени было позволено не только проводить нехитрые обряды, но еще и деньги получать за них. Еще тетка Оретта только и делала, что трепала Изидора по щеке, хлопала по плечу и даже щипала за задницу. То есть по ощущениям тело у Изидора было ничего, появись он в королевском дворце, и многие захотели бы получить доступ к этому телу. Стоила ли еще и рожа того, чтобы так назойливо посягать на тело, определить не получалось, потому что зеркал в трактире, очевидно, не было. Либо они прятались в комнатах тетки Оретты, а туда получилось бы попасть, только пообещав задержаться на пару лишних часов и утешить добрую Оретту по юношеским силам. Изидор, к собственному сожалению, не желал, потому что даже бойкая, озорная, подвижная Сигна, вихрем носившаяся по общему залу, давно влюбившая в себя не одного человека, получавшая чаевых раза в два больше, чем установленная плата, которую ей еженедельно отсчитывала тетка Оретта, не могла расположить его сердце к себе, хотя флиртовала охотно. Изидор не сомневался, что у этой прокуды точно также должно найтись зеркальце, беда в одном: Сигна хранит его в своей комнате, а туда доступ — исключительно при условии, что Изидор примет ее ласки и одарит Сигну собственными. А его, к сожалению, куда больше привлекал помощник тетки Оретты, Гарис. Крыше трактира куда больше помогли бы два плотника и бригада кровельщиков, но до того счастливого времени, когда у Оретты заведется достаточно денег на них, пройдет не одна ярмарка. Так что Изидор решил провозиться с нею неделю: чтобы не горела, не обваливалась, чтобы не заводились разные животные-птицы-осы, чтобы не брала порча. Справился бы и за пару дней, для этого не понадобилось бы даже привычное, тренированное тело, хватало этого — умеренно выносливого, пару лет назад тщедушного, сейчас вроде набравшегося сил, но не слишком. А мастерство Изидор унаследовал в полной мере, хотя иногда проскальзывало в нем это чуждое настроение — посидеть, помечтать, полюбоваться на город. В любом случае, Оретта хорошо кормила, если шутила, то не слишком остро, а иногда просто молчала — сидела, подперев голову, и мечтательно смотрела на него. Изидор обзавелся двумя десятками серебряных монет, прошелся по комнатам, которые как раз прибирали слуги, зачаровал и их от пожара, а пока на него не обращали внимания, сунул нос под кровать, залез в ящики прикроватных столиков — к сожалению, и там не находилось ничего похожего на зеркала. В расстроенных чувствах он переключился на конюшню. Ему бы в бочку посмотреть, но погода стояла хмурая, освещения недоставало, и удавалось разглядеть только светлый блин с чуть более темными волосами. Он попытался вспомнить все, что знал о графе Гелладском. Выходило: всего ничего, мужик был скандален, отличался не очень редкой способностью просадить все деньги и влезть в долги, но размах, с каким это устраивалось, впечатлял всю провинцию. Для столицы этого было бы маловато, но, впрочем, граф Гелладский и не стремился в нее. По слухам — потому что находился во враждебных отношениях с парой князей: у одного увел любовницу, второму не продал лошадь, хотя договорились о сделке, на самом деле такой легкомысленный человек, как граф Гелладский, мог предоставить с лихвой причин. Вот только помимо сплетен в памяти не всплывало ничего о его внешности — только что дамы находили его общество приятным, причиной чему могла быть, в том числе, и его щедрость. И хоть убей не вспоминалось ничего о матери Изидора. Была ли одна мать у него и старших детей, жива ли, способна вспоминать о супруге без содрогания, помнит ли о сыне или, напротив, давно отправилась к Небесному Господину. За услуги, уже оказанные и ожидаемые, тетка Оретта отвела Изидору целую комнату. То есть как — под самой крышей, но рядом с печной трубой, закуток, в котором едва хватало места для кровати и стула, но зато с настоящим матрацем. Более того, у закутка были настоящие стены и потолок, а на двери даже что-то похожее на замок. С ее стороны — щедро и одновременно предусмотрительно, потому что в этой комнате хранились не только серебряные монеты, перекочевавшие от нее к Изидору. Одним утром его направили к столу, за которым рядом с Ореттой сидел еще один мужик. Взгляд у него был цепкий, прошелся по Изидору с макушки до пят — словно одежду срезал. И выглядел мужик внушительно. Но — улыбнулся, сверкнул белыми зубами, в глазах блеснули искорки, а на щеках проступили ямочки. Мужик посмотрел на Оретту. – Для справного, хм, работника по особым услугам щенок совсем, – сказал он. Оретта повела плечами и лениво улыбнулась. Грудь ее была поднята корсетом, платок был заправлен с такой выдумкой, что впору было присвистнуть, и на губах угадывалась красная краска. Мужик, кажется, тоже не преминул заметить тщание, с которым она готовилась к его приходу, но никакого знака ей не подавал. А вот на Изидора снова посмотрел. – Природный талант, – проворковала Оретта. Мужик выразительно поднял бровь и посмотрел на нее. Затем снова на Изидора. – Мне бы, юноша, конюшню немного зачаровать, – сообщил он. Изидор молча сел на скамью, посох спрятал под нее и сосредоточенно изучил, что стояло на столе. Внешний вид Оретты не говорил, вопил о том, что она очень много времени провела перед зеркалом. А еще — что ей вполне перепала пара монет за ценные сведения о бродяге, который вроде и ловок, а дураковат, потому что делает много, а берет мало. Но вообще — борода у мужика была расчесана что надо, подстрижена коротко и тщательно, просто волосинка к волосинке. Так что не перед зеркалом ли он это проделывал? Изидор подтянул к себе миску, достал из нее пирожок и откусил треть, одновременно кивая ему. Оретта смотрела на него с умилением, мужик — не сводил взгляда с его губ. Изидор даже фыркнуть не мог, что говорить о какой-нибудь шутке вроде «Такое внимание обойдется вам в золотой, не меньше»: ведь заплатит, и потом отбрехивайся не отбрехивайся, а придется предоставлять себя в распоряжение, дабы удовлетворить внимание. Мужику нужно было обновить обереги, наложенные на конюшню. Он, оказывается, очень внимательно изучил, что Изидор сделал до этого, отстегнул Оретте вдвое против запрошенного, потому что результаты пришлись по душе, и готов был платить ему золотом. Потому что, как дядька Фредрик пояснял едва успевавшему за его широкими шагами Изидору, лошади на его конюшнях были неплохи, но не здоровы, и вчера выглядели хуже, чем неделю назад, а две недели — так куда лучше, чем за неделю до этого. Увидев конюшню, Изидор не сдержался и присвистнул. – Это хорошему магу после королевской академии работать не меньше недели, – сказал он, оглядывая внушительное каменное здание, всего лишь вполовину меньше тех, которые Тальвинн строил при дворце, сделанное хорошо, тщательно, наверняка имеющее все, чтобы лошадям хорошо было, наверное, и конюхам тоже. – А ты спешишь куда-то? – вкрадчиво спросил дядька Фредрик. Он подошел ближе, положил Изидору руку на плечо и ухмыльнулся. Затем, взъерошив ему волосы, продолжил: – Если тебе не терпится отправиться в ниорское или алиерское имения, так что ж. А только нужна она тебе, эта клетка? Он провел костяшками пальцев по щеке Изидора, пригладил волосы. – Эти двое пусть тебя у Оретты спрашивают, а я тебе давай-ка твою комнату покажу. Он пошел к дому, не сомневаясь, что Изидор пойдет за ним. Тот в задумчивости положил посох на плечо, изучил фигуру Фредрика внимательнее и нахмурился. Граф Алиер был стройнее и изящнее, ниорский барон повыше, оба они одеты заметно лучше — дворяне, чего уж, вели себя, словно в этом городе их должны знать все и, завидев, немедленно падать ниц и ликовать, а Фредрик нес себя с такой уверенностью, что взгляд поневоле останавливался на нем. Изидор нарисовал перед собой посохом странную фигуру, зажал его под мышкой и пошел следом. Дядька Фредрик поджидал его у лестницы. – Кормить сейчас не буду, – предупредил он, – ты Оретту объел, как два ее конюха. Осмотришь, для чего я тебя нанял, и к обеду можешь идти на кухню. Или к ужину. В голосе его снова прозвучало это неуловимое, игривое, недвусмысленное, при этом предназначенное одному человеку обещание. Куда больше он говорил, чем подразумевали его слова, и можно было только предполагать, был ли дядька Фредрик уверен по причине доходивших до него слухов, что Изидор, младший сын графа Гелладского, эти намеки поймет, или что-то в само́м Изидоре, в его поведении надежно указывало Фредрику, что очень хорошо уразумеет. В любом случае, комната была хороша. Недалеко от Фредриковых покоев, разумеется, тут даже гадать не нужно: от большой резной двери, за которой, скорее всего, и прятались хозяйские покои, досюда хорошо если двадцать шагов насчитаешь. Просторная, с надежной кроватью (Изидор попрыгал на ней: чутка поскрипывала, но не больше), с плотно закрывавшимися окнами, с печкой, шкафом. И зеркалом. Пусть небольшим, но не тусклым, хорошо отполированным и украшенным скромно и при этом не без выдумки. Размером это зеркало было меньше четырех пядей, но Изидор и не стремился вертеться перед ним всей своей бесстыжей натурой — его интересовало одно: насколько оправданным был интерес графа Алиерского и барона Ниорского, а также в какой степени убедительно расположение дядьки Фредрика, должное принести ему не только золотые монеты по завершении работы, но и хороший стол и очень уютный ночлег в ее время. Изидор неторопливо скрутил обмотку с набалдашника посоха, изучая зеркало. Он подошел к окну, стараясь смотреть куда угодно, но не в него, затем вернулся, избавился от кожуха, стянул рубаху, немного пригреб волосы и решился. Наверняка должен обладать смазливой мордой, решил он, так пора бы смириться и не роптать. С этими злыми мыслями Изидор решительно открыл глаза. Недовольно поморщился. Задумчиво накрутил на палец прядь волос. Прищурился. Подмигнул себе, послал воздушный поцелуй. Смазлив — это еще мягко сказано, а если чуть голову склонить, послать из-под длинных густых ресниц томный взгляд, который с синими глазами получается особенно выразительным, если изогнуть в многозначительной улыбке капризные губы, так чтобы на щеке образовалась ямочка, так едва ли кто устоит. Изидор в сердцах сплюнул и опустил на лицо пару прядей. Защитить не защитят, да и когда по стропилам прыгать, только мешать будут, но по дому перемещаться — худо-бедно, да спрячут лицо. Хотя и нет в этом смысла. Изидор задвинул мешок под кровать, откинул одеяло, чтобы проверить, расщедрился ли хозяин еще и на простыню, выдвинул ящик прикроватного столика и тихо засмеялся. Когда только дядька Фредрик успел распорядиться? Или это от кого другого осталось? Изидор прижал к щеке батист ночной сорочки — целомудренно скроенного и бесстыдно прозрачного безобразия и на цыпочках подошел к окну. Дядька Фредрик внимательно слушал двух слуг, затем замахнулся на одного кнутом, а потом указал на пристройку рядом с домом. Слуги побежали туда — не делая вид, что спешат, а и вправду понеслись; дядька Фредрик огляделся и — воровато посмотрел на окно, у которого затаился Изидор. Солнце село уже, наступили густые сизоватые сумерки. Изидор сказал мальчишке на конюшне, что отправится к тетке Оретте, потому что доделать у нее кое-чего надо, и был таков. Он рассчитывал вернуться поздно, если повезет — очень поздно, потому что не мог определиться, как расценивать найденное в комнате: как вопиющую дерзость или приятный намек. В принципе, лишить дядьку Фредрика мужской силы — пальцами щелкнуть, даже смотреть на него не нужно, вот только сложно определиться, так ли они нужны, эти принципы. И что-то было в этой неожиданной затее: Тальвинн-то никогда не развлекался подобными играми, и Изидору такая забота была неожиданно незнакома, а о Нараме и говорить не приходилось. Иными словами, Изидор не спешил говорить категорическое «нет». Повар не удивился, увидев его на кухне. Поставил полную миску густого супа, пирог и кувшин теплого пива. Спросил, как дела у тетки Оретты, одобрительно кивнул в ответ на оттопыренный Изидоров большой палец, потянулся и потрепал его по волосам. Что в них такого особенного было, раздраженно подумал Изидор, мрачно глядя на повара — а тот уже стоял спиной к нему, лицом к печи, только и оставалось, что показать язык его спине. К отведенной ему комнате Изидор крался на цыпочках. Разумеется, еще и пару хитрых заклинаний держал, чтобы не скрипели доски, чтобы вообще не разносилось звуков. У двери комнаты он прислушался: вроде не слышно дядьки Фредрика. Облегченно выдохнув, Изидор спрятался внутри. В коридоре раздались тяжелые шаги, спустились вниз по лестнице, через некоторое время поднялись. Направились к его двери — и дядька Фредрик старался ступать очень осторожно. А стучал так совсем деликатно. Изидор зажмурил глаза, затаил дыхание, даже почти обратился с мольбой к Небесному Господину. Потому что комната, конечно, всем была хороша, а только изнутри не запиралась. На вторую ночь дядька Фредрик снова стучал. Тут, правда, Изидор честно дрых без задних ног: предыдущей ночью поспал пару часов, а сразу после полуночи пошел в конюшню. По привычке ему проще всего работалось ночью. Лошади спали, люди не бродили, и нечто непривычное, чего не должно быть, становилось куда заметнее. Утром он позавтракал и побежал к тетке Оретте доделывать свои колдовства, остался у нее до ужина, вернувшись же, скрылся в конюшне. Ему ли на почти неслышный стук внимание обращать. На третий день его изловил повар. – Мы баню правим. Пойдешь? – без лишних предисловий спросил он. На лицо Изидора против воли наползла блаженная улыбка. Еще чего, отказываться! После бани, пряных колбасок и огромного количества холодного пива и ледяного кваса Изидор доплелся до кровати и рухнул на нее. В хозяйских покоях стояла особенная тишина — такая бывает, когда кто-то в ней ходил в задумчивости, а затем подслушивал. Изидор хихикнул, скатился с кровати, затряс головой, засмеялся громче, избавился от рубахи, сбросил штаны и достал из ящика ночную рубаху. И — в дверь поскреблись. – Заходи, – промурлыкал Изидор. Дядька Фредрик тихо зашел — прокрался. Изидор стоял, склонив голову к плечу, смотрел на него: Фредриковы глаза поблескивали в темноте, когда он крался вдоль кровати. Нападать на колдуна — на ловкого, изобретательного колдуна — он не дурак был своей жизнью рисковать. Оставить в покое — не тогда, когда тело загоралось огнем только оттого, что Изидор в свою спальню пошел. Изидор расправил рубаху. – Твоя? – Моя, – подтвердил Фредрик. – Такое носишь? Не верю, – засмеялся Изидор и швырнул рубаху ему. Фредрик фыркнул, прижал рубаху к груди и подошел ближе к нему. – Изредка, – подтвердил он и начал надевать ее на Изидора. Когда лицо Изидора показалось в горловине, Фредрик коротко поцеловал его и затаил дыхание. И еще поцеловал, расправил рубаху, расправил на спине, сжал руки на талии, прижал к себе, опустился перед Изидором на колени, разгладил рубаху и поднялся, увлекая его за собой. Изидор от неожиданности обхватил его шею руками, обвил талию ногами, Фредрик, довольно улыбаясь, опустил его на кровать. Кстати, то ли она была сколочена куда лучше, чем Изидор оценил поначалу, то ли Фредрик был с ней знаком очень хорошо, а шума она не производила никакого. К следующему вечеру Изидора дожидалась другая сорочка — красная, вышитая голубыми цветами, едва достававшая до колен, и ее он натянул на себя сам, дожидаясь Фредрика. Тому такое усердие пришлось по душе, что он и дал понять дюжиной разных способов. Еще одну сорочку ему, должно быть, доставили из-за границы. Такого обилия кружев Изидор упомнить не мог, только когда Тальвинн давным-давно студентом отбыл шесть триместров в Амгорской академии, видел нечто подобное на вдовах, жаждавших развлечений. Но и она пришлась впору, скользила по коже, приятно охлаждала горячие ладони, впитывала пот и почти сразу высыхала и совершенно не мешала наслаждаться телами друг друга. Неизвестно, сколько еще и что за сорочки хранил дядька Фредрик, отчего и почему, а только вечером пятого дня недели Изидор несся к конюшням от тетки Оретты, а на площади — считай прямо под окнами Фредрикова дома – молодежь установила шест, навязала к его маковке ленты, еще лент повязала себе на шеи и устроила танцы. Кто дудку мучил, кто бубен, кто-то на виоле играл, и людей было не счесть. Изидор не удержался, подхватил девку под руку и нырнул под ленту. Затем его закружила другая девка, и еще одна, и парни были, и еще, затем выкатили бочонок пива, песни стали горланить все громче и все более похабные, и очень не хотелось бежать дальше. Тем более и на конюшни не было смысла раньше полуночи соваться, чтобы еще и хмель спал. Так что Изидор и танцевал. Дядька Фредрик смотрел на это веселье — взгляд его на своем лице Изидор чувствовал очень хорошо, а и бежать к нему не хотел. Утром его встретил конюший, спросил, как обстоят дела. Сказал, что Фредрик отправился на ярмарку в соседнюю провинцию, что Изидор, когда закончит, может плату свою у его стряпчего получить. Изидор потащил его по конюшне, чтобы показать, что уже сделал, что собирается. Начал допытываться, кто у Фредрика во врагах ходит и хорош настолько, чтобы разрушить прежние обереги и напустить что-то тайное и медленное — не самое дешевое. Конюший если и хотел что-то выпытать, вскоре забыл, горячо обсуждал, кто мог, а затем ходил вслед за Изидором и просто крякал одобрительно, когда тот объяснял, что еще собирается сделать. Вечером Изидор забрал вещи из комнаты и пошел к тетке Оретте. Та, увидев сумку, аж загорелась любопытством, но благоразумно прикусила язык. Сказала только: – Твои барон Таковский и граф Сяковский все вино у меня выпили. – Платили хоть? – ухмыльнулся Изидор. – Добросовестно, – подтвердила Оретта. Изидор склонил голову к плечу, улыбнулся шире, чтобы ямочки на щеках проступили, и спросил: – На два раза по столько хватит? Оретта засмеялась и огрела его полотенцем. А затем — да, взъерошила волосы. Изидор засмеялся, чмокнул ее в щеку и побежал в свою комнату.