Монстры, что страшнее тебя

♫ Fleur — Пепел

[1444г, Османская империя] Кажется, теперь я окончательно пропала. Я совершаю в тот же момент глупейшую ошибку — делаю шаг назад. В этом крохотном шажке читается весь мой страх и неуверенность. И, что самое главное — то, что я не ожидала увидеть перед собой Мехмеда. Глупая, глупая Лале… Ну как ты могла так ошибиться? Разумеется, он это сразу понимает, и отчего-то даже будто бы невзначай, неуловимо улыбается, видя мой страх. Мужчина, что имел когда-то надо мной бесконечную власть. Будущий падишах, что имеет все права меня ненавидеть — ведь однажды именно из-за меня он и лишился престола. В его взгляде вместо прежнего блеска неконтролируемых эмоций и злобы читается теперь один лишь ум. Сплошное знание — словно эти горящие черные глаза видят меня насквозь, глубже, чем я подозреваю что-либо о себе сама. И от этого чужого знания вдвойне становится не по себе. — Кажется, ты хотела видеть здесь кого-то другого, — он говорит это слишком спокойно. Мы синхронно делаем еще по шагу — я назад, а он ко мне. Словно тигр, опасный хищник, песчаная буря, виднеющийся вдали смерч. И я совсем, совсем ничего не смогу сделать с его приближением — попросту не успею. — Господин… — внутри все дрожит, потому как я не знаю даже, как обращаться теперь к Мехмеду. Он не султан и не шехзаде больше — так кто тогда? Склонив в почтительного поклоне голову, я пытаюсь обдумать хоть какой-то дальнейший план действий. И, словно нарочно, перед внутренним взором возникают строчки его письма. «Вы — луч света»? «Если вы не придете, мое сердце совсем очерствеет»? Так он мне писал ведь?.. Он ведь нарочно скрыл от меня правду! Знал, что я ни за что не приду на встречу с ним наедине! Неужели все написанное было ложью, чтобы вновь поиздеваться над моими чувствами и беззащитностью перед силой его власти? Внезапно в груди поднимается даже некоторая обида и непонимание, из-за чего я резко вскидываю голову и вцпиваюсь взглядом в лицо мужчины. — Что все это значит? — уже громче спрашиваю я, забывая на мгновение обо всяком страхе. — Ваше письмо?.. Вы и впрямь надеетесь заслужить мое прощение? Так вы, кажется, писали? Это совсем на меня не похоже. Но, видимо, близость Мехмеда, вынуждающая меня постоянно чувствовать необходимость обороняться, заставляет меня вести себя именно так. Зря, конечно. Потому что в это мгновение мой ночной кошмар делает еще один шаг, а я — как назло упираюсь спиной в стену садовой беседки. — Именно на это и надеюсь, мой сладкий лукум, — неуловимая ухмылка одних кончиков его губ, оказавшихся слишком близко к моему лицу, еще сильнее заставляет походить Мехмеда на хищника. — Потому как глубоко сожалею о том, что смел вас обидеть, Лале-хатун. Я не обладаю такой роскошью, как временем на то, чтобы обдумывать, верить ли мне этим словам или нет. Потому как в следующее мгновение Мехмед поднимает руку вальяжным движением ладонью вверх, явно приглашая меня добровольно куда-то последовать за ним. Одно мгновение, чтобы выровнять дыхание… Еще одно — на то, чтобы убедить себя быть спокойнее впредь. Нельзя ничем выдавать своих эмоций, Лале. Тем более, если ничего не можешь с ними поделать… Я не знаю, отчего Мехмед мне так отвратителен. Почему внутренне я испытываю столь явное отторжение. И самое главное — почему не могу его ненавидеть, несмотря на все, что он сделал. Почему стараюсь пожалеть ребенка, которым он был, пытаюсь отыскать причину его поступков и поведения. Почему даже теперь, когда я сопоставила слова из письма с настоящим автором, так быстро хочу поверить в каждое из них. Конечно, я не сумею ответить на его притязания на свой счет — но вот верить в благородство его намерений так хочется… А теперь он просит подать ему руку? Словно ничего и не было? Впрочем, нет смысла об этом размышлять — словно я вообще имею право оскорблять сына султана своим отказом. Пока мне ничего не грозит… Пожалуй, я и сама не хотела бы обижать и провоцировать Мехмеда еще сильнее проявлением строптивости и неуважения. Поэтому — третье мгновение, и моя ладонь оказывается в руке юноши. Не могу не заметить его победной, еще более широко расплывшейся ухмылки и усилившегося блеска в глазах. — Я не привыкла омрачать свое сердце пустыми обидами, Мехмед, — тихо говорю я, безрассудно даря ему, помимо прочего, еще и свою искренность. Такова уж моя натура, что поделать. — Но и доверять я вам более не стану. Да и вряд ли ему нужно мое доверие. В письме он просил лишь о прощении и личной встрече. Хотел рассказать о том, что у него на сердце. В голове промелькивает крохотная мысль надежды — а что если он и впрямь хочет исправить все то, что натворил? Старается стать лучшим человеком, чем есть? Победная улыбка, отражающаяся теперь даже в уголках глаз Мехмеда, говорит мне об обратном. «Холодный расчет и власть заменяют необходимость в моральных устоях» — писал один из древнегреческих философов. Будущий правитель Османской империи, победно смотрящий прямо мне в глаза в эту секунду, прекрасно осознает каждое из своих дурных качеств — и при этом знает, что среди них никогда не значилось отсутствие ума. Он все просчитал наперед — и мою реакцию на письмо, и то, как я буду вести себя при встрече…и то, что я буду готова согласна следовать за ним, подчиняясь собственным соображениям благочестивости и добродетели. Не смогу перечить, как и всегда. Мы делаем пару шагов в сторону беседки, прежде чем, укрывшись в тени резных золоченых стен, садимся на одну из скамеек возле небольшого, уже не работающего фонтана. Мне всегда нравилось это место… Пусть даже эта часть старая часть дворцового сада давно находится в некоем запустении — с тех пор как вокруг отстроили конюшни и жилища для слуг. Здесь было тихо и безлюдно. Сперва мне кажется, что можно даже позволить себе перестать бояться. Мехмед не сможет меня обидеть, особенно после того, как из-за прошлой его попытки он лишился трона… Да и отчего-то мне казалось, что не могут быть ложью его проникновенные слова, написанные в письме. Значит, он и впрямь сожалеет — правда, я не до конца понимаю, какую цель он преследует, сообщая мне об этом. Прощение я ему уже давно подарила. Так к чему этот разговор? Неужели шехзаде хочет стать моим…другом? — Кто из них покорил твое сердце, Лале? Который из этих мальчишек? Когда он задает свой вопрос, у меня снова обрывается сердце, кажется, забывая, что нужно биться. Я буквально чувствую, как кровь отливает от лица. Я не хочу врать. Не хочу, глядя в глаза наследнику, произносить откровенную ложь. — Позвольте мне не обсуждать это с вами, господин, — удивительно, но мой голос даже почти не дрожит. — Из этого не выйдет ничего…хорошего. Уходить от ответа и задавать встречные вопросы было бы глупо — за годы жизни в гареме я прекрасно научилась вести подобные провокационные беседы. Нужно сразу обозначить границы. Быть смелее, чем есть на самом деле. — Не позволю, — громче и резче, чем до этого, отвечает Мехмед, меняясь в лице, чем убивает в зародыше мои едва-едва возникшие попытки проявлять смелость. После чего добавляет неожиданно мягко: — Можешь не отвечать. Я знаю, кто он. Я лишь резко втягиваю носом воздух, хоть и стараюсь не допускать проявления собственного страха. Как он может знать? Его ведь вчера во дворце не было… По крайней мере, я точно ничего не слышала о его приезде! И теперь он говорит, что знает о том, чего еще никто знать не может? Но ведь у него было время написать это злосчастное письмо… Ощущаю себя пойманной птичкой в клетке, которая пытается придумать, как ей выбраться, но дверка давно уже захлопнулась. — Тогда з-зачем это все? — я невольно отодвигаюсь чуть дальше, стараясь не отводить взгляда и продолжать смотреть в глаза Мехмеда. — Если вы все знаете, этот разговор становится бессмысленным. Ничего уже не изменить. Теперь голос начинает дрожать, и мне это совсем не нравится. Ничего не могу с этим поделать. Черные глаза наследника словно проникают в мой разум насквозь, вскрывая остро-заточенным клинком и проворачивая его внутри… При мысли о лезвии клинка что-то еще сильнее скручивается внутри — ведь тот, рубиновый кинжал, до сих пор со мной — я собиралась вернуть его Владу. Наивная, глупая Лале… Как я вообще могла думать, что эту встречу назначил он? И самая отвратительная из мыслей, что меня посещает — смогу ли я им воспользоваться, если Мехмед станет угрожать моей чести и жизни прямо здесь и сейчас? От этого еще страшнее. Не потому что я боюсь действий шехзаде — а потому что мне становится противно от собственных мыслей. Прежде я никогда не помыслила бы о подобном… Ничему живому никогда не причиняла вред. А теперь сама, еще без видимой опасности, подумала о том, чтобы ранить кого-то и, возможно, отнять жизнь. Так ли ты уверена в том, что не испытываешь ненависти к этому мужчине, Лале? — Не переживай, я ничего ему не сделаю, — все тем же самодовольно-спокойным тоном произносит Мехмед, едва-едва касаясь кончиками пальцев моей руки, словно бы невзначай. Я еще сильнее сжимаюсь внутренне от его нежелательной близости. — Этот мальчишка слишком славный… Его любят янычары и он успел добиться хорошего положения. Глупо было бы терять такого союзника. В это мгновение я совершенно обо всем забываю. Что он такое говорит? Любят янычары? Хорошего положения?.. — И тебя тоже можно понять, — продолжает Мехмед. — Из него выйдет еще тот балагур и похититель женских сердец… Сердце пропускает волнительно-болезненный удар.Он говорит совсем не о Владе. Может, на моем лице и появляется на мгновение выражение удивления, я стараюсь не подавать виду и сохранять невозмутимость. Разумеется, я не стану никак комментировать догадки Мехмеда. Не стану ни подтверждать, ни отрицать его слов. Пусть думает, что думает. Наверняка, он именно на это и рассчитывает. —…Но сама подумай, мой сладкий лукум, разумно ли тебе дарить свое сердце кому-то столь низшего происхождения, безо всякой надежды на дальнейшее счастье? Ты достойна большего и лучшего, чем Аслан. И вот теперь его слова снова вызывают во мне что-то похожее на гнев. Невероятно! Ненавижу испытывать подобные эмоции! О, Аллах, как бы я хотела быть смиренной и спокойной, но рядом с этим мужчиной словно я сама заражаюсь его озлобленностью на весь мир, совершенно не умея держать себя в руках. — И чего же я достойна? Вас? — против собственной воли я и сама подаюсь чуть вперед, с вызовом глядя теперь в глаза Мехмеда. Нет, нет, нет, Лале. Ты не должна себя вести подобным образом. Это тебя нисколечки не достойно. Тем более не рядом с ним. Потому как твой противник всяко сильнее. Ты можешь сколько угодно храбриться, смотреть с вызовом в глаза тигра, клацать зубками в ответ, но он тебя все равно сожрет. Можешь бояться, можешь бежать, можешь притворяться смелой и сильной — но вздумается хищнику вцепиться тебе в глотку, он это сделает. Этого никак не изменить. Неудивительно, что загнанный в угол зверек начинает тигра попросту ненавидеть. Виноват ли зверек в том, что омрачает свою душу злом? Ненавидит ли антилопа льва перед смертью? Мехмед наклоняется ко мне совсем близко, чем вызывает во мне новую волну ужаса и отвращения. Его шепот на самое ушко парализует абсолютно все тело, отвечая однозначно на поставленные ранее вопросы. Я все еще не могу его ненавидеть — только бояться. Позволять делать с собой все, что он хочет, или пытаться бежать. Другого не дано. — Лучше бы тебе и впрямь быть влюбленной в Аслана, — вкрадчивые интонации его шепота проникают в самую глубь моего сознания. Сбежать уже не удастся — Мехмед кладет одну из своих ладоней на мой пояс, явно обозначая то, что не позволит мне отстраниться. — А вот Влад… Это будет даже неинтересно. Более бесхребетного создания я в жизни не встречал. Бросить то, что от него останется, будет совсем не сложно, после того, как я прожую и выплюну этого мальчишку. Но ты не бойся, — он наконец отстраняется и заправляет украдкой прядь моих волос мне за ухо. — Я не стану больше применять грубую силу. Однажды ты проснешься и сама не заметишь, как уже стала моей. Единственная мысль, что остается на поверхности моего сознания — он блефовал все это время. Он прекрасно знает о нашей с Владом связи, и теперь ему угрожает. У меня словно темнеет что-то перед глазами. Я перестаю видеть перед собой расшитый камзол Мехмеда, не ощущаю больше его грубо-мускусный запах, не слышу пения птиц — лишь один его голос, который говорит о том, что он способен сделать с моим любимым. И буквально всей собой ощущаю, как кинжал оттягивает мне подол. Существует лишь оружие, что я уже незаметно сжимаю в ладони, проникнув в складки платья, и враг, что имеет неосторожность подобраться ко мне слишком близко. Виноват ли зверек?.. О, Аллах, отчего ты наделил его способностью испытывать подобное? Я никогда не чувствовала себя так плохо. Мне никогда не было так больно. Я стояла перед пропастью, готовая шагнуть туда, откуда пути назад уже не будет. Я была готова отдать невинность своей души в обмен за эту ненависть, ярость и черное, беспросветное стремление совершить самое ужасное зло из всех. Я и впрямь в то мгновение была готова убить. И я никогда себе этого не прощу. На деле же меня хватило лишь на то, чтобы вытащить кинжал и, держа его в дрожащих руках, провозиться слишком долго с тем, чтобы открыть — слишком хитрым оказался механизм складного лезвия. Мехмед, разумеется, заметил то, как я замерла. Словно скорпион, прежде чем ужалить. А когда, отстранившись, он увидел, что я сжимаю в руках клинок… Лучше бы он в ответ сам убил меня. Позвал бы стражу. Потребовал казнить. Но не это… Он попросту расхохотался. Я сидела, не шевелясь, лишь ожидая моих дальнейших действий. Меня слишком опустошила эта всепоглощающая ярость, что я испытала в одно мгновение. Безучастно наблюдала за тем, как Мехмед забирает клинок из моих рук, рассматривая рубиновую крошку на рукоятке в лучах солнечного света. — Не знал, что теперь в гареме девушкам разрешено иметь подобные вещицы, — все с тем же издевательским смехом в голосе продолжает говорить он. — И еще большим сюрпризом для меня стало то, что именно ты носишь такую с собой. Что так, Лале? Верно говорят — порой и в глубинах прозрачных чистых озер бьют ядовитые родники. Я даже закрываю глаза на мгновение. Мехмед. Он даже словами знает, куда ударить больнее. — Подумай на досуге вот о чем, мой милый, невинный ягненок, — мягко добавляет мужчина, поднимаясь со скамьи и пряча кинжал в карман. — Представь себе хаос, что возникнет, если правящая династия османов прервется. Войны беев, бесконечная раздробленность государства… Ты умная девушка, Лале. Моя смерть — худшее из того, что ты могла бы совершить. Если подумать — я отделалась более чем легко. Он не сделал мне больно, не унизил, не оскорбил, не сообщил страже о том, что я собиралась воспользоваться оружием… Собиралась ли? Смогла бы ты сделать это, Лале? Моя любовь к Владу говорит, что да. В это мгновение я понимаю, что, похоже, и впрямь готова ради него на все. Отдать чистоту своей души за эту любовь. Пренебречь всем, что для меня дорого и свято. Однажды мне придется платить за этот грех. Но пути назад уже нет. *** [1452г, Валахия, замок Рупия] …Кинжал падает из моих рук, со звоном ударяясь о каменный пол. Одни из последних мгновений моей жизни я отдаю тому, чтобы погрузиться в собственные воспоминания — и они становятся для меня отдушиной, сладким сном, подарком Бога. И вместе с тем — горьким напоминанием о том, что любой свет может существовать только лишь благодаря тьме. Меня не может долгое время привести в чувство никто. Быть может, это и избавляет меня от страшной участи — когда я прихожу в себя, я уже не слышу женских криков, хотя когда я только-только прикоснулась к рубиновому кинжалу, ими был полон весь замок. Криками истязаемых женщин, что раз за разом брали силой. Смогла бы я выдержать подобное? Пожалела бы о том, что не смогла расстаться с жизнью, когда встретила бы смерть от бесконечных издевательств над своим телом? Теперь это уже не важно. Не важно, потому что прихожу я в себя все в том же аду, в котором мне суждено было умереть. Глаза режет от дыма и грудь моментально сдавливает удушьем — отчего-то, несмотря на ужас пережитого, разум мой соображает в последние мгновения жизни совершенно ясно. Замок решили сжечь дотла. Я понимаю, что мои руки связаны — причем, в очень неестественной позе. Ноги не касаются земли — да и я смотрю на огонь словно бы свысока. Рядом со мной слышатся стоны и крики тех, кто еще не успел погибнуть. Одного короткого взгляда по сторонам хватает — тела всех, кто находился в замке Рупия, привязаны вдоль крепостной стены. Мне не нужно касаться убитых и раненых, чтобы понимать, каких страданий им стоили последние мгновения их жизни. Все кажется нереальным, словно моя душа уже отделилась от тела и я смотрю на происходящее со стороны, сверху — ведь я прежде лишь отдаленно слышала о подобной жестокости, о сожжении деревень, замков и тел поверженных врагов, о насилии над женщинами, убийстве детей и стариков, о насаживании солдат на кол и жестоких пытках ни в чем не повинных жителей… …Это все произошло и с моим домом. Домом, где я счастливо прожила со своим любимым лишь краткий миг. В ту секунду, когда огонь по частоколу добирается до моих ног, я стараюсь обратить, как и обещала, все свои молитвы к Господу лишь об одном: «Пусть он простит их. Пусть простит их всех».