«Снежные розы»

Я сидела за роялем в музыкальном зале и наигрывала мечтательные арпеджио. Настроение было, как обычно, минорным, Владислав ведь отправился с дедушкой и несколькими его друзьями-аристократами на конную прогулку, а без него ярких эмоций испытывать я так и не научилась, хотя прошло уже девять лет с того дня, как Россия осталась за иллюминатором большой железной птицы, отчего-то отказывающейся повторять судьбу Икара. Мы два года жили в Англии, закончили театральный институт, получили дипломы и вернулись на родину графа Цепеша, историй о вампирах и множества старинных замков. Всё это время я старательно изучала румынский, причем в роли учителя выступил сам Влад, но, конечно же, сумела усвоить лишь основы, а словарный запас был настолько скуден, что нормально объясняться с жителями совершенно не получалось, но я знала: времени впереди еще много, ведь сразу по приезду в Брашов мы остановились в одной из квартир, принадлежавших семье Батори, и Григор обратил меня. Ненавижу вспоминать тот момент, по сравнению с обращением порка кажется просто благословением, ведь, казалось, все кости ломаются и собираются заново… я умирала и перерождалась, менялась, но Владислав был рядом, держал меня за руку, и его глаза стали якорем, что удерживал от исчезновения и даровал силы всё преодолеть. Боль схлынула так же внезапно, как накатила, но на ее место пришла жажда, дикая, безумная, всеобъемлющая, и я даже не помню, кто сунул мне в руки большую бутыль с кровью. Вот только это не сильно помогло, и тогда меня отвезли в «центр помощи», где всегда питался Владислав… Что ж, с тех пор мы питаемся там вместе, через день, никогда не пропуская сеансов, и это стало нормой, хотя поначалу вызывало жуткое отторжение. Первый свой укус я почти не помню, знаю лишь, что из-за бешеной жажды была больше похожа на дикое животное, но Григор сказал, что это естественный процесс, а потому я решила не казнить себя за явно мерзкое поведение и попытки разорвать приведенную жертву на части. Григор помог мне правильно ее укусить, и пелена спала, а я увидела бледное, распростертое по полу тело, и испугалась. Панически испугалась. Но работники, отстегивая кандалы, державшие меня у стены, сказали, что с девушкой всё в порядке, и, когда они уносили ее на носилках, я видела, как она начала приходить в себя. Только вот оказалось, что это уже вторая, а самую первую я вообще не запомнила… Что ж, это был очередной удар судьбы, но мы отнеслись к нему философски, разве что, сидя перед экраном телевизора и глядя Машин любимый «Титаник», заедали произошедшее мороженым, по какой-то странной, нелепой традиции, теперь всегда меня умиротворявшей. Правда, вкус почему-то стал блёклым и слабым, но я цеплялась за крохи, точно зная, что как прежде уже ничего не будет. С тех пор мы всегда питались вместе, и я даже не знаю, как относилась к этому процессу. Пугать меня он перестал, но и радости совершенно не вызывал, хотя кровь казалась небесной амброзией, нектаром богов, настолько она пьянила и будоражила, заставляя жизнь струиться по венам. Но наслаждаться ее вкусом не получалось, и я относилась к этому, скорее, как к обязанности — когда привыкла. А вот поначалу было сложно, постоянно случались срывы, хотелось выпить больше, чем можно было себе позволить, но, к счастью, этот кошмар продлился не слишком долго: за полгода я сумела побороть приступы жажды, накрывавшие меня при виде человека, и меня начали выводить на улицу, через год же я научилась держать себя в руках даже в толпе, а вот Владислав продолжал мучиться из-за своей особенности и периодически впадал в глубочайший пессимизм, но я раз за разом вытаскивала его из этой ямы, впрочем, как и он меня, когда я вспоминала прошлое, что случалось довольно часто. Мои друзья, закончив учебу на бакалавриате, не пошли в магистратуру, напротив, полностью забросили мечты о кино и сосредоточились на том, что за эти годы поглотило их с головой — на музыке. «Алый снег», лишившись вокалистки, сконцентрировался на музыке без текстов, и через год они стали так виртуозно, а главное, эмоционально играть, что на репетиции периодически бегал весь вуз, вот только стоять приходилось под дверью — в зал парни никого не пускали, и только на институтских праздниках выступали перед публикой, но не для нее — лишь в оплату за возможность пользоваться помещением. Они вообще стали отстраненными и замкнутыми, раскрываясь лишь друг с другом, и, как однажды обмолвился Антон, это их вполне устраивало. А еще он как-то сказал: «Наверное, мы сами виноваты, что потеряли тебя, не сумели понять, за что ты так себя винишь, но теперь уже поздно. Просто знай: если когда-нибудь захочешь сказать правду, я тебя выслушаю, но если нет, ничего страшного, ведь у тебя есть тот, кто тебя понимает. Ты не одна, и это главное. Прости, что не смогли подставить плечо, когда ты так в нем нуждалась, прости, что не заметили, какую боль причиняем». Но это не они причиняли мне боль, напротив, я ранила их, и самой страшной раной стал мой отъезд. Я поняла это, когда прочитала на обложке дебютного альбома группы посвящение: «Двум музам, что ушли, но навсегда останутся с нами». «Алый снег» сразу после окончания учебы начал карьеру в музыкальном бизнесе, и благодаря протекции родителей Алексея, а главное, закулисной поддержке семьи Батори, о которой ни один из парней не знал, они сразу же сильно раскрутились, вот только в группу-однодневку не превратились, напротив, их музыка стала очень популярна в рядах фанатов готики и рока, они получили немало премий и, кажется, с каждым годом становятся всё более важны для мира музыки, ведь не так давно они вышли на международный уровень и лишь набирают популярность. Вокалистку они так и не взяли, а композитор остался неизменным, разве что и сами парни тоже наконец начали создавать мелодии, — я написала много музыки, и какая-то осталась лишь в наших личных записях, а какая-то была выпущена в свет, и, думаю, это стало той нитью, что связала нас навсегда, ведь, даже не видясь, мы сумели сохранить нашу дружбу, хоть я боялась, что гибель Маши и мой отъезд поставят на ней точку. Но парни оказались куда сильнее, и лишь посвящение в альбоме говорило, что я на самом деле совершила. Я умерла, чтобы никогда уже не вернуться, вот только меня всё равно любили, как я любила их, и эта нить никогда не порвется. Просто мы будем говорить музыкой, а не словами, но слова — лишь ширма, куда важнее, что мы слышим сердца друг друга. Пусть даже никогда не сможем их коснуться. Но я жила не только музыкой — еще и актерской игрой. Более-менее выучив наконец румынский, я начала играть в театре Брашова, а через год меня пригласили сыграть в кино, причем в крайне серьезном проекте о войне. Безусловно, то была заслуга фамилии Батори, но сыграла я хорошо, даже получила премию, и потому предложения посыпались как из рога изобилия, и можно было выбирать действительно сильные проекты. Мрачные. Играть наивных дурочек в мелодрамах я категорически отказывалась, ища драматические, тяжелые роли. Сейчас к финалу подходили съемки третьего фильма, а на горизонте маячил четвертый, и все мои героини в конце оставались несчастными, что более чем соответствовало моему настроению и негласному правилу. Не знаю, почему, но в голове прочно засело: «Твои героини не могут быть счастливыми, им должно быть больно, очень больно, ты должна страдать!» — и я страдала. Становилась ими и раз за разом проживала агонию, что рвала их души на части, рыдала на чьих-то могилах, получала пулю в лоб после пыток, смеялась в лицо судьбе, падая с обрыва… Это была не я, но это была другая я, роли, становившиеся настоящей жизнью, и почему-то критикам это нравилось, они говорили, у меня талант, а я просто знала: нельзя играть роль, надо проживать жизнь, иначе никак. И, наверное, именно это принесло мне популярность. Влад не любил мои фильмы. Говорил, в них мне слишком плохо, но всё же исправно ходил на премьеры, чтобы поддержать меня, потому как смотреть на собственную игру я не просто не любила, а ненавидела. Это был кто-то другой, нацепивший мое лицо, и мне казалось, что перед экраном я разрываюсь на части, а потому каждая премьера превращалась в пытку, но мы вежливо улыбались камерам, махали зрителям и не показывали себя настоящих. Собой можно было становиться лишь дома, в замке, а для мира были припасены идеальные, выверенные фальшивки. И это было на удивление правильно. Ведь мир всё равно не поймет… Сразу после обращения Бран стал моим домом, и этот странный, угрюмый замок, полный древних тайн и мрачных легенд, мне невероятно нравился, он словно отражал мою душу, и с ним я по-настоящему сроднилась, в отличие от его хозяев. Узнав о грядущей свадьбе, Их Сиятельства закатили настоящий скандал, заявляя, что «низшее существо» не имеет права входить в благородную семью, а созданные вампиры годны лишь на роль слуг, но Григор впервые за всю жизнь Владислава открыто вступился за внука и буквально приказал сыну и невестке принять его решение, а также не причинять мне вреда. Те в восторге не были, но и против пойти не могли, а потому мы сыграли довольно скромную, уютную, домашнюю свадьбу, на которой не было ни одного человека. Я отправляла приглашение маме, но она не ответила, а друзья замялись в ответ на мои слова, и стало ясно: Влада они так и не простили, значит, не простили и меня, а потому на том сеансе видеосвязи я лишь попросила их пожелать нам счастья, и они это сделали — искреннее, от всей души. Вот только мои фильмы они смотрели, и эти ленты им очень нравились, а еще Антон сказал, что видел, как моя мама выходила из кинотеатра после премьеры. Она не любила кинотеатры, и мне грел душу тот простой факт, что она меня всё еще любит, только вот я ни на что не надеялась — ни на встречу, ни на прощение. Надежда на столь щедрый подарок судьбы стала бы непозволительной роскошью. Но жизнь в замке не была безоблачной, впрочем, не была она и скучной, ведь буквально сразу же после свадьбы у меня появилось отличное развлечение — соревнование с Ее Сиятельством в плетении интриг и попытках выпутаться из сетей, расставленных оппонентом. Безусловно, первые годы коварная леди без проблем меня обыгрывала, но постепенно я завоевала доверие не только рабов-людей, но и слуг-вампиров, а также многих гостей-аристократов, потому пакости вышли на новый уровень и постепенно превратились в спортивное соревнование. Хотя поначалу Ее Сиятельство всеми силами пыталась рассорить нас с Владиславом или хотя бы завладеть его вниманием, чтобы он меньше времени проводил со мной и больше — с ней, думаю, в итоге ей стало ясно: подобное поведение ничего не изменит, ведь Влад не раз давал ей понять, что попытки разделить нас бесполезны, более того, он стал куда жестче, а потому научился давать матери отпор, с легкостью выступал против родительских решений и вообще потихоньку брал бразды правления кланом в свои руки, что, к моему удивлению, его родителям крайне понравилось, а потому Его Сиятельство даже перестал меня люто ненавидеть, а его жена… Что ж, ее ненависть, полагаю, неискоренима, но, по крайней мере, она смирилась с моим существованием, сказав как-то, что обращенный вампир всё же лучше, чем человек, пусть и ненамного. Она ненавидела людей, ненавидела и боялась, ведь когда-то люди ворвались в ее дом и чуть не утопили ее саму, совсем еще ребенка, стремясь отомстить их семье, вот только возвращение родителей превратило нападавших в кровавый дым… Она ни за что не приняла бы желание сына встречаться с человеком, а потому стало ясно: не прими я решение об обращении, меня бы попросту убили, даже несмотря на протекцию Григора, ведь даже собственных рабов она боялась, а потому истязать их ходила исключительно в компании охраны. Правда, Владислав с каждым годом всё сильнее давил на родителей, и постепенно порка практически исчезла из стен старинного замка, потихоньку наполнявшегося светом и радостью, по большей части моими стараниями, ведь Владу всё же нужно было держать лицо, а вот я сдружилась с вампирами и очень заботилась о рабах, так что атмосфера в итоге воцарилась мирная, уютная и очень теплая, причем разрушить ее не могли даже выходки Их Сиятельств, которые, к счастью, почти перестали третировать рабов, ведь Влад за этим крайне бдительно следил. Он вообще подавил родителей, хотя прежде ни за что не сумел бы провернуть подобное, как недавно признался, и, наверное, именно это стало нашим спасением. Он стал сильнее, жестче, радикальнее, но при этом остался бесконечно добр к тем, кто этого заслуживал, и потому стал тем самым наследником, какого мечтал видеть в нем его дед. Тот вообще как-то сказал, что именно благодаря мне и поездке в Россию Владислав стал тем, кем он хотел его видеть: сильным, решительным, но не оставившим позади свою мягкость и умение сочувствовать вампиром. Григор считал, я сделала Влада жестче и научила бороться за то, что важно, никогда не опуская руки, но он ошибался: во Владиславе всё это было с самого начала, просто он не считал собственные интересы достойными того, чтобы сражаться за них во вред другим, я же показала ему, насколько это неправильно и несправедливо, не более. И всё же Григор был счастлив, деловые партнеры и друзья семьи довольны, Его Сиятельство воодушевлен, ведь теперь «мог без сомнений передать клан сыну», разве что недавнее открытие двух благотворительных фондов казалось ему чем-то излишним, а вот графиня была недовольна абсолютно всем, но в первую очередь личностью невестки и «ущемлением», которому подверглась и в котором винила меня, а потому злилась еще сильнее, вот только, к счастью, обращенных вампиров она лишь ненавидела, но не боялась, поэтому не решилась ослушаться приказа бывшего главы клана и не тронула меня, ведь защищать себя и свою семью «от чудовищных людей» ей было не нужно. Мы мало общались, и я не надеялась когда-нибудь наладить отношения, но была уверена: в итоге Ее Сиятельство нашла во мне соперницу, с которой ей нравилось играть, потому как ее явно переполняло энергией наше противоборство, начиная от перепалок при встречах, завуалированных, изящных, полных легких намеков и ядовитейшего сарказма, заканчивая отменными подставами, портящими настроение и рушащими график, заставляя всеми силами искать способ выкрутиться и не упасть в грязь лицом перед общественностью. Это была своего рода победа, поскольку меня, по крайней мере, перестали презирать, лишь остро ненавидя, и я была очень довольна. Григора же такое положение вещей забавляло, а вечера, которые мы устраивали с Владиславом для аристократов, душевные и теплые, ему очень нравились, поэтому он перестал уезжать. Впрочем, возможно, в этом также было виновато его пошатнувшееся здоровье, ведь, по словам врачей, срок его жизни истекал, но ему наконец-то было хорошо в родном замке, и это делало нас с Владиславом счастливыми. Я очень прикипела душой к этому хитрому, но доброму, мудрому, но не пытающему задавить собеседника авторитетом старику, сильно помогавшему нам в первое время, и с тоской ждала дня, когда он покинет нас, надеясь, что этот момент настанет еще нескоро. Жизнь как шахматы. Фигуры обречены страдать. Убивать, жертвовать друзьями и собой, защищая дорогую их сердцу цель, чтобы в конце вражеская пешка поставила мат их загнанному в угол королю. А может, удастся победить? Разбить мечту врага, чтобы исполнить свою! Что ты почувствуешь, будучи той самой пешкой, которая рушит чужую жизнь? Будет ли твой король тобой гордиться или устало вздохнет, откинувшись на подушки, и прошепчет: «На чужом несчастье свое счастье не построишь»? Наверное, у каждого свой ответ на этот вопрос. Дмитрий Воронов мечтал разрушить наше счастье и наверняка был бы счастлив, добив врага, а вот мы… За три года, что он провел в заключении, отбывая свой столетний срок, мы лишили его всего, даже последней надежды отомстить — возможности продолжить род, и наконец узнали, что он поставил в этой истории точку. Отнюдь не эффектную, банальную — просто выпустил себе в лоб пулю, покрытую особым составом, сделавшим смерть мгновенной, ведь вампир даже с таким ранением мог еще некоторое время протянуть. Мы нашли и казнили того, кто пронес оружие в казематы, где содержались нарушившие главные законы вампиры, но, право слово, именно на такой исход и надеялись, а потому ничуть не удивились, узнав о последнем выстреле Воронова. Он должен был умереть ради нашего спокойного будущего, и он умер. Что я почувствовала в тот момент? Ничего. Странно, но раньше, отомстив, я всегда испытывала радость, удовлетворение, а еще легкий укол злости, потому как казалось, что этого мало и страдать враг должен был сильнее, но не в этот раз. Узнав о смерти заклятого врага, я ничего не почувствовала, ведь Машу в этот мир ничто уже не вернет. Но я знала, что мы поступили правильно, и вскоре мне стало немного спокойнее, поскольку я была уверена: больше дорогих нам людей никто не тронет, и это, наверное, куда важнее мести… Время бежало вперед, сплетая новый узор поверх старых, но не в силах закрасить прошлое. Моя жизнь не была похожа на сказку: в ней было много воспоминаний, старой боли и новых ран, тяжелых мыслей и молчаливой апатии, но когда Владислав был рядом, мир начинал играть красками, как когда-то давно, в иной жизни. Когда же его поглощала рутина, то же происходило и со мной: я работала, много, долго, выкладываясь на полную, сражалась с Ее Сиятельством, следила за театром рабов семьи Батори, которых мы с Владом никогда не кусали, предпочитая обращаться в специальную фирму, стирающую воспоминания жертв, общалась с аристократами, часть из которых стремилась нас побольнее уколоть, часть мечтала втереться в доверие, чтобы получить покровительство, и лишь третья часть была настроена благожелательно. Барон Стрельников, что интересно, был в последней группе, ведь он стал надежным партнером семьи Батори и как-то сказал мне: «Я умею делать правильные ставки, но как же хорошо, когда они совпадают с моими желаниями». Не знаю, ради этого сотрудничества он помогал нам или нет, но мы были благодарны, а он оказался надежным союзником, и я была рада тому, что когда-то встретилась с ним в сером особняке. Впрочем, далеко не все смогли принять тот факт, что в Верховный Клан влился созданный вампир, а потому врагов у Владислава прибавилось, но, казалось, его это нисколько не заботило: в последние два года он снимал короткометражные фильмы, выучившись на экономиста после окончания учебы в Англии — теперь у него была степень магистра экономики, а закончил учебу он экстерном, но хотя Его Сиятельство очень хотел перекинуть часть дел на сына, тот наконец-то сумел отдаться собственной мечте — создавать настоящие шедевры. Возможно, я необъективна, но его зарисовки казались мне невероятно глубокими и сильными, хотя популярности они не получили, ведь снимал их Влад инкогнито, но к славе он и не стремился, потому нам было куда важнее то, чтобы хотя бы у небольшой горстки людей эти картины вызывали яркие эмоции, остальное значения не имело. Правда, Влад говорил, ему важнее всего, что я понимаю его картины, и это делало меня по-настоящему счастливой… впрочем, как и каждая минута, проведенная рядом с ним. Вокруг меня было пусто, как и прежде, даже хуже, но, в то же время, мою внутреннюю пустоту заполнил свет, и у этого света были нежные черные глаза, что всегда смотрели только на меня, как и я — на них. Мы с мужем красили миниатюры, читали книги у камина, завернувшись в теплый плед, я расчесывала его мягкие, словно пух, волосы, а он носил меня на руках, кружил по комнате и смеялся — искренне, чисто, звонко, и я смелась с ним, забывая обо всем. А потом он уходил, и тоска накатывала с новой силой, а я продолжала падение, чтобы вынырнуть из бездны, лишь только услышу его бархатистый голос, всегда дарящий мне покой… — Катрин, я вернулся! Я подскочила и кинулась к Владу, забыв про рояль. Он вбежал в комнату, запыхавшийся, растрепанный, как и всегда после скачек, в высоких сапогах, облегающих брюках, свободной белой рубашке, стилизованной под девятнадцатый век, и перекособоченном сюртуке. Кажется, это была не просто конная прогулка, а очередная забава аристократов — порой они любили собираться, наряжаясь в старинные костюмы: Григор говорил, что старики так ностальгируют, а молодежь проявляет вежливость. Что ж, могу с уверенностью сказать, Влад делал это просто потому, что любил такие костюмы, как и я любила, когда он их носил, правда, сама надевать старинные платья ненавидела, ведь они были жутко неудобные, но вежливость никто не отменял… — Увидел на поляне и не устоял, — прошептал Владислав, целуя меня в щеку и вручая небольшой букетик полевых цветов. — Гринписа на тебя нет, — прошептала я, улыбаясь во все тридцать два зуба, что противоречило сказанному, и он рассмеялся. — Спасибо, они чудесные. Мои руки скользнули по черной ткани, расшитой серебром, и крепко обхватили его за шею, а Влад вдруг обнял меня и закружил по залу. Сердце зашлось от восторга и детской, наивной радости, с губ сам собой сорвался счастливый смех. Мы врезались в рояль, и тот протяжно застонал, но мы не могли остановиться — смеялись безудержно, от всей души, счастливо. Я расстегнула заколку, и та с легким звоном упала на пол; в тот же миг пальцы зарылись в мягкие шелковистые волосы, и я, прижавшись носом к шее мужа, втянула любимый аромат. — Нежишься? — пошутил он. — Имею право, — лениво протянула я, чмокнув его. Тонкая бледная кожа вмиг покрылась мурашками, и я в миллионный раз удивилась, почему он всегда именно так реагировал на мои внезапные поцелуи. — Тогда я возьму с тебя пример, — шепнул он, и горячий язык скользнул по моей шее, заставляя сердце бешено забиться. — Стоп-стоп-стоп, до ночи хоть потерпи, маньяк озабоченный! — А то что? Укусишь? — игриво. — Веником отхожу, — угрожающе. — Это букет, а не веник! Всё, я обиделся. — Эмм… Ну ладно, ладно, виновата, признаю! Не дуйся. Ну, что мне сделать? — Что? — Да, что? — Хм. Поцелуйчик. — Я же сказала, озабоченный!.. Но договорить мне не дали — Владислав впился в мои губы страстным, безудержным, неистовым, но бесконечно нежным поцелуем, и все слова разом вылетели из головы. Осталось лишь счастье, тонкое, хрупкое, как древний фарфор, но куда более ценное. Невыразимо важное. — Поедем завтра вместе? — прошептал он мне прямо в губы, опаляя их горячим дыханием. — Знаю, ты собиралась доклеить миниатюру, но давай слегка отодвинем покраску нового проекта и сборкой тоже займемся вдвоем, чуть позже? Погода просто восхитительна, будет весело. Пусть ты плохо держишься в седле, красотами леса полюбоваться это не помешает. — Снова со всеми? — поморщилась я. — А мы от них незаметно отобьемся, — лукаво. Я улыбнулась. Внезапно вспыхнувший холод исчез, оставив лишь покой. — Ну, если отобьемся, то ладно. С тобой — хоть в самое пекло, хоть в рай, — едва слышно. — Нет, Катрин. Мой рай всегда рядом с тобой, и ты это знаешь. — Значит, мы будем счастливы даже в аду? — Как видишь, родная. Как видишь… Не знаю, ад или рай, но верю: если ты не сломался в поисках счастья, не сломаешься и защищая его, ведь оно бережет тебя не меньше, чем ты его, а может, и больше. Оно не хрупкое, теперь я это понимаю. Напротив, оно сильнее нас, если, конечно, это не фальшивка, но фальшивка не заставит изломанную душу взлететь, а мы парили. И не собирались падать. — Чего ты хочешь, Владислав? — Наверное, того, чего раньше боялся. Чувствовать. — Я тоже. Несмотря ни на что. Он улыбнулся. И этот свет отозвался в истинном узоре калейдоскопа моей души идеальным, беспримесным отражением. Счастье — это одна улыбка на двоих. Даже в грозу. Ведь гроза закончится, оставив тяжелый запах озона, удушливый, страшный, но не способный убить тебя молнией, а улыбка двух душ, искренняя, светлая, никогда не исчезнет — даже в конце. Теперь я в это верю…