«Снежные розы»

Похороны бесцветны. Они покрыты прозрачной гладью соленых слез, вязкой дымкой разбившихся надежд, липкой коркой воспоминаний, что всегда будут вспарывать душу ржавым консервным ножом, не знающим пощады. Похороны бесцветны. Здесь нет ни врагов, ни друзей, ни родных, ни чужих, есть лишь живые и один ушедший, в чьей истории не появятся новые главы. Похороны бесцветны. Это время прощания, прощения, попыток отпустить и невозможности этого сделать, желания смириться и острой ненависти к судьбе. Похороны бесцветны. Если умер тот, кто тебе дорог, а не просто чужак… Я смотрела, как гроб опускают в зев могилы, засыпают рыхлой землей, а черви копошатся в ней, собираясь проложить дорогу к моей лучшей подруге. Съесть ее, уничтожить то, что еще осталось. Как же так? Маша мечтала о многом, но только лишь исполнила главную мечту, как должна была всё потерять. Почему? А может, не должна была, может, фатума предопределенности не существует, и это мы с Владиславом принесли в ее жизнь финал? Может, если бы не мы, она была бы жива? А может, ей на голову упал бы кирпич с очередного неотремонтированного балкона. Почему мы не знаем будущего? Может, тогда его легче было бы принять? Павел не плакал. Молчал, глядя на исчезающий гроб — не отрывал взгляд с тех самых пор, как Машу вынесли из морга, всё смотрел на ее лицо, смотрел, не в силах отвернуться, а на отпевании отказался подходить к телу и целовать холодный лоб. Лишь шепнул, что она должна быть теплой. И мы не пошли — никто из нас. А ее родители рыдали, обнимая друг друга и сына, который словно вдруг повзрослел, а может, и вовсе состарился: исчезла вечная суета, энергичность, непостоянство, сейчас это был потерянный, лишившийся разом всех сил старик, а не мальчишка, прежде не способный усидеть на месте и пяти минут. Миша с Антоном не отходили от Павла, молчали, как и он, словно пытались уберечь, спрятать от мира, но мир ему был безразличен. Его вселенная погружалась в темноту, покрываясь сырыми комьями, навечно. Мы с Владиславом стояли рядом, но в то же время невероятно далеко, словно в ином измерении: между нами и ими будто выросла стена, и мы просто не могли ее преодолеть, не могли сломать. Чувство вины уничтожить невозможно. Когда последний ком земли упал на небольшой холмик, люди начали уходить, их ждал ресторан. Кто-то погрузился в телефоны, кто-то начал обсуждать платье умершей и цвет гроба, кто-то спрашивал, много ли будет водки на поминках, а я думала, что ни «товарищи» из института, ни соседки по подъезду, ни дальние родственники не видели этих похорон. Для них это был просто очередной день, чуть более темный, а может, напротив, чуть более яркий, ведь теперь будет тема для разговоров на пару недель, и только восемь человек потеряли чувство цвета, глядя сквозь землю на Машу, в последней раз надевшую любимое бежевое платье, пышное, воздушное, бальное, то самое, что она так любила надевать на институтские праздники. Мы не прощались — просто не могли отпустить. А тучи сгущались, и вскоре земля размокла, оседая на лепестках искусственных цветов грязными брызгами. Родители заволновались, схватили сына за руку и потащили прочь, к машине, а мать шептала, что он просто не может простудиться, она не позволит. Мы же стояли, не замечая ни ветра, ни холодных капель, ни далеких раскатов грома. Охранники Владислава подошли к нам с зонтами, но он бросил на них столь яростный взгляд, что они поспешили отойти как можно дальше — настолько, насколько позволял регламент, вот только моих друзей это вывело из ступора. Антон приблизился ко мне и спросил, как я, держусь ли. «А что еще остается?» — единственно возможный ответ, да он и сам это знал, а вот Павел вдруг прошептал: — Она зашла в туалет и не вышла. Почему? Что ответить? Как сказать, что охранник довел ее до двери, но был пойман в ловушку гипноза слишком сильного в этой области вампира, практически уникума, а мы попросту не знали, насколько тот талантлив, и потому не смогли защититься? Как признаться, что Машу, скорее всего, гипнозом заставили выбраться через окно на улицу, чтобы не пересечься с другими вампирами-охранниками, сесть в машину врага и позволить себя связать? Мы не могли рассказать правду, просто не могли, но и сказать, что Маша сбежала сама? Она никогда бы так не поступила! — У нее был охранник, был этот чертов охранник, так почему? Она никогда не рискнула бы жизнью, мы сто раз говорили, что надо держаться ближе к телохранителям, так почему? Мы молчали. Горло сдавливал спазм, и только родная холодная рука, сжимающая мои пальцы, не давала потеряться в бесконечной боли. А Павел вдруг буквально прошипел: — Не верю, что она сама сбежала. Не верю, она бы не прогуляла пары, не оставила охранника, не ушла, не предупредив меня! Ее похитили. Забрали из туалета. Только вот кто? Ответ приходит один. Твои враги. Те же, кто нас чуть не сжег, кто убил толпу народа на трассе. Что им стоить убить еще кого-то, чтобы тебе насолить? Только вот почему? Скажи, почему? Почему твоя охрана ничего не сделала, почему она настолько бесполезна? Ты ведь уверял, что это настоящие специалисты, говорил, с нами точно всё будет хорошо под их надзором, и мы поверили. Поверили и расслабились. Ошибка. Какая же ошибка… Почему мы доверились твоим людям? Почему ослабили бдительность? Почему они оказались совсем не профи? Почему ты солгал? И почему именно Маша? За что? За то, что мы живем, Паша. Это наш главный грех — мы родились и не спешим в могилу, бросая вызов судьбе, которая из спортивного интереса мечтает нас сломать, а потому все, кто рядом с нами, в опасности, и так будет всегда. Наверное, это наше проклятие, и от него не спастись, но, может, мы всё-таки сумеем уберечь вас, если уйдем?.. — Маша не могла меня бросить! — Павел вдруг резко обернулся и схватил Влада за ворот, но тот и не думал сопротивляться, и это было правильно. — Скажешь, она сама сбежала, да?! — Нет, — тихо, мягко, не скрывая боли в голосе. — Она не могла уйти сама. Это моя вина, мои люди не смогли проследить за главным врагом, тем, кто готов был на всё, и… скорее всего, это сделал он. — Так почему?! — резко тряхнув Владислава, Павел буквально выплюнул ему в лицо главное обвинение: — Почему из-за тебя ее не стало?! — Паш, не надо, — Антон положил руку другу на плечо, но тот оттолкнул ее и впечатал Влада в дерево. Ей, наверное, будет не так одиноко, если рядом всегда будет этот тополь?.. — Маша смотрит, — прошептала я, и Павел резко замер, задрожал, а руки его безвольно повисли вдоль тела. — Да. Да… Она бы не хотела… не хотела. Она хотела тебе помочь, не хотела бросать, ценила. Мы все ценили. А ты обещал сделать всё, чтобы мы выжили. Но… не вышло. Я только не понимаю, почему она? Почему не я? Если надо было кого-то забрать, то почему именно… именно… Он закусил губу, отвернулся, закрыл основаниями ладоней глаза, буквально вдавливая их в глазницы, а затем тряхнул головой. Шаг в сторону, к могиле, ноги согнулись, позволяя встать на колени, и пальцы с неухоженными грязными ногтями коснулись сырой земли. — Почему забрали только ее, если уж это ее судьба? Почему не нас обоих? Не знаю. Но точно знаю: погибни Влад, и я бы тоже мечтала о смерти, а потому подошла к Павлу, осторожно взяла его за плечи и прижала к себе. Что сказать, как облегчить его боль? Если бы можно было забрать ее, я бы не раздумывая это сделала, но судьба жестока, и каждый идет по своим шипам, не в силах помочь другому. А потому я молчала, просто обнимая друга и глядя на красивую фотографию с последнего праздника — Маша была тогда такая счастливая, сияющая, словно принцесса из сказки, и я не могла понять, почему родители выбрали именно этот кадр, ведь на нем она была слишком яркой для этого темного места. Слишком живой. А здесь живым места не было. Дождь хлестал по земле, оплакивая ушедших, где-то вдалеке играл траурный марш, возможно, хоронили очередного богача, друзья молчаливой стеной стояли за нашими спинами, а у меня перед глазами всё расплывалось, и только лицо Марии, такое светлое, счастливое, полное надежд на будущее, жгло душу каленым железом. Лучше получить тридцать плетей, лучше лечь на дыбу, лучше обнять клеймо, чем смотреть в эти лучистые глаза, такие живые… Почему мы всегда теряем? Павел встал неожиданно, молча, и так же молча направился к выходу. Мокрые волосы неровными прядями налипли на щеки, единственный костюм стал похож на половую тряпку, глаза погасли. Проходя мимо Владислава, он бросил лишь одну фразу: — Отзови своих волкодавов, если меня захотят забрать, пусть. И ему кивнули в ответ. Иногда смерть не кара, иногда она становится спасением… Только вот по зову она никогда не приходит, они с жизнью ведь играют в паре. — Мне тоже не нужна охрана, от нее нет проку, — тихо сказал Михаил, двигаясь следом за другом, и Антон, шедший рядом, кивнул в знак согласия: — Убери их от нас. И стало ясно, что Владислава не простят, никогда и ни за что, а я… я не могла их винить, но и понять не могла, а потому просто сжала холодную тонкую ладонь, чуть дрожащую, и потянула прочь — в будущее, которое для Маши никогда уже не наступит.

***

Время неслось вперед, но ничего не менялось: университет, дом, тишина. Мои друзья почти не общались с Владом, но он и сам не пытался наладить отношения, слишком сильно было чувство вины, а я разрывалась между желанием поддержать друзей и нестерпимой мукой, рвавшей душу на части, стоило лишь приблизиться к ним. Монотонная тупая боль стала нормой, и от нее прятаться я уже не хотела, но рядом с ними… Это было самое страшное. Из-за нас погиб не просто невинный, из-за нас умер дорогой человек, и как простить себя за это, я не знала. Да ответа и не было… Мы усердно учились, будто пытаясь забыться в книгах, а по ночам, страдая от бессонницы, я писала музыку. Владислав купил мне синтезатор, просто принес, когда родителей не было, и поставил в моей комнате, не дав и слова сказать. «Я хочу это сделать, и я это делаю. Мне плевать на деньги, и тебе тоже, уверен, так перестань считать, где мои доллары, а где твои. Это просто бумага». И я не смогла отказаться, да это, наверное, было и не нужно, по крайней мере, я уже не чувствовала себя виноватой, равно как не чувствовала себя в долгу — это его решение, и мне надо его просто принять. Вот только отцу произошедшее крайне не понравилось, но на его запреты играть я не обратила никакого внимания — просто подключала наушники, и звуки терялись в моей голове, не проникая за ее пределы. Отец злился, но и выбросить подарок «чудовища», как он окрестил Влада, не мог — просто боялся, а мне уже было плевать на его реакцию, его запреты и его желания. Да, он мог выгнать меня из дома, вот только почему-то не делал этого — наверное, несмотря ни на что, всё же любил меня, по-своему, но любил. А я забывалась в музыке, чувствуя, что мне уже всё равно: его чувства больше не вызывали ни боли, ни радости, мои эмоции вообще словно замерли, и я всё время падала, падала, падала… И только рядом с Владиславом оживала, чтобы окунуться в боль еще сильнее, но вместе с тем испытать счастье. Может, оно такое и есть, всегда с привкусом горечи? А может, мне просто разбили губы, и теперь во рту всегда металлический привкус ржавых решеток? Не знаю. Знаю только, что боль душу уже не отпустит, но я и не стремлюсь вырваться — не заслужила. Я писала музыку, а не песни, и мои друзья, однажды услышав ее, дружно сказали, что хотят сыграть. Тогда я подумала, что это может нас сблизить, но не понимала, насколько окажусь права и не права одновременно. Они играли мои мелодии не отстраненно, как прежде, а искренне, куда искреннее, чем после гибели множества людей, сплотившей нас, они играли, не просто понимая и чувствуя эти мелодии, а проживая каждую ноту, и музыка, рожденная их пальцами, отзывалась в моей душе лавиной боли. Я плакала, слушая их, а они играли, захлебываясь звуками, теряясь в аккордах, и стало ясно, что мы наконец-то стали настоящей группой — сумели понять друг друга без слов, сумели стать одним целым, вот только цена оказалась слишком высока. И я больше не пела — не могла выйти на сцену, не могла открыть рот, потому что не могла больше петь отстраненно — лишь так, как тогда, в парке, и лишь для него одного… Я пела ему часто, вечерами, свои и чужие песни, сидя в номере отеля на большой мягкой кровати. Мне нравилось прижиматься спиной к его крепкой груди, теряться в уютном кольце заботливых рук и петь или читать книги вслух, чувствуя обжигающее дыхание на щеке, Владислав же, казалось, в эти секунды забывал обо всем и снова мог искренне улыбаться, как, впрочем, и я, а наша боль лишь сильнее сближала и не казалась неправильной. Держать его за руку, слушать биение сердца прямо под ухом, искать пульс на запястье и неизменно находить — это было сказочно, и я не могла отказаться, слезть с иглы и вернуться домой, но каждый раз возвращалась, чтобы до поздней ночи зубрить параграфы из учебников или играть на синтезаторе, роняя слезы на черно-белые клавиши. Почему в жизни белого не может быть больше, как на них? Почему черный всегда сильнее? А может, мы сами делаем его таковым, зацикливаясь на несчастьях и придавая радости слишком мало значения? Может, надо просто быть счастливым, забывая обо всем? Мертвые простят, они ведь желают тебе счастья!.. Вот только сам себя не простишь. И мы с Владиславом уже не могли не теряться в этом вязком гудроне боли. Мы сидели на кровати, как обычно, и он расчесывал пальцами мои волосы, а я довольно жмурилась, как вдруг пришло смс от Павла, благодарившего за новую мелодию, которая «действительно помогает держаться». Они с головой ушли в музыку, даже сильнее, чем мы с Владиславом — в учебу, и мне казалось, будь их воля — они не отойдут от инструментов даже ради сна, ведь говорили, что мои мелодии помогают не сорваться, вот только это пугало, особенно потому, что оценки их значительно ухудшились, а Миша и вовсе стал играть только в однопользовательские игры, причем далеко не так часто, как прежде, что меня дико пугало, но в то же время становилось ясно: боль сближает куда сильнее жажды развлечений, и в нашей музыке растворяться ему было легче, чем в играх, где чаще всего лилась чья-то кровь. Но даже несмотря на понимание происходящего, не волноваться у меня не получалось, однако Влад говорил, каждый справляется с потерей как может и не надо навязывать другим свои правила, а потому я просто писала музыку, не позволяя страху за друзей заставить поговорить с ними о будущем. У меня вообще не получалось с ними говорить — спазм сдавливал горло, а в душе рождались извинения, мольбы, просьбы не умирать вместе с Машей, но… я молчала. Молчать было куда проще, чем говорить какие-то банальности об учебе, а о главном могла сказать музыка. — Знаешь, я… я знаю, тебе тоже тяжело, — вывел меня из прострации голос Владислава, и крепкие руки сомкнулись на моей талии, прижимая к слишком уж холодному телу. Он питался через день, приняв это решение, чтобы максимально меня обезопасить, но почему-то никогда не становился по-настоящему теплым. А может, живым?.. — Тяжело. Но выхода нет, как и выбора, — обреченно. — Не скажи, — осторожно. — Знаю, тебе дороги и друзья, и родные, но… мы подвергаем их опасности, оставаясь здесь. Да, Воронова поймали почти сразу, Ищейки на этот раз постарались на славу, позвав в команду самых мощных гипнотизеров, которых даже он не смог обмануть, как в последний раз, создав иллюзию о поездке в Петербург, ведь он оказался куда более сильным гипнотизером, чем даже его дед, но… несмотря на его поимку, другие остались, те, чью ненависть он разжег до невероятных размеров. Они не решатся напасть в открытую, но повторить аварию или поджог вполне могут, ведь они уже перешли границы дозволенного, и знают: моя месть рано или поздно обрушится на них, поэтому мы рискуем. А еще я же вижу, тебе тоже тяжело общаться с друзьями, а с родными ты, по твоим же словам, и вовсе почти не общаешься, так, может… Он замялся, а я растерянно спросила: — «Может» что? — Может, уедем? Не в Румынию, нет, ты ведь не знаешь языка, но я думал об Англии. У тебя хороший английский, сможешь учиться там без проблем, как и я — мы закончим образование на Туманном Альбионе, ты выучишь за это время румынский, и мы переедем в Бран. И тогда мы наконец будем вместе. Навсегда. Уехать? Но как же?.. Нет, конечно, я думала о том, что когда-нибудь мы поженимся и станем одной семьей, но несколько лет жить в Англии в роли содержанки?! — Владислав, я не хочу, чтобы все финансовые расходы… Мне зажали рот рукой, резко, порывисто, будто слова ранили, и я обернулась, чтобы заглянуть в полные раздражения и уверенности черные глаза. — Никаких разговоров о финансах. Больше никаких. Знаю, ты думаешь, муж может обеспечивать жену, а парень девушку — нет, но мне всё равно. Это глупое правило, ненужное, и я его уничтожу. Ради нас. Поедем со мной. Я не могу жениться на тебе сейчас, пока ты человек, а учиться, став вампиром, тебе будет сложно, ведь около года придется привыкать к новой жизни, а общаться с людьми будет тяжело — запах будет кружить голову, пробуждать аппетит и… чтобы не сорваться, надо будет учиться контролировать себя. Урожденным вампирам обычно проще, ведь они с детства привыкают контролировать себя, но обращенные словно оказываются в открытом океане, и надо учиться плавать, чтобы не утонуть. Это крайне сложно, потому потребуется много времени, и учиться в институте ты не сможешь, даже на заочном, ведь толпа народу будет… поверь, это будет очень сложно. К людям придется привыкать постепенно. Поэтому я предлагаю сначала доучиться, а затем уже обращать тебя, и как только ты станешь такой же, как я, мы сразу отправимся под венец. Просто надо немного пожить без штампа в паспорте, но это мелочь. Ты — моя семья, настоящая семья, ты моя жена, моя душа, моя жизнь, мой свет. И мне не важно, как на нас будет смотреть остальной мир и чей кошелек оплатит учебу, просто будь рядом. Будь со мной. Всегда. «Всегда». Страшное слово, прекрасное, такое манящее… Как бы я хотела вечно держать эти руки, смотреть в эти затягивающие глаза, чувствовать горячее дыхание на моих губах, как сейчас… Я уткнулась носом в его шею, и рубашка, не застегнутая на верхнюю пуговицу, слегка сместилась, открывая для поцелуя ключицу. Легкое касание губ, пальцы скользнули по ней, и следом за ними по коже пробежали мурашки — я улыбнулась. Деньги, условности, названия, мораль — разве они имеют значение? Он прав, в этом смысла не больше, чем в статейках модных журналов. Я никогда не заработаю больше, чем есть у семьи Батори, а значит, Влад всё равно будет меня содержать, так какая разница, наступит этот момент на пару лет раньше или позже? Я выучусь и начну работать, а потом, может, буду помогать ему с бизнесом, ведь вампиры живут куда дольше, значит, у меня будет время стать умнее и научиться разбираться в экономике. Так почему мы должны оставаться здесь, почему я заставляю его мучиться? Ради себя я бы не уехала, ни за что, ведь друзья и мама мне дороги, а боль… что ж, это просто плата за грехи, но почему Владислав тоже должен платить? И почему мы должны подвергать опасности тех, кто нам дорог, ради моего эгоистичного желания быть рядом с ними? Я хотела спасти их, но подставляла под очередной удар, хотела уберечь Влада, но заставляла страдать, а ведь спасение было так близко — лишь руку протяни! Какие, к черту, сомнения?! — Поехали, Влад. Уедем как можно дальше. И, может, ребятам тоже станет полегче, ведь им некомфортно рядом с тобой, а со мной… Антон часто говорит, что я всё время какая-то далекая, будто и не с ними вовсе, а еще несколько раз спрашивал, чего я недоговариваю, и, боюсь, если так продолжится, он поймет: мы знаем больше, чем говорим. Не знаю, как они бы пережили правду… Боюсь, не смогли бы. А я не хочу их ломать, не могу. Поэтому наш отъезд, думаю, и им поможет, не говоря о том, что это уничтожит угрозу. Просто… тяжело будет их оставить, всё равно тяжело. Но ты прав, это нужно сделать. Для нас, для них, для того, чтобы наконец-то всем стало хоть немного легче. Я буду писать для них музыку, и так мы никогда не расстанемся. На последних словах голос дрогнул, и я уткнулась носом в плечо Владислава, вдыхая легкий аромат лесных трав — мы выбирали его вместе, и это был единственный запах, который очень понравился нам обоим, мягкий, теплый, но не приторный, не сладкий, очень нежный, он идеально подходил Владу, и каждый раз, вдыхая его, я блаженно щурилась, чувствуя, что хочу улыбаться, как под лучами ласкового солнца. — Уверена? — тихо-тихо. — Более чем, — без тени сомнений. Он крепко обнял меня, прижимая к себе так осторожно, будто боялся поранить, а я забылась в теплом кольце нежных рук, растворяясь в том, кто навсегда забрал мое сердце, но не захочет уничтожать его — будет беречь, как никто другой. Так же, как я буду беречь его душу. Эй, Влад, слышишь? Мы не исчезнем. Потому что теперь у наших душ есть защита, самая крепкая, самая верная, самая ценная. Настоящая. Мы нашли свое счастье и обязательно убережем его, даже если мир вокруг падёт. Потому что я люблю тебя, и больше это чувство меня не пугает, напротив, если оно может спасать, а не убивать, значит, оно прекрасно, и я буду беречь его всеми силами. Для нас. — Люблю тебя. — И я тебя люблю. Бесконечно, ma chèri… Тепло губ, мягкость рук, нежные прикосновения, два дыхания, растворившиеся друг в друге. Счастье. Настоящее, искреннее, вечное. Я всегда буду с тобой, мой граф. На Голгофе или в тронном зале, в преисподней или в нирване, я всегда буду рядом. Клянусь…

***

Мы сидели на кухне: мама крутила в руках пузатую кружку с чаем и кусала губы, Владислав, как обычно, сидя спиной к плите, смотрел на маму с решительностью и уверенностью, каких я у него прежде никогда не видела, ну а мне оставалось лишь наблюдать за ними, старательно сглаживая острые углы. Прошлым вечером Влад объявил, что документы готовы, и пора сообщить о нашем решении моим родителям, но я ответила, что лучше всего сказать лишь маме, потому как реакция отца может быть лишь одна, и нам ее видеть точно не захочется. Правда, я собиралась поговорить с ней сама, но он не позволил — сказал, что не даст мне принять на себя весь удар, потому сегодня придет к нам днем, когда отец будет еще на работе. Безусловно, мне совсем не хотелось, чтобы мама вылила на него весь негатив, который непременно родится в ее душе, как только она узнает о моих планах, но спорить с ним оказалось бесполезно — оставалось лишь смириться, что я и сделала. А еще прошлым вечером потихоньку собрала все свои вещи, запаковав их в спортивные сумки, коих, к счастью, у нас было немало благодаря давней и единственной поездке всей семьей в Сочи. И вот сейчас Влад объявил, что женится на мне, а мама растерянно молчала, не зная, что ответить, и кусала губы, будто это могло спасти то ли ее от плохих новостей, то ли меня от страшного брака. — Но это невозможно! — наконец неуверенно ответила она. — Твоя семья никогда не примет… человека! А вот и главный вопрос. Сейчас последует взрыв, и почему-то мне на удивление спокойно, словно это всё меня не касается, а я где-то и не здесь вовсе, разве что боль в сердце стала чуть острее. — Катя согласилась войти в мой мир, стать такой же, как я, и остаться рядом на все те столетия, что будут нам отпущены. Тишина, гулкая, вязкая, словно трясина, затягивающая в свое лоно неосторожного путника. Мамины глаза медленно округлялись, но за стеклами массивных очков, делающих их куда меньше, казались совсем не страшными, а ведь раньше я опасалась ее в такие моменты, поскольку поскандалить мы могли очень серьезно. А может, я не опасалась ее, а просто боялась причинить боль? Может быть. Так что же, все эти трещины сделали меня бесчувственной скотиной? Хах. Поздно сделала выводы, девочка. Ты давно уже проклята, просто не замечала, как раз за разом всё сильнее теряешь человечность. — Не смей! Не смей, ты, чудовище! Не смей превращать мою девочку в свое подобие! Он вскочила так резко, что я не успела среагировать, и горячий чай выплеснулся из кружки прямо в сторону Владислава, но того на стуле уже не было, он стоял у окна, хмурясь, а чай темной лужей растекался по линолеуму, подбираясь к дорогим, идеально чистым башмакам, которые Влад опять не снял, зная, что, возможно, придется поскорее уносить ноги. Но он тщательно вытер подошвы о тряпку перед дверью, сам, без напоминаний. Только маме всё равно теперь мыть полы из-за ее же собственного срыва, вот невезение… Но погодите… как она могла плеснуть кипятком во Влада?! — Ты что делаешь, чай же горячий! — Молчи, молчи-и! Вырастила на свою голову идиотку! Ты понимаешь, на что согласилась?! — мать обернулась ко мне и, размахивая руками, начала обходить стол. — Ты понимаешь, что станешь монстром?! Ты людей убивать будешь, людей! Съедать их, чтобы жить! — Вампиры не убивают людей без крайней необходимости, — спокойно ответил Владислав, которого, кажется, куда больше волновало приближение мамы ко мне, нежели ее слова. — Да, есть те, кто убивает людей из удовольствия, однако точно так же есть люди, убивающие сородичей ради забавы. — Вот не смей, не смей сравнивать! — она резко обернулась и ткнула пальцем ему в грудь. — Люди не едят себе подобных, разве что только совсем больные! — А вампиры тоже не едят себе подобных, — криво усмехнулась я. — Люди же — другой вид, так почему их нельзя есть? Тем более, если их не убивают? — Что?.. Что?! — в ее голос просочились паника и отвращение, а взгляд метался между нами, заставляя постоянно оборачиваться. — Да что ты сделал с моей дочерью?! Она никогда не была такой! Она у меня добрая, мягкая, слова плохого никому не скажет! Чем ты забил ее голову, чего добиваешься?! Загипнотизировал, да? — Не говори так, мама, — холодно, резко. Да как она может? — Владислав никогда не сделает этого со мной. Я никогда не считала вампиров чудовищами, тем более тех, кто не убивает людей по своей прихоти, вспомни, мне нравился Аро из «Сумерек»… — Одно дело — книжки, а другое — жизнь! — она махала руками, кричала, а мне казалось, что это всё какой-то дурной сон, глупый и бессмысленный. Хотелось просто уйти — туда, где меня понимают. — Ты не хотела убивать, никогда, а теперь вдруг захотела?! — Я не хочу убивать и не буду. — Не сможешь! Вон, его дед рассказывал, когда договаривался о постое, что у него проблемы с самоконтролем при виде крови, потому просил быть осторожнее и постараться не травмироваться при нем! И он урожденный вампир! А ты станешь нежитью — и всё в порядке будет?! — Мой случай — это врожденное уродство, мало кто из вампиров не способен… — но Влада перебили: — Так тем более! Сделаешь ее такой же — передашь эту болезнь! — Я думал об этом, потому просил дедушку обратить ее, ведь у него нет отклонений, его кровь нормальна, а значит, выпив ее, Катя будет в порядке. Поверьте, дедушка уже обращал людей, и проблем ни разу не возникло. — Да чушь всё это, чушь! Ты не можешь, Катя, не можешь! Ты знаешь, что они и не живые вовсе, а всего лишь трупы ходячие, паразиты, существующие за чужой счет?! — Они не паразиты, просто отличаются от всех прочих видов. Ну и что с того? Возможно, их души и привязаны к телам насильно, но они всё равно живут, даже могут иметь детей, так какая разница, созданы они Богом или демоном? — Большая, большая разница, это противоестественно! Они мертвецы, пожирающие людей! — Вовсе нет, они просто питаются не так, как другие виды. — Конечно, «питаются»! И ты будешь «питаться» так же, если умрешь! Нет, Екатерина, ты не можешь есть людей! — Не «есть людей», а всего лишь пить их кровь, мам. — А это не одно и то же, нет? Ну так на, возьми, — она схватилась за нож, — выпей прямо сейчас! Лезвие полетело вниз, к запястью, и я с ужасом рванулась вперед, вот только нож оказался выбит в мгновение ока — глаза Владислава горели огнем ярости, а у меня перехватило дыхание. Я успела подбежать к маме, но он был первым, и теперь едва сдерживался от того, чтобы не высказать всё, что думал. — Вы же знаете, как сложно мне себя контролировать, зачем делаете подобное?! — Молчи, молчи, монстр! Ты пытаешься украсть мою девочку, пытаешься разрушить семью, пытаешься сделать ее такой же тварью! Я думала, ты не такой, как ваша семейка, но ты такой же! Мама рассказывала истории, что передаются из поколения в поколение, от Софьи, которой много чего поведали о вашем прошлом, а потом наша семья всегда следила за вашей, всегда, знаем, столько ужасного вы сотворили в прошлом, когда Григор еще сюда писал, рассказывал о своей жизни! И только я решила, что моя дочь не должна знать о вашем существовании, заявляешься ты и всё рушишь, подвергаешь ее опасности, а теперь еще и хочешь превратить в монстра, не имеющего право на существование!.. — Хватит! — мой ледяной крик заставил маму обернуться, и в глазах ее разгорелся бешеный огонек. — А-а, защищаешь его, да? Значит, задевает? А почему? Потому что сама понимаешь: таким аномалиям не место в этой жизни! Они не должны существовать! — Не тебе решать. Природа создала их, значит, они нужны. — Как пиявки?! — Как львы. — Нет, они пиявки! Сидят в тени, нападают исподтишка, даже не давая возможности ответить! — А у какой лани есть возможность ответить льву? — У нее есть шанс убежать! А эти гипнотизируют, хитрят, они во много раз сильнее — такого не должно быть, это противоестественно! — Тогда человек еще более противоестественен, ведь от его технологий никому не сбежать, и мир медленно гибнет. Так, может, это люди должны исчезнуть? Мама задохнулась от возмущения и, взмахнув руками, вдруг рявкнула: — Это он тебе внушил?! — Нет, это мои мысли. — Значит, это у того похитителя, да? Там ты так изменилась? — Нет, мама. Я изменилась, когда чуть не убила нашего соседа. Она попятилась, а я криво усмехнулась, подняла с пола нож и положила в раковину, а затем, подойдя к матери вплотную, прошептала: — Я давно стала такой, просто никто этого не видел, а Влад увидел. И я счастлива, что наконец-то могу быть собой. Звон пощечины огласил кухню. Мама поджимала губы, а я смотрела на желтоватый линолеум и чувствовала, как снова падаю. Зачем я так? Да очень просто: лучше пусть она оскорбляет меня, чем его, вот и всё. Но, наверное, поймет это лишь он один… А маме просто будет больно, но я ведь тварь, правда? Значит, это не важно. Только в груди колет… — Запомни, Екатерина. Если сделаешь это, если станешь… такой, ты мне больше не дочь. А? Что?.. — Ты умрешь, чтобы стать чудовищем, но для меня ты уже не воскреснешь, ясно? — ее голос дрожал, срывался, и я не знала, правда это или шантаж, но мне вдруг стало абсолютно всё равно. Словно свеча погасла от порыва ветра, раз — и нет ничего, только пустота… Вот, значит, какую цену нужно заплатить на этот раз, да? — Что вы такое говорите?! — взвился Владислав. — Она ведь ваша дочь, она любит вас, она… — Но тебя, кажется, она любит больше, раз хочет бросить нас ради того, чтобы есть людей и быть ходячим трупом? Хах. Ха-ха. Ха-ха-ха-ха… Какая чушь, Боже, какая чушь! И какой же бред… Она серьезно? Она это серьезно?! Заставляет выбирать, считает, это правильно и разумно? Какой же бред! Я сложилась пополам от хохота, и Влад тут же схватил меня за плечи, обнимая со спины, мама же возмущенно крикнула: — Что смешного?! — Как же, черт побери, глупо! Ма-ам, а скажи, это любовь, если между родителями и мужем выбираешь родителей? Это любовь, если не готова, как жена декабриста, ехать за мужем на каторгу? Это любовь, если боишься всеми силами защищать свои чувства и того, кого любишь? — смех вдруг исчез, осталась лишь пустота. Я падала, просто падала и знала: выбраться уже не получится, больше никогда. Я буду обретать опору только рядом с ним… — Я заплачу́. Какую бы цену жизнь ни назначила, я заплачу, потому что там, в том доме, не надеясь ни на что и готовясь умереть, я видела лишь одно — его глаза. Почему? Скажи мне ты. Ты ведь знаешь, что значит переступать через себя ради того, кто дорог. Она задохнулась, подавившись готовыми сорваться с губ словами, а я рванулась вперед, крепко обхватила хрупкие плечи, и на мгновение прижалась к своей любимой, дорогой, родной, неповторимой маме. И прежде чем она успела оттолкнуть меня, сделала шаг назад. Боль, накатив мощным цунами, вдруг отхлынула, обнажая камни безысходности, и стало ясно: мы ничего не сможем изменить, не в этот раз. Я потеряю еще одного дорогого человека, теперь уже самостоятельно разрезав нити, что нас связывали. Какая же я неблагодарная тварь… Но, право слово, если выбирать между теми, с кем прожила всю жизнь, пряча слезы, и тем, кто ни за что не отвернется, даже если я буду жечь невиновного, ответ очевиден. Только почему же в душе так… пусто? И почему вместо слез родилась улыбка? Потому что это прощание, да? На этот раз я могу сказать «люблю» тому, кого уже не увижу? — Прощай, мама, я всегда любила тебя, и даже если причиняла боль, эта боль отражалась во мне стократно. Это никогда не изменится — ты всегда будешь со мной, несмотря ни на что. А папа… скажи, что я его не забуду. И всегда буду вас любить, что бы ни случилось… Прости. Но Влад — это моя жизнь. Единственное, что не дает мне исчезнуть. Единственное, что рождает улыбку. Он всё для меня, и я его не оставлю. Прости… и прощай. Она не ответила, да я и не ждала, просто выскочила в коридор, ворвалась в комнату, подхватила сумки, отдала часть из них Владиславу, вместе с упакованным синтезатором, и вышла из квартиры. Мама не проводила нас, не сказала «прощай», не пожелала удачи, просто стояла на кухне, в луже остывающего чая, и молчала, а я снова падала в бездну: очередное в моей жизни проклятие, на этот раз сорвавшееся с губ родного человека, жгло душу каленым железом. «Ты мне не дочь». Хах… Когда она сказала это, я поняла: всё бесполезно, остается лишь уйти, ведь до нее не достучаться. Но, может, когда-нибудь, лет через десять или двадцать?.. Нет, я не буду мечтать. Одну мечту я поймала, самую главную и дорогую, и мечтать о чем-то еще было бы эгоизмом. Я и так получила слишком многое… и потеряла всё, что имела. Что ж, стоит ли один человек, который понимает меня без слов и которому я верю, человек, который меня любит и счастье совместной жизни с ним, такой потери? Не знаю. Наверное, у каждого на этот вопрос будет свой ответ, но у меня его попросту не было, зато было решение — я выбрала Владислава, отказавшись ради него ото всего остального, и, наверное, это и был ответ? Мы вышли на залитую ярким светом улицу, сгрузили сумки в машину и устроились на заднем сидении, вот только водителю Влад приказал подождать снаружи. Дверцы захлопнулись, и тонкие пальцы нежно сжали мою ладонь. — Прости, что снова причиняю тебе боль. Словно ножом по сердцу. — Не ты, Влад. Сколько можно повторять? Это не твоя вина. — Возможно. Но тебе ведь больно. Как я могу облегчить твою ношу, скажи? Я молчала. Знала, чего хочу, только это казалось настолько детским и глупым… Но ведь он понимает меня, значит, поймет и сейчас, правда? Я прижалась щекой к его груди и тут же оказалась в надежных, крепких объятиях, а затем пробормотала: — Хочу включить сопливую мелодраму, усесться на диван с мороженым и попкорном, а потом реветь, долго, надрывно, во весь голос, и чтобы ты меня обнимал и успокаивал. Хочу. Очень. Легкое, невесомое прикосновение губ к виску, и Владислав, кажется, улыбнулся — я не видела этого, но почувствовала по его тону. — Мы улетаем через день, значит, попрощаться с друзьями можем и завтра, а сегодня давай исполним твое маленькое желание, принцесса. Я закусила губу. Слезы подступили к горлу, дыхание сбилось, руки крепко, изо всех сил обняли его, не причиняя, впрочем, боли, ведь моих сил не хватило бы, чтобы оставить на этой тонкой коже синяк. Я могла ранить лишь его душу, но никогда бы этого не сделала. Падение приостановилось — накатила боль, яркая, жгучая, резкая, словно душу вывернули наизнанку и бросили на усеянный битым стеклом паркет. Ну почему всё так, почему?! Почему даже самый родной человек не смог принять меня, моего желания быть счастливой, несмотря ни на что? Почему жизнь в который раз отнимает у меня нечто безумно ценное? И почему я не могу найти компромисс, позволяющий не выбирать между болью тех, кого люблю? — Тише, душа моя, я рядом, с тобой. Всегда с тобой, в любую бурю, — и невесомые, нежные, трепетные касания губ. Тепло. Уверенность. Надежда… Сердце пропустило удар и сорвалось в галоп. — Почему ты такой хороший? — наивно, по-детски, глупо. — Потому что мне есть для кого таким быть, — с улыбкой, нежно, искренне. Он обнимал меня так, словно весь мир исчез, а я была единственным настоящим светом в кромешной мгле, и сердце выравнивало свой бег, потихоньку успокаиваясь — оставляя страшные образы позади. Мне было хорошо, по-настоящему хорошо, спокойно… правильно. И я подумала, что, возможно, счастье — это не то, что нужно защищать от боли, а лекарство от нее?..