«Снежные розы»

— Мама, а ты веришь, что можно полюбить иностранку, тем более не принадлежащую к нашим кланам? — Во-первых, не называй меня так. Во-вторых, мой сын не имеет права даже думать о подобном! Это извращает всю суть нашего существования! — А дедушка говорил, что подобное нормально, просто мы слишком консервативны. — Твой дедушка слишком уж много говорит… — Знаешь… — «Знаете». Сколько раз повторять? Где твои манеры? — Да… знаете, вы такая скучная и совсем не романтичная. — Именно. Поскольку глупые мысли абсолютно излишни. Тебе всего шесть, а ты уже заговорил о любви, причем о совершенно невозможных вещах! Это всё влияние твоего дедушки, он чересчур много вспоминает о прошлом. А ведь та ситуация принесла нам немало бед. Хочешь когда-нибудь поставить клан в столь же опасное положение, что и он? Даже думать не смей. — Но тогда всё закончилось хорошо. Только дедушка потерял свою любовь… — Да что же ты за ребенок?! Нет никакой любви, это всё сказки, истории излишне эмоционального мужчины, не осознававшего собственного положения. — Но я всё равно хотел бы побывать там, в России. — Владислав Батори! Как ты смеешь говорить подобное?! Изволь сейчас же принести извинения. Ты никогда не окажешься в той ужасной стране, я ни за что не отпущу наследника на родину одного из главных врагов нашего клана! Их семья утратила положение, но они всегда были сильны, и поверь, если ты продолжишь и дальше так относиться к собственному здоровью, окажись ты в России, мгновенная смерть тебе гарантирована. — Прошу прощения, Ваше Сиятельство… — Ты слишком многое перенимаешь у своего дедушки, теперь даже питаться начал как он. Уму непостижимо… До чего еще нас доведет его сумасбродство? Впрочем, я этого не допущу. Вот, выпей, лекарства уже разведены, и ложись спать. — А я всё равно думаю, что среди простых людей есть и хорошие… — Хорошие люди? Хорошие?! Позволю себе напомнить, что эти самые «хорошие люди» попытались утопить меня, как только им представился шанс! Меня, твою мать, чудом спасли, а ты смеешь говорить, что среди этого сброда есть кто-то хороший? Владислав Батори, ты наказан. Месяц не будешь выходить во двор. — Но как же?.. Да, Ваше Сиятельство. Как прикажете. — А теперь спать. Немедля. И забудь всё, о чем говорит твой дед. Это не принесет клану ничего, кроме проблем.

***

На мониторе сияла во всем великолепии замыленная фотография с бликами в левом углу, а я с усердием детектива, ползающего с лупой вокруг трупа, разглядывала собственное бледнолицее изображение. Ясное дело, на фото я была не одна, и «три танкиста, три веселых друга», которые на подобных фото всегда составляют мне компанию, были даже в большем фокусе, нежели моя отнюдь не скромная персоналия, однако они объектом разглядывания не стали. Почему? Ну так а чего я там не видела? Каждый день на эти харьки в институте любуюсь! Впрочем, на свою мордень я любуюсь еще чаще, потому как прямо напротив двери, рядом с окном, у меня стоит огромное, во весь рост зеркало, но это уже детали. И нет, это не у меня нарциссизм, а у маменьки наследство! Сие зеркало — некая фамильная реликвия, передаваемая из поколения в поколение аж с девятнадцатого века, вот только в свою спаленку родители этого монстра ставить не захотели, а в кабинет он не влез, там всё книжными шкафами забито, вот и пришлось отдуваться мне, несчастной, у меня ведь из мебели всего лишь кровать-полуторка, компьютерный стол у окна да гардероб с комодом. Книжные полки не считаем, это священно… В общем, свою мордень я лицезрю постоянно, но не в гриме, а сейчас я пыталась отыскать огрехи в наибелейшем лике, что слегка размыто застыл на экране — может, придумаю как его улучшить… Хотя вряд ли. Уже год как ничего не могу изобрести, да оно и к лучшему, может быть. Привыкли уже все к такому образу. А вот я к своей физиономии привыкну вряд ли! Что в гриме, что без грима. И не только к ней, честно говоря… — Ноги слишком тощие — раз, — начала перечислять я, открыв следующую фотографию, на этот раз в полный рост. — Грудь слишком маленькая — два. Кожа слишком бледная — три. Губы слишком тонкие — четыре. Волосы слишком непослушные — пять. Тушка слишком тощая — шесть. Ну почему, почему я настолько худющая, словно у меня анорексия в последней стадии?! В жизни на диетах не сидела, а потолстеть не получается! Нет бы хоть немного располнеть от плюшек, раз уж от спорта не выходит — фигу… Бросив взгляд на собственные доходяжные ручонки, пришлось тяжко вздохнуть. Уже лет пять как не могу ни на килограмм поправиться, и ведь даже примерно понимаю, почему. Нервы — штука страшная… Но не будем о грустном, я вообще существо позитивное! Пока не начинают тыкать палочкой, а вот начнут — не то, что палочку, руку отгрызу! Хе-хе… — Ха! Всем бы мои проблемы! — вместе с вернувшимся хорошим настроением на меня снизошло временное решение проблемы: не получается что-то сделать, вспомни, что у кого-то не получается нечто куда более важное. Ну а что? Все люди — эгоисты, а я таки полноценный «людь», хотя порой кажется, что таки половинка… — Вон, девушки на диетах сидят, пороги спортзалов обивают, а я вся такая тощая, аки тростинка, плюнешь — упаду, а еще выпендриваюсь! А вообще, ну их всех, дамочек этих. Не понимают они своего счастья. Вот что это такое — идешь по улице, а тебя ветром сносит! Нет, ну, это я загнула, конечно, но смысл тот. Повздыхав-поохав для проформы еще минуты две, я закатила глаза к небу, пардон, к некогда белому потолку, и с выражением вселенской муки на лице закрыла файл. Всё равно ничего путного по поводу грима и костюмов в голову не лезет, так чего зря электричество переводить? Нет, я не жадная, просто с детства приучена рационально использовать дары природы и отцовского кошелька. Железный друг любого современного Homo-относительно-sapience, не страшащегося затонуть в лавине информации, начиная от жизненно необходимой и кончая абсолютно бредовой и бессмысленной, в последний раз мигнул, обещая еще вернуться, аки Терминатор, а затем временно испустил дух. Покойся с миром, мой зомби, до следующего призыва! Твой Некромант еще не раз воззовет к твоим мощам! М-да. Вздохнув, я встала из-за стола, потянулась, как кошка, отлежавшая бок, то есть с недовольным звуковым сопровождением и как-то судорожно, вместо того, чтобы являть собой образец грации, после чего отдернула белую тюлевую занавеску и, опершись ладонями о столешницу, выглянула в окно. Ну да, за один день ничего не изменилось: дом напротив не захватили пришельцы, дорогу между серыми унылыми постройками не избороздили трещины от передвижений подземных монстров, а чахлые деревца по бокам этой самой дороги больше напоминали чахоточных больных, хотя озеленители божились, что трудятся в поте лица и света белого не видят, украшая столицу. Может быть, в парках каких или у Большого Театра так оно и есть, но сверни в какой-нибудь неприметный переулок, и задумаешься, что тебе хочется позабыть скорее, облезлые стены или обломанные кусты. Хотя что-то я разворчалась… Вид из окна, конечно, не лучший, но и не худший: у соседей напротив окна всегда зашторены, так что мне не приходится наблюдать за соседкой, рассекающей по дому в неглиже, или соседом, почесывающим волосатое пивное брюшко, глядя футбол. Так что живем! И по возможности позволяем спокойно жить другим. Пока они в нас палочкой тыкать не начнут, да… Фыркнув, я наконец оторвалась от созерцания пейзажа и таки двинулась к шкафу. Давно пора! А то обещала к подруге сходить, но всё никак не соберусь… Но я же не виновата, что сначала реферат писала, а потом мне фотографии прислали! Любопытство, как известно, не порок, а что не порок, то в наше время можно считать практически добродетелью… В шкафу обнаружились вполне симпатичные кофточки, блузочки, футболочки, но термометр, прикрепленный за окном, яснее любых слов говорил о том, что мадмуазель, совершившая подвиг в виде прогулки в футболке, обречена остаться в истории как немилый взгляду патологоанатома кусочек льда, ибо на календаре всё еще значился март, а точнее, тридцать первое число. Но я всё равно не сдамся! На блузочку можно натянуть свитер, а на свитер — куртку, зато у Машуньки посверкаю красивыми пуговками на пузе. Правда, пузо мое меня когда-нибудь до депрессии доведет, потому что я хочу хоть немного поправиться! Эх, опять началось… Впрочем, я, конечно, преувеличиваю свои страдания по поводу внешности ровно в той же степени, в коей обычно преуменьшаю ее достоинства. В принципе, внешность у меня довольно симпатичная: волосы длинные, ниже лопаток, и черные, как мысли серийного потрошителя (маменькино наследие, только вот непослушные они — жуть, потому дома всегда или косу заплетаю, или хвост затягиваю), глаза зеленые, большие, яркие, и моя крайне лиричная матушка некогда заявляла, что они похожи на изумруды, но мне кажется, что цвет у них ближе к хорошему такому, спелому огурцу, только что покоившемуся на землице грядки, потому как, вроде, и зеленые, а желтые крапинки местами проглядывают. Да и вообще, высокая, стройная, с правильными чертами лица и аристократически-бледной кожей, коя от маменьки досталась — что еще нужно для полного счастья? Но мне было нужно. А точнее, жизненно необходимо. Я мечтала хоте немного поправиться и оставить прошлое на самом деле в прошлом… Но, опять-таки, не будем о грустном! Есть ведь в моей внешности и то, что мне на самом деле нравится. А именно — руки, точнее, кисти рук. Нет, я не фетишистка какая, но если у человека красивые руки, он кажется мне очень симпатичным, и не важно, что у него там с моськой лица — Аполлон или Фредди Крюгер. Хотя это перебор, конечно, таких граждан сравнивать, но всё же… Ай! У Фредди же руки-то — кошмар на улице Вязов просто! Ох, мой юмор вообще мало кто понимает, даже я сама, ну да ладно… Та-ак, что у нас тут еще в закромах родины обретается? Водолазка черная — фу, водолазка серая — фе, футболка с гоблином — весна на дворе, какие футболки, девка? Хотя рисуночек симпатичненький… Стоп, не растекаться довольной лужицей! Вот всегда я любила всяких симпатяшек нарисованных, а особенно монстриков — гоблинов там, дракончиков, водяных… Ух, лапули! Так, не растекаться довольной лужицей, сказала же! «Вернемся к поискам шмоток!» — сама себе приказала я и продолжила раскопки в платяном шкафу. Надо сказать, что шкаф у меня был небольшой, равно как и комод, стоявший рядом с ним — крупную мебель в мою скромную комнатку впихнуть было бы крайне проблематично, особенно учитывая, что даже над кроватью у меня висели книжные полки. Эх, а ведь я еще и о синтезаторе до сих пор мечтаю… Но «не в этой жизни», как говорится, потому как хоть и живу я лишь с папой и мамой — всяких бабулей-дедулей не наблюдается — но места всё равно не хватает. Причем не для нас, а для наших вещей. Но не платьям или технике какой, что интересно: места не хватает книгам. Мой папенька — историк, профессор МГИМО, а мама — профессор литературы, причем не где-нибудь, а о-го-го где — в самом МГУ! Да, я мамой дико горжусь, она у меня умница. И очень любит меня, дуреху бестолковую, которая решила проступать в Московский Институт Театрального Искусства и таки прошла, хотя дико боялась завалить экзамены. Отец же был всеми фибрами души «против», но мама уговорила его мне не мешать. Он-то надеялся, что я по маминым стопам пойду, в литературу, а оно вон как вышло… Нет, я люблю читать, очень люблю, но чтоб целыми днями всё это изучать? Да у меня терпения не хватит! Я для этого слишком «живая», как друзья говорят. Забавно, конечно: знали бы они… Да и потом, речь у меня!.. В общем, не в филологи с таким языком идти, а в дворники. Ну да ладно, меня всё устраивает, если уж и пойду в дворники, такова моя судьба! А подстраиваться ни под кого не собираюсь. Ха-ха, и это говорит будущая актриса… Хотя почему сразу «подстраиваться»? Актеры не ломают себя на площадке, они перевоплощаются в другую личность, а это совсем не противоречит их внутреннему миру. Кстати сказать, играю я неплохо — еще в школе во все спектакли приглашали. Хотя если совсем честно, то даже не знаю, за что именно, за талант или за находчивость и активность. Слова забыла — выкручусь, заболел кто-то — всегда решу проблему… Кстати, проблемы мне и впрямь решать приходилось довольно часто, потому и висела вся наша «труппа» именно на мне, а вот слова я почти никогда не забывала. У меня память хорошая, ага. Ну а актрисой я решила стать вовсе не из-за корявой речи — могу выражаться очень даже литературно, а также не из-за грядущей в далеком будущем эфемерной славы и не из-за радостных комплиментов товарищей по поводу моего «замечательного актерского таланта» после очередного школьного спектакля. И даже не ради того непередаваемого чувства, что можно испытать, лишь стоя на сцене. Я выбрала эту профессию, потому что ценю жизнь и хочу прожить как можно больше, а что может для этого подойти лучше, чем профессия, позволяющая пронестись сквозь сотни жизней за одну-единственную? Тук-тук! «Я твой друг»… Мои мысли прервал настойчивый, можно даже сказать неотвратимый стук в дверь. Придется отозваться, иначе каюк наступит незаметно. А впрочем, почему так скромно? Он наступит под фанфары и цитаты «Божественной комедии», не меньше! Ибо зайти ко мне мог лишь один человек. — Ась? Я оторвалась от раскопок, и в комнату вошла немного растерянная Инна Михайловна Ренина, то есть моя мама. Я всегда смеялась из-за того, что ее девичья фамилия так похожа на фамилию известнейшей героини романа Льва Николаевича Толстого, и шутила, что именно потому она не стала ее менять, но мама лишь от меня отмахивалась — говорила, я ничего не понимаю и фамилия эта очень старая, дворянская, да и вообще изначально не русская, раз уж на то пошло, а потому читается в оригинале несколько иначе, но я не слушала и продолжала гнуть свое. Мстительная я, да! Обидно же, что у тебя с родной матерю фамилии разные… Хотя мне моя больше нравится: «Екатерина Соколова» звучит гордо. Я птиц люблю. А вот даму, под поезд бросившуюся — не очень… — Так, Катюш, у меня для тебя новость, — мама тяжело вздохнула, блеснула стеклами толстенных очков, делавших ее похожей на большую заботливую умную стрекозу, и села на кровать. Я подошла к окну и устроилась в компьютерном кресле за неимением других горизонтальных поверхностей, окромя пола, но мы же не турки, на полу восседать, право слово! А то потом радикулит замучает. — Ну, давай, рассказывай. Мрачная ты, как тучка Винни Пух после выстрела Пятачка, вон, даже очки не протерла, все в пыли. Чего случилось-то? Нас опять залили? — Если бы… — пробормотала мама, а затем добавила чуть громче: — К нам приезжают гости. — А-а-ай… — этот стон раненой бегемотихи был слышен, наверное, даже на первом этаже, хотя мы живем на третьем. За что мне всё это, за что?! Ненавижу, когда на мое личное пространство посягают, а эти гости, судя по всему, не чайку попить зайдут, а задержатся на некоторое время: мама обычно очень радушная, а тут… — Да, вот именно, но ты должна вести себя как… — «Как гостеприимная хозяйка». Знаю, мам, не начинай, — поморщившись, перебила я родительницу. Некультурно, да, но почему она каждый раз одно и то же говорит? Ее дочь — ее же личный массовик-затейник, который, нагло пользуясь навыками будущей профессии, зажигательно играет роль радушной хозяйки, обожающей нашествия татаро-монголов, пардон, гостей дорогих. Сколько конкурсов было проведено в нашей «гостиной», она же — родительская спальня, сколько грузинских тостов, специально на такой случай вызубренных, продекламировано! А маман всё равно каждый раз заводит старую пластинку. Видимо, потому как знает, что эти гости тамаде словно кость в горле, но это всё равно ее не оправдывает! Я же профи. Почти… И хотя «почти» не считается, еще ни разу никто не уехал от нас с мыслью о моем хамстве. Правда, справедливости ради, стоит добавить, что останавливаются посторонние у нас редко, но такое уже бывало, так что не помру. И не позволю посягающему на неприкосновенность моего жилища познать всю глубину моего вредного характера. Но вопрос ведь не в том, выживу я или нет, я живучая! Вопрос — кто же такой противный приезжает, что у моей мамуси аж морщины на лбу как гребни Пиренеев? А раз есть вопрос, его надо задавать, нечего всё в себе держать, как говорил доктор Малахов. — Так, и кто решил выступить в роли Чингисхана? Тетя Люба с мужем опять поссорилась? — Нет… — Да неужто Климовы намылились всей толпой припереться?! — ужаснулась я. Называть дядю по отцовской линии, его жену и семилетнего сына толпой было перебором, но когда в твою комнату подселяют дико ворчливую даму, которой вечно всё не так, а по квартире шастает пацан, строящий пальцы веером… Но меня и тут обломали: — Нет, не гадай, всё равно не догадаешься. Просто потому, что ты не знаешь того, кто у нас остановится. — О как. — Звезда в шоке. — Вы же незнакомых в дом не пускаете, даже моих друзей, а всех ваших знакомых я знаю если не лично, то по фотографиям точно. — Хм. Понимаешь ли, этот человек — наш дальний родственник, и мы не могли отказать в предоставлении жилплощади, — выдала мама с таким видом, словно ее лимонную цедру под песни Тимати жевать заставили. Особенно досталось слову «родственник», его буквально выдавили из себя, словно не вполне приличную языковую единицу озвучивали, а словарь обсценной лексики. Ох, ёлочки зеленые! Если уж она заговорила на таком языке, да еще и таким тоном, пиши пропало: настолько сильно ее раздражают только сварливые тетки с мерзким характером вроде той же Инги Климовой. — И что, эту мадам тоже ко мне поселят, как всех мадам, у нас останавливающихся? — вопрос, конечно, излишний, потому что так поступают всегда, и любой протест будет отклонен, спорить бесполезно, меня пошлют… по грибы, по ягоды. А сейчас не сезон. Всё дело в излюбленной позиции моих родителей: «Гости должны жить в комфорте», — а у нас всего три комнаты, из которых одна — моя, другая — их спальня, она же гостиная с диваном-раскладушкой и кучей шкафов, а третья — кабинет, причем он у нас самый-самый захламленный, пардон, заставленный книжными шкафами, столами, креслами и горшками с пальмами. И снова пардон, пальму считаем в единственном числе: она там одна, как и в гостиной, да и не пальма это вовсе, просто похожа, а вот у меня зеленых насаждений не наблюдается — не флорист я по натуре. — Нет. Этого человека к тебе не подселят, — вернули меня на Землю из космоса размышлений. — Это мужчина. Я уронила на пол челюсть, словно вставную, хотя она была вполне себе настоящей. «Мужик — у нас в доме без жены, да еще и я о нем никогда не слышала?! Мама, папа, в какой криминал вы вляпались, раз пускаете в дом посторонних и даже не объясняете, в чем тут фишка?!» — промчалось в голове нестройным табуном. — Не переживай так, я надеюсь, он останется ненадолго. Впрочем, кто знает… — поморщилась моя стрекозушка. — Да что это за тип-то такой? Миллиардер из Америки, которого ты отшить боишься, решил сбежать от надоевших жены, детей и Ламборджини?! — вопросила я нервно, а мама прямо-таки скривилась. — Не совсем. Он не миллиардер, но богат, хотя кто знает, я в его чековой книжке не копалась. Он и впрямь иностранец, но не из Америки, а из Румынии. Жены у него нет, детей, насколько я знаю, тоже. Ему девятнадцать. — Оп-па. Звезда в шоке. Снова. Родители ни одному моему другу (в том числе и женского пола) не разрешали у нас останавливаться, потому как говорили, что в этом возрасте народ слишком расхлябанный, у нас же не квартира, а практически букинистический музей (и это при том, что семилетний Игнат Климов тут расхаживал вполне себе свободно), а потому они могут случайно испортить какой-нибудь редчайший фолиант. А тут… что ж это за тип-то?! Любопытно — жуть! — Не «оп-пай», тебе не идет, — поморщилась маманя, и я хмыкнула. Она к моим фразочкам придиралась редко, хоть и филолог, в отличие от папика — тот постоянно ко мне цеплялся, хотя в целом мало со мной разговаривал после того, как я увлеклась актерским искусством и музыкой. Ну да ладно, не будем о грустном, главное, маменька моя явно пытается сменить тему! Но кто ж ей позволит, право слово? — Так, всё. Карты на бочку. Кто это такой? С папиной стороны родич? Конкретнее. У него только троюрдный брат в Саратове, и его фамилия «Климов», не к ночи они будь помянуты. Так откуда дровишки? — Это не папин родственник, это… Это мой дальний, очень дальний родственник. Мамино и без того худощавое лицо настолько вытянулось, что казалось, будто она привидение увидела. А уж как она слово «родственник» произнесла! Таким тоном в родню разве что Фредди Крюгера записывать… Стоп. В родню? Записывать? К ней?! — Чего?! — вы слышали, как ревут беременные самки носорога? Нет? А вот моя маман имела счастье сии звуки услыхать, и они ей крайне не понравились. — Ой, не кричи так, Екатерина! — возмутилась она, потирая виски. У нее вообще от воплей всегда голова болела, потому на ее лекциях не услышать криков, как в других аудиториях, вроде: «Хомяков! Вы достойны только одного — армии!» — Мама! Ты головой не стукалась? У тебя нет родственников! Ты сама говорила, что была единственным ребенком, отца у тебя не было, а мать умерла, когда тебе исполнилось девятнадцать, причем у нее родных тоже не было! — возмутилась я уже тише, но всё еще бурля, аки самовар. — Ну… я о них не знала, но они были, — поморщилась хитрюга. «Фигу тебе. Не верю. Я не Станиславский, но я не верю! Видно же, что всё ты знала!» — моему возмущению не было предела, правда, мысленному, потому как обвинять родительницу в попытке постичь мою будущую профессию было чревато скандалом, а оно мне надо? — Так, ну-ка, рассказывай мне всё начистоту, — жалкая попытка проникнуть в скрижали истории, да. Но как же не попытаться? — Катюш, не думаю, что нужно всегда всё знать, — не терпящим возражений тоном произнесла она, что случалось с этой мягкой, доброй и очень покладистой женщиной крайне редко. — Да, ты права. Я знала, что у твоей бабушки был дальний родственник, но никогда не интересовалась их семьей, так же, как и она. А потому и тебе не советую с ними сближаться, большего я тебе не скажу. — Да что они, маньяки какие, что ли? — растерянное бормотание выдавало меня с потрохами — нервы сдали, осталось одно ошарашенное: «Что происходит?» — Катя. Я всё сказала. Сегодня в пять часов будь дома, мы поедем встречать гостя в аэропорт. Мадам Непреклонность свалила в туман, оставив меня в растерянности и полном недоумении, причем не дав даже возмутиться — с чего это мы должны ехать его встречать? Не принц, мог бы и на такси добраться, не развалился бы! А если уж он совсем несамостоятельный и с пеленок без няньки по улицам не ходил, почему встречать его необходимо всей толпой? Я-то тут вообще при чем? Могла бы за то время, пока родители будут изображать в аэропорту Ждунов, приготовить чего повкуснее и накрыть на стол! Не люблю готовить, конечно, но это куда лучше, чем больше часа трястись в батюшкином рыдване, ждать неизвестно сколько посадки самолета, который может и задержаться, а затем страдать еще час, отбивая родную филейку о московские колдобины! Неужто мама будет готовить уже после возвращения? Так на это время нужно, мы такими темпами ужинать сядем чуть ли не ночью! Хотя… учитывая ее отношение, может, «поляну накрывать» в этот раз и не станут, остановятся на обычном ужине без изысков. Но всё равно непонятно: если не хочешь проявлять радушие «поляной», на кой тащить всю семью встречать залётного? Одни противоречия! И вообще, что же это получается? Разложим-ка все неожиданности по полочкам. У меня есть родня — раз. Иностранная родня — два. Мама не хочет о них говорить, не хочет даже знать их, но почему-то пускает в дом — три. И четыре — похоже, эта самая родня ее дико раздражает и даже пугает. А может, и не пугает, но точно дико бесит, потому как она никогда не стала бы так со мной разговаривать по пустякам или морщиться от осознания того, что у нас остановятся гости. Загадка. А я люблю загадки! Точнее, я люблю их разгадывать, а потому надеюсь, что у задачки всё же есть решение, иначе, боюсь, моя нервная система не выдержит очередного облома.