Монстры, что страшнее тебя

♫ Loreena McKennitt - Marrakesh Night Market

...Что? Что?! Мгновение назад мне казалось, что я готова распрощаться с жизнью от счастья. Сбежать с ним на край света. Отдать всю себя полностью, без остатка, выжечь сердце этим всепоглощающим огнем любви, лишь за то, что Влад наконец сделал первый шаг. Совершил поступок, что дал мне понять — мои чувства взаимны. Это все, на что я втайне надеялась... Порой боясь себе самой в этом признаться. И что теперь? Когда я совершила немыслимое, он вдруг становится сам не свой, мрачнея, как никогда, и говорит мне — "уходи"?! — И не подумаю, — вдруг твердо отвечаю я, сама не ожидая от себя такой уверенности в голосе. И словно мало мне было его попыток прогнать меня, Влад вдруг резко вскакивает на ноги, как ошпаренный кипятком, словно я - прокаженная, или самое худшее, что могло с ним случиться в жизни. Смотрит на меня самым странным взглядом из всех… …И уходит сам. Какое-то время я просто сидела, в упор не видя ничего перед собой. В голове шумело, сердце колотилось, словно сумасшедшее, все еще не до конца осознавая того факта, что его буквально только что выбросили со скалы, разбив вдребезги. Я сама словно не желала видеть и понимать очевидного. В уме роились предположения о том, что все не так, как выглядит, что Влад не мог так поступить, что мне нужно снова найти объяснение его холодности и отчужденности. Просто у него тяжелый характер, и ему самому очень тяжело... Хватит. Надоело. Вскакиваю на ноги, всеми силами уговаривая себя не заплакать. Это недостойно тебя, Лале. Твои слезы обязательно заметят, будут расспросы... Лучше вообще никому не рассказывать о случившемся. С легкой долей непонимания, словно бы меня силком возвращают к реальности, осматриваю свои руки — точнее то, как сильно пальцы вцепились в платок и рукоятку кинжала, что оставил Влад. И что мне с этим делать... Что мне вообще теперь делать? Ноги сами понесли по памяти во дворец по знакомому маршруту, пока мои мысли были совершенно не здесь. Я прокручивала в голове момент поцелуя снова и снова — пытаясь понять, что могло пойти не так. Я же не глупая девушка, мне казалось, я не могу ошибаться в том, что наши чувства взаимны... Всегда оправдывала холодность Влада сдержанностью, ценила моменты проявления его симпатии, никогда и помыслить не могла, что мы с ним близки так же, как и с Асланом, с которым мы всегда были только друзьями. Я могла бы решить сейчас, что все, пора прекращать пустые мечты, отринуть надежды и принять раз и навсегда, что сам Влад видит во мне лишь друга Но тогда почему он поцеловал меня первым? Выть хотелось от ощущения безысходности. И я ведь даже поделиться ни с кем своими чувствами не могу... Кому я смогу доверить такое и не бояться предательства? В этом дворце у каждой стены есть уши. Мне хватает нагоняев и подозрений от Шахи-хатун, которая и так не шибко довольна моими постоянными прогулками в одиночестве... Даже поделись я с Сафие — все равно не была бы уверена, что мой секрет останется только между нами. Оттого мне еще паршивее, чем есть. Тяжело держать такой груз на сердце. Ведь обычно я всем-всем делилась с Владом. Только ему рассказывала о переживаниях и тяготах своей жизни. С Асланом тоже, конечно, но у него слишком взрывной характер — не на все мои слова он реагирует так, как должно. Он, поди, если узнает о том, что случилось, моментально примется кулаками размахивать, да в драку ринется, совершенно ничего не разбирая на своем пути... Впрочем, мысли о том, что Аслан хорошенько оттаскает Влада за шкирку, заставляют меня хоть немного улыбнуться. Я бы и сама, быть может, этому заморскому высокомерному принцу пощечину залепила. Если бы решимости хватило, конечно. А вместо этого буду лишь смиренно и с достоинством делать вид, что ничего не произошло, глотая горькие слезы еще на подходе к горлу. Возле лестницы, ведущей к моим покоям, меня останавливает Нулефер, заставляя едва-едва вздрогнуть от того, как резко кто-то вмешался в мои мысли. — Лале-хатун! Ее голос слишком взволнован, так что я сразу чую что-то неладное. Может, кто-то донес старшим по гарему, что я вернулась во дворец после захода солнца? Но ведь я была так осторожна... Да и кто мог бы подобное сделать? Меня здесь все любят. Никому бы и в голову не пришло доносить на племянницу султана, а сами калфы до того нерасторопны, что скорее солнце взойдет на западе, чем они смогут меня уличить в нарушении правил... В любом случае я стараюсь держать невозмутимое лицо и сохранять спокойствие. — Да, Нулефер? Ты что-то хотела? Уже поздно, я возвращаюсь в свою комнату… Девушка подходит ко мне совсем близко, обернувшись украдкой несколько раз по сторонам — явно желая убедиться в том, что нас никто не подслушивает. С каждым мгновением мне перестает нравиться происходящее все больше и больше. Еще не хватало невольно принимать участие в дворцовых интригах... — Меня просили вам это передать. И еще — было сказано, что никто знать не должен, Лале-хатун, — зашептала наложница, вкладывая мне в ладонь небольшой свиток пергамента. В ее глазах я читаю страх и явную надежду на то, что я не дам сбыться причине этого страха — а именно, сохраню все в секрете, как она и просит. Что же, за это можно и не переживать, болтать попусту языком никогда не входило в мои привычки, но все же это очень странно... Кому пришло бы в голову вот так, через девушку гарема, передавать мне письма? Ведь все, кого я знаю из тех, кто мог бы мне написать — Влад, Аслан или Сафие — мы виделись с ними каждый день и нужды в подобном совершенно не было. — Я никому не скажу, — вторя шепотом девушке, уверенно и твердо говорю я. — Но ты должна ответить мне, Нулефер — кто велел тебе передать мне это письмо? Хоть я всегда и стремилась избегать придворных интриг и тайн, все же научиться с годами искусству общения с остальными в гареме я сумела. Знала, что в такие моменты нужно говорить строго, уверенно и глядя оппоненту прямо в глаза. Обычная наложница не сможет мне отказать в просьбе, что звучит почти как приказ. Однако, именно это она почему-то и делает. Я понимаю, что девушка откажет, еще в ту секунду, когда вижу, что ее глаза еще сильнее округляются от страха. — Пожалуйста, Лале-хатун! Мне не велели говорить... Просто возьмите и все! Оставив меня наедине с обдумыванием происходящего, Нулефер, поклонившись, поспешила отправиться прочь. Я даже рта не успела раскрыть, глядя на то, как наложница скрывается за углом. Первое, что приходит мне в голову — еще раз убедиться в том, что за нами никто не подглядывал, а значит — не будет и после шпионить, стараясь разгадать секрет, который до сих пор не ясен даже мне. Ну и конечно же, второе — развернуть письмо, второпях вчитываясь в буквы. Стройная, изящная вязь чьего-то таинственного почерка заставляет мое сердце вздрогнуть.

"Я смею надеяться, что сумею однажды заслужить ваше прощение. Все, что я могу говорить в свое оправдание — поступить подобным образом меня заставила собственная гордость. Она — мое оружие против мира, я несу ее, словно меч, а отчужденность и высокомерие — мой щит. Мне претят любые привязанности, особенно с тех пор, как я оказался в этом ненавистном дворце. Но не вы, Лале. Вы - мой луч света, единственное хорошее и доброе, что со мной здесь случилось. Я бы хотел сказать больше, но при личной встрече, если вы удостоите меня ею завтра в полдень. Возле дворцовых конюшен, на заднем дворе — там никто не услышит нашего разговора, а сказать я хочу многое, ведь расстались мы в последний раз не лучшим образом. Боюсь, мое сердце окончательно очерствеет, если вы не придете."

Мне казалось, я забываю даже, как дышать. Сердце сперва заходится словно галопом, когда я понимаю, что письмо написано рукой Влада, а после — и вовсе словно останавливается. Не помня себя, я спешу наконец скорее вернуться в свои покои, предварительно спрятав пергамент во внутреннем кармане подола. Даже если Шахи-хатун, помогая мне готовиться ко сну, что-то заподозрит из-за моего слишком возбужденного состояния — мне все равно. Все, о чем я сейчас могу думать — это завтрашняя встреча. Как я вообще смогу уснуть? Как вытерплю завтра до полудня? А что если я не смогу улизнуть, пропущу встречу, и так и не узнаю, что хотел сказать мне Влад? Глупости, конечно — я всегда смогу его найти и поговорить позже, но ведь это... Это же ведь почти любовная встреча, верно? О, Аллах, прости мне мои мысли и неразумное поведение, но я не могу иначе. Я верю в то, что мы оба заслуживаем счастья, и я намерена за него бороться. В конце концов, дядя Мурад — султан, и его воля закон... Все, что мне нужно — это попытаться его убедить в том, что наша связь с Владом невинна, а любовь - сильна. Он не станет выдавать меня замуж против воли. А воля моя такова... О, даже мысленно произнести это страшно. Моя воля такова, что я желаю стать женой одного лишь Влада Бесараба Третьего, будущего господаря Валахии. Он ведь станет повелителем своей страны — иначе и быть не может, об этом даже идут разговоры. Сплошные домыслы, конечно... Но нужно быть совсем глупой, чтобы не понять, куда дует ветер. Наверное, Влад хочет поговорить со мной именно об этом и ни о чем другом. Скажет, что намерен сделать меня своей женой! О, Аллах, я же чувств лишусь в тот же момент! Но кау же хочется верить в то, что все у нас будет хорошо... ...С этими мыслями я засыпаю в тот вечер. С ними же и просыпаюсь наутро. Оказывается, что некоторые тайны хранить даже приятно. Мир словно заиграл для меня новыми красками с восходом солнца этого судьбоносного дня. Я знала что-то такое, о чем не догадывался никто, нечто прекрасное, бесценное и волнующее, и от этого чувства словно цветы внутри распускались, и бабочки начинали порхать. Если Шахи-хатун и заметила смену моего настроения, то, как сияли мои глаза и улыбка, то совсем не подала виду. Впрочем, я слишком хорошо ее знаю — эта надменно приподнятая бровь калфы говорит как раз о том, что она будет следить за мной более чем внимательно. Придется обращаться за помощью к Сафие. Та, разумеется, будет расспрашивать, в чем дело, но если я пообещаю раскрыть все свои секреты потом, ее это удовлетворит на какое-то время. Я прошу накрыть завтрак в саду — а после трапезы сообщаю калфам, что намерена прогуляться с Сафие-хатун до старого дома, где мы до самого обеда намерены заниматься рисованием и обсуждать древнеримскую литературу. Мало было девушек, что поддерживают подобную “скуку”, потому неудивительно, что нам позволили и впрямь остаться наедине, без лишних любопытных глаз и свидетелей. — Если мы разделимся и каждая незаметно для всех займется своим делом, я не стану противиться, — невзначай бросила я подруге, когда мы почти свернули на дорогу к старому домику. Огонек, что загорается в глазах дочери визиря, заставляет меня чуть расплыться в улыбке, которую я больше не сдерживаю. — Да, но... Лале, в чем причина? — Я позже обязательно все тебе расскажу, Сафие. У меня очень мало времени. Спешу... Уверена, тебе тоже есть куда спешить, не так ли? Она понимает меня без лишних слов — и крепко сжимает в торопливых объятиях. — Ну иди, иди, Сафие, — поторопила я подругу. — Времени и правда очень мало. На самом деле, по моим подсчетам, у меня оставалось еще с получаса времени, но ноги сами были готовы нести меня к месту свидания. Свидание... Мне до сих пор стыдливо произносить это слово даже в своей голове. Что изменилось? Мы ведь и раньше виделись с Владом, в последнее время все реже, конечно... Но все же. Вероятно, все дело в том, что мы наконец открыли друг другу истинные чувства. Что теперь друг другу больше, чем друзья... И встречи наши будут отнюдь не дружескими. Конечно, теперь возрастал и риск, что нас могут обвинить в чем-то очень плохом, заподозрить грех в наших намерениях... Будучи друзьями, мы совершенно не задумывались о подобном — потому что даже оснований для такого не было. Признание в чувствах все меняет. Мы теперь осознаем, что наши действия могут повлечь за собой последствия. Но ведь мы собираемся пожениться, верно? Иначе и быть не может! Значит, в моих делах и помыслах нет ничего греховного и постыдного?.. В подобных размышлениях я и сама не заметила, как дошла до конюшен и, стараясь не попасться на глаза слугам, вышла на задний двор. Из-за угла неторопливой поступью вышел великолепный конь, привлекший к себе абсолютно все мое внимание — белоснежный, чудесный, словно снег в редкий и особенно холодный зимний день. Солнце слепило прямо мне в лицо, потому, чтобы разглядеть лицо приблизившегося всадника, я невольно прикрываю лицо от лучей ладошкой, вглядываясь в фигуру богато одетого мужчины. Все происходит одновременно — он поприветствовал меня, а у меня подкашиваются колени от того, что я узнала его. — Лале, — короткий кивок головы и бархатный, низкий голос. Мехмед. Мехмед снова здесь. Тот, кого я так отчаянно боялась и не желала более видеть в этом дворце. Ненавидеть я не умела, но вот сжиматься внутренне в комочек от одной лишь мысли о нем я буду теперь до конца жизни. Почему он здесь? Ему доложили о нашей встрече с Владом? Что он сделал с ним? Почему он вообще вернулся после всего, что произошло? Неужели теперь, спустя полгода, султан Мурад простил своего сына?.. Изнутри меня поднимается самая настоящая паника. Когда Мехмед спешивается с коня, я невольно отступаю назад, совершенно не зная, что мне делать и говорить. — Лале... Я рад, что ты пришла. — он говорит это слишком спокойно и невозмутимо, что даже непривычно слышать. Это его письмо. Я только сейчас понимаю то, что вчерашнюю записку Нулефер мне передала именно от Мехмеда... И, кажется, теперь я окончательно пропала.